Песок и забвение

Ты медленно приходишь в сознание. Холодная вода обволакивает тело.. Солнце, ослепительное и безжалостное, прожигает веки, заставляя щуриться. Кашель вырывается из пересохшего горла, и ты выплевываешь горьковатую воду, смешанную с песком. Вокруг простирается бескрайнее море золотых дюн, а редкие пальмы склоняются к воде. Голова гудит, словно в нее вбили раскаленный гвоздь, а в висках отдается глухой, неровный стук.

Кто ты? Где ты?

Имя… оно ускользает, как рыба в мутной воде, мелькая серебристой чешуей и исчезая в глубине.

Лира…

Слово всплывает из ниоткуда, как щепка на волне. Лира. И есть имя. Но что дальше? Воспоминания – лишь осколки: каменные стены, шепот в темноте, всепоглощающий страх и… кровавый взгляд в кромешной тьме.

Девушка дрожит, мокрая, потерянная, словно выброшенная волной времени на берег, где ей не место.

Резкие крики на незнакомом языке заставляют ее вздрогнуть. Она поднимает голову и видит несколько людей в простых льняных одеждах стоят в отдалении, указывая на нее пальцами. Их лица искажены страхом и отвращением. Ее одежда – грубая, кожа слишком светлая, черты лица нездешние. Она – нарушение их привычного мира, зловещее знамение. Они осторожно приближаются, как к дикому зверю, держа в руках мотыги и палки. Один, пожилой, с татуировкой на плече. Говорит что-то резко, его голос дрожит. Они не понимают ее попыток заговорить.

Решение принято быстро: связать и вести. Куда? Страх сжимает горло. Они грубо хватают девушку за руки, связывая тростниковым волокном. Дорога сквозь пальмовую рощу, мимо глинобитных домов и любопытных, испуганных взглядов детей, кажется бесконечной.

Ее ведут к чему-то огромному, песчаного цвета, что возвышается над деревьями… храм.

Внутри царит полумрак, прохладный и тягучий, словно само время здесь замедлило ход. Воздух густой, пропитанный терпким ароматом ладана, масла и древнего камня. Высоченные колонны, испещренные загадочными символами, теряются в вышине, упираясь в потолок, расписанный звездами и ликами забытых богов.

Лира падает на колени перед массивным каменным возвышением, куда ее грубо толкнули охранники. Плиты под ней холодные, будто выточены изо льда, а не из песчаника. Вокруг – священники в белоснежных одеждах, их набедренные повязки из тончайшего льна отливают жемчужным блеском в тусклом свете факелов. Их лица – маски бесстрастия, но в глазах читается холодное презрение, будто она уже приговорена. Слова «нечистая», «дух», «проклятие» Лира улавливает интуитивно. Один, с лицом, изборожденным морщинами, словно высохшее русло реки, предлагает выбросить ее в пустыню – на растерзание шакалам. Другой, молодой, настаивает на вечном заточении в подземных темницах. Их голоса сливаются в угрожающий гул, и Лира чувствует, как сердце колотится в груди, как пойманная птица.

И тут… все замирают.

Воздух сгущается, становится тяжелым, как перед грозой. Даже пламя факелов замирает, не смея шелохнуться. Тени у колонн оживают, извиваясь, будто приветствуя незримого владыку. И тогда – сверху, со сводов, где царит вечная тьма, раздается голос.

Низкий. Бархатный. Пронизывающий до костей.

В нем – холодная насмешка и власть, перед которой даже камни склоняются в поклоне.

– Так… что за диковинную птицу занесло песчаной бурей в мои владения? – слова звучат на ее языке, и от этого становится еще страшнее.

Священники вжимаются в пол, как испуганные псы, их лбы касаются камня. Лира не решается поднять голову, но чувствует – Он здесь.

Фигура материализуется из воздуха, как мираж в раскаленной пустыне. Сначала – лишь силуэт, огромный, несоразмерный человеческому телу. Затем – детали.

Он прекрасен.

Высокий, могучего сложения, с кожей цвета закатного песка, будто впитавшего в себя жар тысячелетий. Его лицо – воплощение жестокой красоты: резкие скулы, губы, тронутые едва заметной усмешкой, и глаза...

Кровавые.

Яркие, как само солнце, но с вертикальными зрачками, горящими, как у хищника. Они светились изнутри золотым свечением, словно закат, пропитанный кровью. В них не было ничего человеческого – только древняя, неумолимая сила, смотревшая на мир с холодным любопытством.

Его волосы – пламя, ниспадающее по плечам медными волнами, будто сама пустыня вскипела в его крови, прикрытое маской. Чужой маской.

Не зверь, не человек – нечто среднее. Изогнутая морда, острые уши, то ли шакал, то ли гиена, то ли фенек – но больше, древнее, страшнее.

Он одет в набедренную повязку из шкуры неизвестного зверя, а на руках и шее – золото, холодное и бесчувственное, как его взгляд. В одной руке – скипетр, увенчанный символом, от которого у Лиры сводит желудок.

Он медленно обходит ее, как добычу, и каждый шаг отдается в висках глухим гулом. Его взгляд – физический вес, давящий на кожу, проникающий внутрь, будто он видит все: ее страх, ее прошлое, ее душу.

И Лира понимает.

Бог.

Она вспоминает изображения древних богов Египта, выцветшие фрески, полустертые имена. Этот – не Осирис, не Анубис, не Гор.

Сет.

Бог пустыни. Хаоса. Ярости.

И теперь он смотрит на нее.

– Чужеземка… дрожащая, мокрая, пахнущая страхом и… рекой забвения. Как же ты смеешь осквернять священный Нил своим нездешним присутствием?

Он останавливается прямо перед ней, наклоняясь так, что Лира чувствует исходящий от него жар пустыни, его маска – этот чужой, непостижимый лик – заполняет все ее поле зрения. Его золотой взгляд буравит ее, словно ища что-то внутри.

– Они говорят… – кивок в сторону трепещущих священников, которые все еще лежат ниц. – Что ты не помнишь. Ни себя, ни пути сюда, – его губы искривляются в ухмылке. – Интересно. Очень интересно.

Его палец с золотым кольцом касается ее лба. В этот момент в разуме Лиры, как удар молнии, вспыхивает образ: темный лабиринт, лязг костей, неуловимые шаги позади, и те самые кровавые глаза – полные безжалостного долга.

Лира вскрикивает, отшатываясь, ее тело содрогается от внезапной боли – не физической, а глубинной, словно кто-то вырвал из нее кусок памяти и сунул обратно, не следя за тем, как он встанет.

Сет выпрямляется. Его брови чуть приподнимаются в искреннем удивлении, играет едва уловимый интерес.

– О? – его голос теперь тише, но от этого только опаснее. – Что это было, пташка? Ты… видела что-то? Чувствуешь? – его проекция становится чуть плотнее, мощнее. – В тебе есть отголосок. Голос прошлого, запертый в клетке твоего слабого разума, – он издает тихий, похожий на рычание звук, что-то среднее между смехом и угрозой. – Но знай, чужеземка… Лира… – ее имя на его устах звучит как заклинание, заставляя содрогнуться. – Здесь твой страх – лишь начало музыки. Некоторые, – его взгляд становится отстраненным, смотрит сквозь стены храма вдаль, к чему-то невидимому. – Очень хотят вернуть то, что, как им кажется, принадлежит им же, – в уголках его губ играет тень улыбки. – Анубис не любит незавершенных дел.

Она – часть игры, в которую играют боги.

И Сет только что сделал свой ход.

Даже дыхание священников замерло – они не смели пошевелиться, пока Сет размышлял, медленно обводя Лиру своим хищным взглядом.

– Ты не просто заблудившаяся душа, – наконец произнес он. – Ты – беглец. И не от людей.

Его пальцы сжали скипетр, и на мгновение Лире показалось, что тени вокруг них шевельнулись, как живые.

– Анубис не охотится за простыми смертными. Он приходит только за теми, кто уже должен был умереть.

Лира почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.

– Я… не понимаю… – прошептала девушка, со страхом смотря на бога.

– О, понимаешь, – перебил он, и его голос стал мягким, почти ласковым, как у хищника, играющего с добычей. – Ты просто боишься признаться себе. Но твое тело помнит. Твой разум помнит.

Он снова приблизился, и на этот раз его рука скользнула вдоль ее щеки – прикосновение обжигало, как раскаленный песок.

– Ты умерла в том лабиринте. Ты должна была отправиться на суд Осириса. Но что-то… вырвало тебя из челюстей забвения. И теперь Анубис разгневан.

Лира зажмурилась, пытаясь отогнать нахлынувшие образы: тьму, холод, чужой шепот в ушах…

– Зачем вы мне это говорите? – тихо спросила она.

Сет рассмеялся – низко, глубоко, словно где-то вдали загремел гром.

– Потому что я любопытен, пташка. Мне интересно, что за сила вырвала тебя из рук Смерти. И еще…

Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее уха.

– …мне нравится воровать то, что принадлежит другим.

Эта хрупкая смертная – треснувший сосуд, из которого сочится свет древних тайн. Ее забывчивость лишь сыграет на руку. Чем меньше она помнит – тем податливее будет.

Сет всматривается в ее испуганные глаза, и улыбка медленно растекается на его лице.

– Весы… ах, так пес уже ступал по твоим снам? – он издает низкое ворчание, похожее на смех шакала. – Он всегда был педантичен. Любит аккуратность в вечном учете душ…

Внезапно его рука проносится куда-то сквозь – пространство – не касаясь, но холодный ветер пустыни бьет в лицо Лиры. Она инстинктивно вжимается в каменные плиты, зажмурившись.

– Забудь весы! Ты вырвалась. Выскользнула из его лап, как змея из старой кожи. И теперь… – он наклоняется, и его шепот обжигает ее ухо. – Тебе интереснее вспомнить, что было до лабиринта. До тьмы. До падения.

Его пальцы сжимают воздух перед лбом девушки – и в висках взрывается болью новый образ: женщина в серебряном одеянии стоит на берегу Нила, ее руки тянутся к небу, а вода расступается перед жезлом из черного обсидиана.

Сет резко одергивает руку, будто обжегся. В его глазах мелькает нечто большее, чем любопытство.

– Что ты носишь в себе, дитя? – он вдруг смеется, но в смехе слышится напряжение. – Неужели река забвения принесла мне потерянную жемчужину… перерождения?

Лира погружалась в пучину воспоминаний, как утопающий в зыбучих песках – чем сильнее сопротивлялась, тем глубже затягивало. Дрожь, сотрясавшая ее тело, была подобна тростнику на ветру, а взгляд – заблудившейся в песчаной буре птице. Она балансировала на лезвии между безумием и прозрением.

«Как забавно» – размышлял Сет, наблюдая, как в ее сознании всплывают обрывки былого. – «Эта нить памяти... тянется к чему-то теплому, родному. Смешные эти человеческие привязанности – хрупкие, как папирус, но въедаются в душу глубже, чем жреческие татуировки».

Лира судорожно хваталась за ускользающие образы, но они рассыпались сквозь пальцы, как древний пергамент, тронутый временем. Сет замер, зрачки его расширились до бездонных черных лун, впитывая каждую ее судорогу, каждый прерывистый вздох.

– Отец… – произнес он с непривычной медлительностью, пробуя на вкус, как незнакомый плод. – Прах и песок. Человеческие привязанности, они цепляются за душу, как колючки репейника, даже когда разум стерт.

Его глаза – два расплавленных золотых диска – приковали Лиру точнее любых цепей. Голос бога обрел стальные ноты:

– Забудь их! – как приказ. – Тот мир, те люди… они для тебя теперь лишь сон. Песок, унесенный Нилом. Здесь – твоя реальность. Твой страх, твоя боль… и твоя сила.

Его рука поднялась. Он провел пальцем в сантиметре от виска Лиры. И вновь – вспышка. Но не образ, а чувство. Невыразимая, древняя тяжесть, как будто под кожей пробуждается спящий вулкан.

– Тьма… изначальная, – он резко отпрянул, его лицо выдало нечто большее, надменность – потрясение. – Ты несешь в себе искру самого Апофиса? Хаос до творения?

Сет резко повернулся к священникам, его голос грянул, как удар:

– Вон! ВСЕ!

Священники бросились к выходу, спотыкаясь и падая. Когда гул их шагов стих, Сет обернулся к Лире. В его глазах горел странный огонь – смесь триумфа, опасной одержимости.

– Лира… ты не просто беглянка от Анубиса. Ты – искра, способная спалить этот устоявшийся мирок дотла, – он наклонился, и его шепот был похож на шипение. – Хочешь узнать, кто ты?

Лира смотрит с вопросом в глазах, хотя страшно напугана.

– Судьба преподнесла мне поистине царский подарок, – усмехнулся Сет. – Апофис… хаос изначальный. Тьма, что была до солнца. Хаос, который пожирает миры, чтобы дать рождение новым.

Его ладонь раскрыта перед лицом. На ней, из ничего, начинает клубиться черный дым, мерцающий изнутри темно-багровыми искрами. Он похож на живую тень, на сгусток первозданной ночи.

– Вот она… искра. Не Ра, не Осирис, не их ясный свет, – дым пульсирует в его руке, как сердце. – Это сила разрушения, которая очищает путь для новой. Сила, которой я… мы повелеваем.

Он сжимает кулак – дым исчезает с тихим шипением.

Лира отступает, дрожит и шепчет о доме. Слабый, разбитый человечек – совсем не то, что Сет ожидал от носительницы искры Апофиса. Разочарование гложет, как шакал кость. Он был готов к гневу, к прорыву силы… а получил лишь слезы.

– Я просто хочу домой… – прошептала она, и в ее голосе дрожала детская беспомощность.

Как будто у нее еще остался дом…

Ее мир поглотил лабиринт, а следы ведут прямо к Анубису. Она должна понять – здесь ее единственное спасение. Сет – ее единственный шанс.

Но ее слабость – опасна. Если Анубис почувствует ее смятение – сожрет душу, не моргнув.

«Когда тень пса лизнет пятки, она сама побежит в мои объятия. Пустыня не терпит сантиментов» – раздумывает Сет.

– Дом? – он засмеялся, и смех этот был похож на треск ломающихся костей. – Ты уже дома, дитя. Только еще не поняла этого.

Он шагнул к ней, и с каждым его движением по полу расползались трещины – тонкие, как паутина, но глубокие. Из них сочился черный дым.

– Ты думаешь, твой «дом» – это стены? Колыбельные матери? – он склонился, и его горячее дыхание обожгло ее щеку. – Нет. Твой дом – это тьма между звездами. Хаос, что был до богов. И он зовет тебя.

Лира зажмурилась, но было уже поздно – Сет коснулся ее висков, и мир рухнул.

Она падала.

Не вниз – а сквозь. Сквозь слои реальности, сквозь время, сквозь саму себя.

Перед ней проносились образы:

Женщина в серебряном одеянии – но теперь Лира видела ее лицо. Свое лицо, только старше. Мудрее. В ее руках – жезл, а вокруг... разверстая бездна, жаждущая поглотить мир.

Храм, но не этот – огромный, черный, из камня, которого нет в природе. В его центре – дыра в небо, и оттуда льется не свет, а тьма.

Тени, которые шепчут ее имя. Нет – титул: «Дочь Апофиса»

Лира вскрикнула и отпрянула. Пол обжигал ладони, но она не могла пошевелиться. Перед глазами все еще стоял тот черный храм.

– Теперь понимаешь? – голос Сета звучал откуда-то сверху, будто из самого неба. – Ты не просто беглянка. Ты – наследница.

Он схватил ее за подбородок, заставив поднять голову. Его глаза горели, как два солнца в пустыне.

– Анубис охотится за тобой не просто так. Он боится. Боится, что ты вспомнишь свое имя. Что ты откроешь врата, которые они запечатали.

Лира попыталась вырваться, но его хватка была железной.

– Я... я не хочу этого! – ее голос сорвался на крик. – Я не хочу твоей тьмы!

Сет замер. Затем... рассмеялся.

– О, милая глупышка, – он отпустил ее, и Лира рухнула на пол. – Ты думаешь, это мой выбор? Или твой?

Он сделал шаг назад, и вдруг тени вокруг них ожили – они тянулись к Лире, ласкали ее волосы, обвивали запястья, как давно потерянные любовники.

– Это твоя сущность. Ты можешь бежать от нее. Можешь дрожать. Но однажды...

Его голос стал шепотом, но каждое слово врезалось в мозг, как нож.

– ...тьма проснется. И тогда ты будешь благодарна, что я был рядом, чтобы научить тебя правильно ее использовать.

Где-то в глубине храма раздался вой – далекий, леденящий душу. Шакал. Или что-то похуже.

Сет повернул голову, прислушиваясь. Когда он снова посмотрел на Лиру, в его глазах читалось что-то странное – почти... жалость?

– Он близко. Скоро будет здесь.

Он протянул руку.

– Ты можешь остаться здесь. Дрожать. Ждать, пока Анубис не сорвет с тебя кожу, чтобы добраться до той искры, что прячется внутри.

Его пальцы сжались в кулак, и вдруг в воздухе вспыхнул портал – вихрь черного песка, сквозь который мерцали чужие звезды.

– Или... ты можешь шагнуть со мной. Узнать правду. Стать сильнее.

Его губы искривились в улыбке, но в этот раз в ней не было насмешки.

– Выбирай, Лира. Пока тьма не выбрала за тебя.

Лира рванула к выходу храма. Ее босые ноги скользили по каменным плитам, в висках стучала кровь, а в ушах звенело: Беги, беги, беги!

Смех Сета раскатился за спиной, эхом отражаясь от стен, будто сам храм издевался над ее страхом.

– Беги, Лира! Беги, пока можешь! – его улыбка исчезла, сменившись угрюмым выражением, а голос стал холодным. И он почти промурчал: – Пока твои ноги не вырвали с корнем.

Она выскочила во двор храма, где уже сгущались сумерки. Небо, еще недавно яростно-синее, теперь почернело, будто его затянули сажей. Воздух стал тяжелым, густым, пропитанным запахом тления.

И вой – он был ближе.

Где-то за спиной, в глубине храма, раздался лязг – словно массивные цепи ударились о камень.

Лира оглянулась.

Тени у колонн шевелились.

Не просто колыхались от ветра – тянулись к ней, как живые.