Петля и клинок 2

Тьма, поглотившая меня в кабинете, оказалась не пустотой. Я падал — нет, не падал, я плыл сквозь плотную, вязкую среду, которая не была ни воздухом, ни водой. Это было само время, сгустившееся до состояния прозрачного киселя, сквозь который все виделось будто сквозь матовое стекло.

Я не чувствовал своего тела. Не было ни рук, ни ног, ни боли. Только сознание — острое, ясное, неестественно чуткое. И вокруг меня со всех сторон текли картины.

Сначала я увидел Москву. Не ту, к которой привык за эти недели, — Москву, которая менялась, перестраивалась, пульсировала, как живой организм. Я смотрел на нее сверху, как птица, и каждое здание, улица и дом говорили мне о том, что было, что есть и что могло бы быть.

Вот особняк Волконских на Воздвиженке. Я узнал его по колоннам и гербу над воротами. В том будущем, которое открывалось передо мной, он стоял мрачный, запущенный, с заколоченными окнами. Двор зарос бурьяном, флигеля обветшали, и только ржавая табличка на воротах напоминала о том, кто здесь жил раньше. Я видел лица — старший Волконский, ссутулившийся, постаревший, бродил по пустым комнатам, перебирал какие-то бумаги, и пальцы его дрожали. Рядом с ним не было ни слуг, ни родных — только тишина и пыль.

Картина сменилась. Дом Трубецкого, напротив, хорошел. Прибавилось флигелей, над крышей засиял купол домовой церкви, в конюшнях стояли сытые лошади. По двору ходили слуги в новых ливреях, и сам князь Сергей принимал у крыльца гостей.

Гинцбург. Его банк на Тверской был полон народу, и от него расходились золотые нити, опутывающие полгорода. Генерал с орденом, чьего имени я так и не узнал, сидел в своем имении под Москвой, и лицо его было спокойным, довольным.

Оболенские, Зарецкие, и те, кто поддерживал Волконских, — их дома тускнели, съеживались, теряли этажи и былой лоск. Я видел молодого князя Оболенского, как он сидел в полупустой комнате, перебирал старые счета, лицо его было бледным, испуганным.

А потом я увидел наш дом. Он тоже менялся на глазах. Не тот облупленный особняк, в который я въехал после смерти отца, а дом, каким он был когда-то — с мезонином, с флигелями, с кованой оградой. По двору ходили кони. Я узнал Метеора, гладкого, холеного, и рядом с ним стоял еще один жеребец, гнедой, похожий на того, что был у отца. Алевтина Петровна, подтянутая и в новом платье, встречала у крыльца гостей, и среди них я узнал Струкова, и Трубецкого, и самого Гинцбурга, который снимал шляпу перед нашей дверью с неподдельным уважением.

Я хотел рассмотреть это видение подробнее, но картина дрогнула, и время потекло вспять. Я увидел себя — или не себя, а тень, силуэт, — стоящего на возвышении в Сенате. Голос мой, отдаленный, искаженный, произносил слова, которые я помнил:

— ...род Волконских на протяжении многих лет подделывал лицензии, подкупал чиновников, запугивал свидетелей...

Я видел, как бледнеет старший Волконский, как дергается младший, как лица сенаторов меняются от скепсиса к ужасу, а потом — к торжеству. Но это было прошлое. Я уже знал, чем оно кончится. Мне нужно было будущее.

Картины сменялись все быстрее. Я видел свадьбы, рождение ребенка, похороны. Я видел стареющего Игната, который сидел на завалинке, гладил пса и рассказывал внукам, как он работал на шахтах в молодости.

А потом все остановилось.

Я оказался на дороге. Это была не московская улица, не переулок, а широкая, пыльная дорога, уходящая к горизонту. Слева тянулся лес, справа — поле, и где-то вдали виднелись строения — застава, ворота, сторожка.

По дороге ехала карета. Я узнал ее и знал, кто в ней сидит. Не видел, но знал. Карета остановилась у заставы, и из нее вышел Женя.

Он был в походной форме, при шпаге, и лицо его было озабоченным, сосредоточенным. Он огляделся, кивнул часовому, достал какие-то бумаги. Все выглядело обыденно, спокойно — офицер возвращается на службу, проверка документов, минута-другая, и можно ехать дальше.

Я хотел окликнуть его, но голос не слушался, ноги не двигались. Я был здесь и не здесь, я был наблюдателем, запертым в стеклянном шаре, и мог только смотреть.

Из караулки вышли двое. Не в форме — в штатском. Один из них что-то сказал часовому, тот козырнул и отошел. Второй, тот, что был выше и шире в плечах, шагнул к Жене.

Я не слышал слов, но видел, как Женя напрягся, как рука его легла на эфес шпаги. Он что-то ответил, и в ответ первый, тот, что разговаривал с часовым, сделал резкий жест. Из-за караулки вышли еще двое.

Четверо против одного.

Я закричал. Я рвал голосовые связки, пытаясь докричаться до него, до них, до того, кто мог бы вмешаться. Но звука не было. Был только ветер, шелестевший в поле, и Женя, который выхватил шпагу и вступил в бой.

Он был хорош. Быстр, точен, движения его были отточены годами тренировок. Первый нападавший рухнул с рассеченным плечом, второй попятился, третий заколебался. Но четвертый, тот, что стоял в тени караулки, вдруг выхватил револьвер.

Я бросился к Жене — и на этот раз смог. Или не я, а та тень, тот силуэт, который был мной и не мной. Я рванулся вперед, сокращая расстояние, но меня словно держали невидимые веревки, и каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Я видел, как палец на спусковом крючке сжимается, как ствол поднимается, целясь в грудь. Грохот выстрела разорвал тишину.

Я не успел.

Женя качнулся, выронил шпагу и начал оседать на землю. Я видел, как кровь расползается по мундиру, как лицо его бледнеет, как глаза, широко открытые, смотрят в небо.

Я должен был добежать. Но невидимые веревки держали крепко.

Женя упал на колени, потом набок, свернулся калачиком, прижимая руки к груди. Нападавшие переглянулись, и тот, что с револьвером, шагнул к нему, будто хотел добить. Но второй, раненый, крикнул что-то, и они развернулись и побежали, скрываясь за караулкой, за воротами, в лесу.

Мой друг лежал в пыли, и кровь его медленно впитывалась в сухую землю. Я смотрел на него, и внутри меня что-то рвалось, но не могло вырваться наружу. Я был здесь, я был рядом, я видел все — и не мог помочь. Ничего не мог.

Мир вокруг таял, расплывался, исчезал. Дорога, лес, застава — все смывалось серой пеленой, и оставался только я, только он, только эта тяжесть в груди, которую нельзя было сбросить.

— Петля затягивается, — сказал кто-то за моей спиной.

Я не обернулся, узнав голос Хранителя.

— Это еще не случилось, — сказал я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Я могу это изменить.

— Можешь, — ответил он. — Но цена будет известна только тебе.

Я повернулся. Хранитель стоял в шаге от меня, в том же черном сюртуке, с тем же невозмутимым лицом. В глазах его не было ни угрозы, ни предупреждения. Только спокойное ожидание.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Ты узнаешь, когда придет время, — ответил он. — Если придет.

Он исчез. Мир вокруг окончательно растворился, и я провалился в темноту.

Но перед тем как тьма сомкнулась, я успел увидеть лицо Жени — бледное, спокойное, с закрытыми глазами. И понял: это будущее не станет настоящим. Я не позволю. Я найду способ. Успею!

***

Я открыл глаза.

Потолок в моей спальне был тем же самым — потемневшее дерево, трещина в углу, которую Алевтина Петровна заклеивала бумагой, и та до сих пор держалась, желтая, с выцветшими буквами. Свет за окном был утренним, серым, осенним, и где-то на кухне гремели кастрюли, звякала посуда, слышалось негромкое ворчание.

Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Ладони были сухими, но я помнил, как на них стыла кровь Жени. Помнил его лицо, его улыбку, его последние слова. Помнил каждую секунду, каждое мгновение того, что было — или что еще только должно было случиться?

Я сел на кровати, провел рукой по лицу. Пальцы дрожали, но не от страха — от напряжения, от той странной, чужой силы, которая все еще гудела где-то в груди, рядом с сердцем. Я сунул руку за пазуху — артефакт был на месте, теплый, пульсирующий, будто живой. Я не помнил, как положил его обратно, но он лежал там, и это было главным.

Сколько времени прошло?

Я огляделся. Свеча на тумбочке догорела почти дотла, оплывший воск застыл подсвечником. Одежда, в которой я был вчера, висела на стуле — сюртук, жилет, рубашка. На рукаве рубашки темнело пятно. Моя кровь? Кровь Жени? Я поднес к лицу — нет, это было вино, которое я пил после Сената с Розальевым, празднуя победу.

Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой, горькой. Победа, за которую придется платить. Победа, которая уже стоила другу жизни — или будет стоить, если я ничего не сделаю.

Встал, подошел к окну. Переулок был пуст. Фонарь у ворот догорел, и только серый рассвет разгонял предутренний сумрак. Никаких теней, никаких фигур в черных сюртуках. Только мокрая мостовая, с лужами, в которых отражалось бледное небо.

Я вернулся к кровати, сел, закрыл глаза. Воспоминания хлынули с новой силой — Сенат, выкрики Волконских, лица сенаторов, Струков с его тяжелой тростью, арест, тишина в зале, когда все кончилось. А потом — карета, Розальев, его смех, его слова: «Получилось, Мишель! Получилось!»

И Женя, умирающий у меня на руках.

Это было не сном. Я знал это так же твердо, как знал, что стою сейчас на полу своей спальни, чувствуя холод половиц под босыми ногами. Это было реальностью. Другой реальностью, той, что еще не случилась, но уже была назначена, уже ждала своего часа.

Я вспомнил слова Хранителя: «Петля держится на крови. Твоей крови. Пока ты жив, она будет затягиваться».

Значит, я был причиной. Я, моя победа, мое возвращение, мое упрямство — все это тянуло за собой невидимые нити, которые сжимались вокруг тех, кто был мне дорог. И если я ничего не сделаю, эти нити затянутся на шее Жени.

Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Нет. Этого не будет. Я не позволю. Я не знаю, как, не знаю, где искать этот проклятый разрыв, не знаю, как разорвать петлю, которая держится на моей крови. Но я найду. Я должен найти.

Я лег, укрылся одеялом, но сон не шел. Ворочался с боку на бок, сбрасывал одеяло, натягивал снова, слушал, как скрипят половицы в коридоре, как тикают часы в гостиной. И все время чувствовал на себе взгляды.

Хранители не появлялись в доме после того, как я бросился на младшего в кабинете. Но мне казалось, что они смотрят из каждого угла, из каждой тени, из каждой трещины в потолке. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в темноту за окном, ища знакомые силуэты, прислушиваюсь к шорохам, которые могли быть шагами. Паранойя? Или чутье, обострившееся после того, что я увидел между временами?

Заснул уже под утро, когда за окном начало светать, и сон был тяжелым, без сновидений, но и без отдыха.

Разбудил меня стук в дверь — осторожный, но настойчивый. И голос Алевтины Петровны:

— Михаил Александрович, вставайте. Уже завтрак на столе, а вы все спите.

Я открыл глаза, и первое, что я увидел, была трещина в потолке, заклеенная бумагой. Та же самая. Все то же самое.

— Иду, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я кричал всю ночь.

Встал, умылся холодной водой из рукомойника, оделся. В зеркале на меня смотрел бледный, осунувшийся человек с темными кругами под глазами.

В столовой пахло свежими блинами, топленым маслом, кофе. Алевтина Петровна хлопотала у самовара, и вид у нее был совсем другой, чем в первые дни после моего возвращения. Щеки порозовели, плечи распрямились, и даже платье, вечно серое и застиранное, сегодня было темно-синим, с белым воротничком.

— Садитесь, Мишенька, — сказала она, пододвигая тарелку. — Блины сегодня удались, Марфа старалась. И варенье малиновое, прошлогоднее, вы же любите.

Я сел, взял вилку. Есть не хотелось, но я заставил себя — силы понадобятся. Блины были и правда хороши, тонкие, кружевные, с хрустящими краями. Я полил их вареньем, откусил и вдруг почувствовал, как во рту пересохло, а к горлу подступил ком от воспоминаний.

Я отложил вилку, сделал глоток кофе. Кофе был крепким, горьким, и это помогло — горечь прочистила голову, прогнала наваждение.

— А где Игнат? — спросил я, чтобы отвлечься.

— В конюшне, — ответила Алевтина Петровна, садясь напротив. — С Метеором возится. Конь застоялся, говорит, выгулять бы его, а то совсем заскучал. Да и конюшню, говорит, надо бы перестроить, после того пожара стены ослабли.

— Перестроим, — сказал я. — Как только бумаги придут.

— Какие бумаги?

Я хотел ответить, но в этот момент в коридоре послышались шаги, и на пороге показался Игнат. Он был в той же старой куртке, в той же картузе, но лицо его, обычно хмурое, сегодня светилось чем-то, чего я давно не видел.

— Слышал, про коня говорите, — сказал он, присаживаясь на лавку у двери. — Метеор молодцом, зуб даю, лучший конь в Москве. А вот конюшню и правда надо. Я уж и смету прикинул, и доски заказал, только бы денег хватило.

— Хватит, — сказал я. — Я вчера в Сенате...

— Знаю, знаю, — он махнул рукой, и в этом жесте было что-то от прежнего Игната, того, что рубился с французами в двенадцатом. — Марфа с утра уже все растрезвонила. Победа, говорит, наша взяла. Волконских, говорит, под суд отдали. А я и не сомневался. Еще когда вашего батюшку хоронил, думал: выживет малый, не пропадет. И точно.

— Выжил, — усмехнулся я. — Еле-еле.

— А это главное, — он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону: — Я вот все думаю, Михаил Александрович, рудники-то наши, что на Урале. Их ведь теперь вернут?

— Должны, — ответил я. — Струков обещал. Документы уже готовят.

Игнат кивнул, и на лице его появилось выражение, которого я не видел никогда — не тоска, не грусть, а что-то далекое, почти забытое.

— Я там, на этих рудниках бывал, — сказал он тихо. — Как раз после войны пришел. Бригадир у нас был, Антип Силыч, царствие ему небесное. Говорил всегда: «Игнат, запомни, карагатон — он не простой камень. Он кровь земли. И кто его добывает, тот с самой землей в родстве состоит». Я тогда не верил, думал, старик чудит. А теперь гляжу — может, и прав был. Потому как вы, ваше сиятельство, с этим камнем как с родным. И он вас слушается. И земля наша, стало быть, к вам тянется.

Алевтина Петровна, слушавшая его с нарастающим беспокойством, вдруг всплеснула руками:

— Игнат, ты чего это? С утра пораньше о таких вещах? Человек завтракать сел, а ты ему про кровь земли.

— А что, — Игнат пожал плечами. — Правду говорю. Вы, барыня, в те годы не были, вы не видели. А я видел. И камень тот видел, когда его из шахты поднимали. Синий, с огнем внутри. И как его в особняк везли, под охраной, с молитвами. Говорили, тогда еще государь Михаил Федорович сам велел...

— Игнат! — Алевтина Петровна повысила голос, но в нем не было строгости, только тревога. — Хватит! Не время сейчас об этом.

Он замолчал, но я видел, как блестят его глаза, как он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Игнат, — спросил я. — Вы еще что-то знаете о тех рудниках? Что-то, чего нет в бумагах?

Он помялся, покосился на экономку, но та только рукой махнула — мол, говори уж.

— Знаю, — сказал он. — Только не знаю, верить ли. Старики рассказывали, что карагатон на наших шахтах особый. Не такой, как у других. С кровью рода связан. Потому Дюжевы и держались за него столько лет. Потому и Волконские так рвались. Не просто так камень, а ключ. К чему — не ведаю. Но ключ.

Я вспомнил письмо отца, которое нашел в тайнике. «Ключ в нашей крови. В его крови». И слова Хранителя: «Петля держится на твоей крови».

— Я понял, — сказал я. — Спасибо, Игнат.

Он кивнул, поднялся, вышел. Алевтина Петровна смотрела ему вслед, качала головой.

— Старый, а все туда же, — пробормотала она. — Все ему про рудники эти мерещатся.

— Может, и не мерещатся, — ответил я, отодвигая тарелку. — Может, он прав.

Она хотела что-то сказать, но в дверь позвонили. Два коротких, один долгий — условный сигнал, который мы придумали с Розальевым после покушений. Я встал, пошел открывать. На пороге стоял Андрей, тот самый, что командовал охраной, — красный от мороза, с мешком в руке.

— Ваше сиятельство, — он протянул мешок. — С утра принесли. Из Сената. Велели передать лично в руки.

Я взял мешок, распечатал. Внутри была папка — плотная, с сургучными печатями, с гербом императорской канцелярии. Я развернул, пробежал глазами первые строки.

Документы. Официальные, с подписями, с печатями, те самые, которые должны были вернуть Дюжевым земли, отнятые Волконскими. Первая бумага, которую Струков обещал оформить сразу после слушания.

Я стоял в прихожей, держа в руках папку, и чувствовал, как внутри все сжимается. Победа. Вот она, на плотной гербовой бумаге. Но за этой победой стояла тень умирающего Жени и Хранителей, наблюдающих из-за угла.

— Все в порядке, Андрей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Передайте Розальеву, что документы пришли. И что мне нужно с ним встретиться.

— Будет сделано, — он козырнул и ушел.

Я закрыл дверь, вернулся в столовую. Алевтина Петровна смотрела на папку с тревогой и надеждой.

— Что там, Мишенька?

— Земли возвращают, — ответил я. — Скоро все будет по-старому. А может, и лучше, чем по-старому.

Она перекрестилась, прошептала что-то, и в глазах ее стояли слезы. Я подошел, обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Все будет хорошо, — сказал я. — Вот увидите.

Но сам я не верил в эти слова. Слишком много я видел между временами. Слишком хорошо знал, что победа — это только начало.

Я прошел в кабинет, закрыл дверь, сел за стол. Разложил документы, перечитал каждую строку. Все было правильно: земли, рудники, права на добычу — все возвращалось роду Дюжевых. Формально я был теперь не просто наследником обнищавшего рода, а владельцем состояния, которое могло сравниться с самыми богатыми семьями Москвы.

Но радости не было.

Я смотрел на гербовые печати, на подписи сенаторов, на ровные строки казенного текста, и думал о другом. О том, что Хранители не отступили. Они просто сменили тактику. Раньше они угрожали, предупреждали, пытались запугать. Теперь они молчали, и это молчание было страшнее любых слов.

Потому что я знал: они ждут. Ждут, когда петля затянется окончательно. Ждут, когда я сделаю шаг, который приведет к смерти Жени. Ждут, чтобы посмотреть, что я буду делать.

А я не знал. Я не знал, как разорвать эту петлю, не знал, где искать разрыв, не знал, что от меня требуется. У меня были документы, земли, деньги — все, о чем я мечтал, когда только очнулся в этом мире. Но у меня не было ответа на главный вопрос.

Какая у меня роль во всем этом?

Я вспомнил слова отца из письма: «Ты сильнее, чем я. Ты справишься». Но отец не знал того, что знал я. Не знал, что его сын — не просто наследник древнего рода, а пешка в чужой игре. Игрушка, которую перемещают по доске времени, чтобы посмотреть, что получится.

Я сжал кулаки. Нет. Я не игрушка. Я не пешка. Я выбрал этот мир, выбрал эту жизнь, выбрал эту борьбу. И я найду способ разорвать петлю. Спасу Женю. Отвечу Хранителям.

Но для этого нужно время. И информация.

Я убрал документы в ящик стола, подошел к окну. В переулке было пусто. Только снег, выпавший за ночь, лежал на мостовой белым, нетронутым покрывалом.

Завтра. Завтра я начну. А сегодня — сегодня я просто попробую выжить.

Я усмехнулся собственной мысли. Выжить. Слово, которое стало моим девизом с того самого дня, как я очнулся в этом теле. Но теперь выжить было мало. Нужно было победить. По-настоящему. Окончательно. Чтобы никакие тени из углов не смотрели, чтобы никакие петли не затягивались на шеях тех, кого я люблю.

От автора

Мрачная история о человеке, которых борется с самим временем.