Петля и клинок

— А кто это у нас такой нарисовался? — прорезался в темноте нетрезвый голос. — Кыш отседова, пока я тебе башку не оторвал!

— От девушки отстаньте и уходите.

Голос мой был тверже, чем гранит на набережной, но внутри бушевала буря: трое на одного! Девушку я не считаю, — она тряслась словно осиновый лист и вряд ли могла помочь.

Дернул ее себе за спину, а вот сказать, чтобы она убежала, уже не успел — не хотел упускать из виду никого из пьяной троицы.

— А чего эт мы должны уходить-то?! — набычился один из них. — Мы первые эту бабу приметили, она нам понравилась! А ты иди, куда шел!

Еще и разглядеть их толком не получалось, фонари через раз горели, да и те были за углом дома. Приходилось довольствоваться светом из окон.

Я продолжал стоять, мягко подталкивая незнакомку вбок, мол, беги, дура! Но она вцепилась в мою куртку, словно кроме нее, в мире ничего не существовало. Главное, чтобы от испуга мне своими каблуками ботинки не продырявила и карманы не оторвала.

— Хоп! — вдруг крикнуло одно из тел, что хуже всего стояло на ногах. — Смотри, че есть!

Тускло сверкнуло лезвие дешевого ножа. Такой упадет да рассыплется, но в руках нетрезвого идиота мог и серьезно ранить.

— А, глянь на него! Даже не дернулся! — загоготал первый. — Не боисся?! Бабу защищаешь?!

Больше ждать не было смысла и, не говоря ни слова, я резко подался вперед и врезал ему кулаком в челюсть. Хозяин челюсти взвыл, отступил на шаг и плюхнулся в лужу, костеря меня и весь мир в целом звучными эпитетами. Нож выпал из его руки и со глухим стуком упал на асфальт.

Отдача от удара прошлась по всей руке незнакомым ощущением, но времени думать об этом не было. Двое оставшихся замерли на секунду, явно не ожидая от меня такой прыти, и напряглись. Но их секундного замешательства мне хватило.

— Беги! Кричи! — рявкнул я девушке через плечо и рванулся в сторону того, что ближе.

Принцип был прост: бей первым, бей по тому, кто опаснее. Враг хоть и был пьян и неустойчив, но его размеры, — широкие плечи и рост, — делало его главной угрозой.

Мой рывок был резким и низким, не на поражение, а на сбивание с ног. Я влетел в него плечом в живот, прежде чем он успел взмахнуть рукой. Мы оба рухнули на асфальт. Воздух с хрипом вырвался из его легких, а зубы звучно клацнули.

— Пацаны! Наших бьют! — заорал третий, самый пьяный, и неуклюже бросился на меня.

Я пытался встать, оттолкнув от себя захлебывающегося кашлем здоровяка, но не успел. Удар ботинком пришелся точно под ребра. Боль, острая и горячая, пронзила все тело, заставив меня скривиться. Я откатился, пытаясь погасить инерцию, и тут же встал на колено. В глазах потемнело от адреналина и боли.

— Герой до последнего, да?! И все ради бабы! — еле ворочая языком, сказал третий, шагая в мою сторону.

Его друг, тот, что сидел в луже, уже поднялся и, хромая, шел на помощь.

Краем глаза я увидел, как девушка метнулась к тому месту, куда упал нож.

“Отбрось его подальше, дура!” — мелькнуло в голове.

Но вместо того чтобы схватить оружие и убежать, она застыла в нерешительности, глядя на нас, но не на нож. Не увидела, что ли?

Это замешательство стало роковым. Парень из лужи, проходя мимо нее, рывком выхватил нож из-под ее ног. Его глаза, мутные от хмеля, теперь горели животной злобой.

— Я те щас, сука, распишу! — завыл он, шатаясь, но со смертоносным лезвием в руке.

Остальные тоже не зевали. Я отскочил от очередного пинка третьего, почувствовав, как спину обжигает град ударов от второго. Они окружили меня. Я бил наотмашь, пытаясь создать пространство, но сил уже не хватало. Дыхание стало прерывистым, в боку ныло. Зря не ходил в зал, а ведь была возможность-то!

И тут первый сделал выпад. Не красивый удар, а пьяный, нелепый тычок снизу вверх. Я увидел вспышку тусклого металла и инстинктивно дернулся в сторону. Острая, холодная полоса прошла по моему боку, скользнув по куртке.

“Пронесло”, — успел подумать я.

Но боль не пришла сразу. Пришло ощущение странной, леденящей пустоты где-то внизу живота. Я посмотрел вниз. Рукоять дешевого, с оранжевой пластмассовой ручкой ножа торчала из меня, чуть левее центра. Он воткнулся и остался там.

Пока нутро не начало гореть, я успел ударить еще два раза. А потом из мира ушли все звуки. Крики, ругань, даже собственное тяжелое дыхание — все заглушил нарастающий, монотонный гул в ушах. Я попятился, уперся спиной в холодную стену дома. Рука сама потянулась к рукояти, но не стала ее выдергивать. Где-то в глубине памяти всплыла обрывочная мысль: не трогать.

Пьяная троица замерла, внезапно протрезвев от увиденного. Даже тот, что нанес удар, смотрел на свою окровавленную руку с тупым ужасом.

— Ты... ты чего сделал-то, дурак? — сипло прошептал третий. — Ходу! Ходу!

Я медленно сполз по стене, роняя черные капли крови. Она быстро пропитала рубашку, и пятно с каждой секундой становилось все больше. Асфальт подо мной стал неожиданно мягким. С чего вдруг?

Взгляд нашел девушку. Она стояла все там же с руками, прижатыми ко рту, глаза огромные, полные неподдельного ужаса. Не того испуга, что был минуту назад, а настоящего, леденящего, перед лицом необратимого. Она даже не побежала. Не позвала на помощь. Просто смотрела.

“И ради чего?” — вяло подумал я.

Перед глазами мелькнула вся моя жизнь, пыльная, одинокая и совершенно бессмысленная. Если бы я мог хоть что-то изменить!

Это желание огнем прошлось по венам, немного прояснив голову.

Я попытался подняться, но сил хватило, чтобы только протянуть к незнакомке руку. Но вместо помощи она вдруг сорвалась на бег и скрылась за аркой между домами.

Тьма на краю зрения сомкнулась, мягкая и непроглядная, поглощая последние огоньки далеких фонарей, звук отдаленного гудка машины и кривобокий разноцветный домик в центре двора.

А пото боль ушла. Осталась только холодная стена за спиной и тишина, наступающая изнутри.

В следующее мгновение меня затянула чавкающая темнота, и я умер.

***

Сознание приходило рывками.

Чернота исчезла, холод больше не ломил мои кости, только голова... Голова раскалывалась, словно внутри поселился безумный оркестр, играющий невпопад всем что под руку подвернулось.

Крики, стуки, рев и низкий, вибрирующий звук, пробирающий до печенок. Он раздавался совсем недалеко, почти над самым ухом. В нем не было ничего мелодичного, лишь звериный вой, разрывающий мой череп изнутри.

Или снаружи?

Не открывая глаза, я попробовал сосредоточиться на своих ощущениях. Помнил еще, как из бока торчал нож, но сейчас я его не чувствовал. Может, все-таки в больнице? Может, незнакомка успела вызвать помощь?

По ушам ударила нестройная волна голосов десяток глоток. Слов не разобрать, но я уловил отчетливые интонации гнева, страха и странного, пронзительно острого напряжения. Сразу же к ним добавились глухие удары обо что-то твердое. Будто кто-то решил топором дрова нарубить.

Это уж точно никакая ни больница!

Я открыл глаза и удивленно уставился на сухой песок. Моргнув несколько раз, понял, что сижу ничком на пыльной земле, вытоптанной сотнями сапог и... коней?

Не понял?! Я же только что был в проулке, истекал кровью и видел только двор между домами. Почему я не в больнице?!

Теперь все это заменила какофония звуков. И не только их!

Запахи! Дикая смесь кислого пота, подкопченной кожи и чего-то медного, оседающего на языке неприятным осадком.

Постепенно я начал чувствовать все тело, особенно руку, которой что-то сжимала. Сил едва хватило, чтобы повернуть гудящую голову.

Топор?!

Пальцы крепко держали темное дерево рукояти. Оно было странного цвета, темно-багрового цвета, а на лезвии расползались красные разводы.

Кровь!

Сердце глухо стукнулось о ребра, заставляя адреналин быстрее бежать по венам и проясняя сознание.

“Какого?!” — у меня не хватило слов, чтобы выругаться как следует.

Мозг категорически отказывался верить в то, что видели глаза, что слышали уши, что чуял нос.

Но это было. Со мной. Прямо сейчас.

Снова раздался низкий рев рога, он перекрыл все звуки, я огляделся и с ужасом понял, что нахожусь на поле какой-то безумной битвы.

Мимо неслись люди, бородатые, грязные, с перекошенными лицами. Но главное было не это. Их доспехи. Не латные, как в музее, а из отдельных, словно наспех нацепленных частей: стальная чашка-колпак на колене, потрепанный нагрудник, поверх стеганки, железные наручи на запястьях. Очень знакомые, я их уже видел. Где?

Я узнал.

Это была не больница, не репетиция ролевки, и даже не картинки из учебника. Это было настоящим из плоти, крови и грязи началом пятнадцатого века.

— Вставай, раб божий! — раздалось у самого уха, обрывая мысль, а на плечо легла тяжелая рука. — Вставай! Черти наступают! За Новгород!

Слова были странными, архаичными, но смысл долетел до мозга в мгновение ока, обухом ударив по голове.

И в моих руках было оружие, чтобы ответить на этот зов.

Ужас и невероятное, пьянящее узнавание смешались во мне единым леденящим спазмом.

Я попал в прошлое.

Резкий рывок за кафтан. И вот я уже на ногах, и меня уносило вперед вместе с безумной толпой защитников Новгорода. Святое небо! Сколько я книг читал про это!

Нет, мне это снилось! Я же едва не умер! В коме!

Не настоящее!

Последнее хотелось выкрикнуть, но удар плечом соратника быстро выбил из меня эти мысли. Здесь и сейчас я, как и все, бежал навстречу врагу, уверенно держа в руке тяжелый топор.

Сердце стучало в груди молотом, голова не соображала, но азарт битвы, запах крови и крики товарищей по оружию, вдруг пробудили во мне давно спящее желание. Желание побеждать!

С этими мыслями, одними на всех, мы сбились в тесную толпу, чтобы встретить врага — стену из железа, воя и чужой, гортанной речи.

Между головами стоящих впереди я сперва увидел не людей, а сталь. Затем заметил и ряды щитов — высоких, в рост человека, с грубо намалеванными черными крестами. Из-за них торчали наконечники длинных копий. А поверх щитов — шлемы. Не открытые восточные мисюрки, как у многих наших, а тяжелые горшковые шлемы с узкими прорезями для глаз. Они чудились мне безликими железными статуями, восставшими из-под земли.

Тевтонцы.

Мозг, забитый паникой и жаждой крови, выдал спасительную справку: “Орденские братья. Пехота. Латы на кольчуге, щит-павеза...”

Но думать было некогда. Нас плотнее сбили в тесные ряды и толкали вперед. Кто-то сбоку решил стать первым и с диким воплем рубанул топором по щиту. Я услышал лишь оглушительный треск расколотого дерева и ответный рев.

Щит рухнул, и за ним мелькнуло лицо врага — бледное, испуганное, с безусым ртом, раскрытым в крике. Совсем еще молодой, а уже бьется со всеми.

Эта сцена внезапно включила во мне какой-то древний, забытый всеми инстинкт, про который я и сам и не знал, живя среди бетонных джунглей.

И мы пошли в атаку.

Мое тело двигалось само. Я не рубал — я бил. Коротким, тычковым ударом, будто работал кувалдой на стройке. Неумело, зато от всей души. Обух топора пришелся по железному наличнику шлема.

Дзынь!

Отдача болезненно отозвалась в запястьях. "Рыцарь" захрипел, отшатнулся, и я, уже на автомате, дернул топор на себя, зацепив им за край щита, сбивая врагу защиту.

Следующий удар — уже лезвием, в открытое плечо, где кольчуга расходилась подмышкой. Неглубоко, но достаточно, чтобы теплая кровь брызнула мне в лицо. Противник рухнул с коротким стоном и затих.

Я убил первого человека. Врага. Тевтонца.

Не было тошноты. Не было ужаса. Был лишь леденящий, ясный азарт. Я узнал этот момент! Не лично, конечно, но из хроник, книг, из археологических отчетов!

Это была битва под чем-то там, у стен... Детали спутались, но одна вспыхнула ярче солнца: мы выиграем. Русские полки разобьют этих железных "псов-рыцарей".

Эту битву мы выиграем!

— Держись, брате! Не пущай! — кто-то крикнул рядом, и это "брате" прозвучало как высшая награда.

Я рванулся вперед, увлекая за собой других, чувствуя, как рождается нечто большее, чем страх — ярость защитника.

И когда очередной враг упал в грязь, я поднял голову и увидел их.

Не бесконечный ряд пехоты, нет. За кольцом щитов на зеленом пригорке стояла группа всадников.

Щурясь, я разглядел полный пластинчатый доспех, с блестящими от солнца латами, закрытые забрала шлемов-саладов. На плащах, что трепал ветер, алели нашивки — уже знакомый мне черный крест, но на белом поле. Всадники стояли неподвижно, как идолы из стали. Их время еще не пришло.

Рыцари. Настоящие. Опасные.

Мое сердце екнуло от восторга историка и ужаса солдата одновременно. Выжить бы!

Вдруг толпа передо мной расступилась. Кто-то мощно отталкивал людей плечом, прокладывая себе путь. Радостный гул прошелся по нашим рядам. Сам воевода пожаловал! Его доспех был побогаче — кольчуга со стальными наплечниками, шлем с бармицей, лицо, испещренное шрамами и яростью.

Выкрикнув несколько ободряющих слов, добавив к ним пару приказов, он вдруг посмотрел на меня. И ярость боя в его взгляде неожиданно сменилась чем-то иным. Шоком. Непониманием. Узнаванием?

Он шагнул ко мне так близко, что я почувствовал кислый запах его пота и терпкий — коня.

Глаза воеводы, серые и острые, как шило, впились в мои. А потом он начал говорить:

— Странник. Здесь не твое время. Ты сломал петлю.

Не крикнул. Произнес тихо, сквозь скрежет битвы, но каждое слово прозвучало громче любого грома.

В один миг меня приморозило к земле, пройдясь по спине противными змейками.

Что? Кто он? Как он может...?

— Воевода, берегись! — кто-то взревел справа.

На нас летел новый вал немецкой пехоты. Воеводу грубо отдернули за плащ, а меня чья-то крепкая рука схватила за кафтан и потащила прочь, в самое пекло новой свалки.

— С нами, удалец! Не зевай! — кричал мой спаситель.

И я, оглушенный словами воеводы, машинально бросился в бой. Рубился, отбивался, двигался в такт этой адской кадрили. Радость от воспоминания о победе еще горела внутри, но ее уже начал отравлять холодный яд голоса воеводы.

"Не твое время".

Спустя бесконечное количество времени битва, как и день, начала подходить к концу. Черные кресты дрогнули, попятились. И вот уже наши рога грохнули победным ревом.

Я, едва держась на ногах, заляпанных кровью, пылью и чем-то еще, стоял, опираясь на найденное копье. Топор я где-то умудрился потерять. Или он застрял в каком-то доспехе. Не помню. Не знаю. Не хочу вспоминать!

В эти спокойные несколько минут я просто хотел перевести дух, осознать все происходящее, принять эту новую реальность и тот факт, что я попал в прошлое.

И вместе с шоком и дикой усталостью я чувствовал нечто новое для себя — дикую, первобытную гордость. Я выжил. И был частью этого.

А потом время вдруг остановилось. Очень знакомо остановилось.

Не для всех, конечно. Но для меня — да. Весь грохот мира вдруг стих, опустившись на меня плотной тишиной. Звуки исчезли.

Удар!

Прямо в грудь, выбив воздух из легких. Не больно, словно здоровяк с силой толкнул кулаком в бронежилет. Но на мне-то кафтан!

Я удивленно посмотрел вниз.

Из моей груди, сразу над сердцем, торчало оперение. Яркое, гладкое и почему-то грязное от чьих-то пальцев.

Стрела. Тевтонская, короткая и толстая, явно, что из арбалета. Видел такие сотни раз на картинках. Но от этого знания мне легче не стало.

Запоздало пришла мысль, что я даже не услышал ее свиста.

Я машинально накрыл ее ладонью, давя на грудь. Кафтан быстро темнел, между пальцами проступили красные пятна. Судорожно вздохнул, но воздух не шел.

Потом пришла боль. Резкая, горячая, пульсирующая и одуряющая. В горло хлынула теплая, соленая кровь, и я захрипел.

“Да как так-то?” — мелькнуло на краю сознания.

Умер в глупой стычке с пьяницами, появился в прошлом, бился с тевтонцами и... Снова смерть?

Вопросы внезапно кончились, голова опустела, и я пошатнулся. Копье выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим стуком упало в грязь.

Поле, крики, небо — все задрожало, размылось и начало уплывать.

Ноги подкосились, я попытался удержаться, но упал на одно колено. Последним, что я увидел, было лицо того самого бородача, что поднял меня в самом начале. Он что-то кричал, тряс меня за плечо, до хруста прижимал мою руку к стреле. Но я уже не слышал, ощущая только всепоглощающую боль.

Глаза бородача были полны не ужаса, а какой-то странной, почти ритуальной скорби. Как будто он... ожидал этого. Знал, что так будет. И вот оно случилось.

Потом наступила тьма, и в ней ничего не было. Даже мыслей о том, что эту битву мы выиграем.