Петля Нестерова 1915

Утро начиналось не с рассвета, а с сырости. Туман лежал низко, вязко, как плохо вымешанная глина, и не хотел подниматься. Поле за аэродромом исчезало через двадцать шагов; дальше — только молочная пустота. В такие утра не летали, но именно в такие утра чаще всего собирались комиссии.

Нестеров стоял у ангара, держа в руках сложенный лист. Бумага уже напиталась влагой и стала мягкой, как тряпка. Он не читал её — знал наизусть. Пункты, подпункты, аккуратные формулировки. «В целях единообразия…», «во избежание самочинных действий…», «принимая во внимание опыт прошедших месяцев…». Опыт прошедших месяцев сидел сейчас в палатке у края поля, кашлял и ждал разрешения выйти на построение.

— Не смотри на них так, — сказал Белецкий, подходя сбоку. — Они этого не любят.

— Я не на них смотрю.

— Тем хуже. Они любят, когда на них смотрят.

Из тумана вынырнули фигуры. Два штабных офицера в чистых шинелях, капитан-инструктор старой школы, которого Нестеров знал ещё по Киеву, и человек в очках — тот самый «переводчик», присланный из тыла. Он шёл, прижимая к груди папку, будто в ней было что-то живое и хрупкое.

— Начнём, — сказал старший из штабных, не здороваясь. — Время.

Построение получилось неровным. Лётчики стояли молча, кто-то переминался, кто-то смотрел в землю. Молодой пилот, идеальный по всем бумагам, держался прямо, словно на смотре. Его сапоги были начищены так, что в них отражался серый свет утра.

— По итогам прошедшего периода, — начал штабной, — вводятся обязательные правила взлёта и набора высоты. Все отступления считаются нарушением.

Нестеров почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал эти правила. Он сам их диктовал — сначала устно, потом на клочках бумаги, потом позволил переписать «для удобства». Теперь они вернулись к нему, ровные, отполированные, без оговорок.

— Вопросы есть? — спросил штабной.

Механик, стоявший сбоку, шагнул вперёд, но остановился, наткнувшись на взгляд Белецкого. Молчание затянулось.

— Хорошо, — сказал штабной. — Тогда к практике.

Первым вывели молодого пилота. Машина была подготовлена безукоризненно. Механик работал быстро, но глаза у него были настороженные, будто он ждал удара.

— По инструкции, — напомнил капитан-инструктор. — Без самодеятельности.

Нестеров хотел сказать что-то — не возразить, а предупредить. Про ветер, который менялся здесь внезапно. Про туман, который мог обмануть глаз. Но слова застряли. Всё это уже было в бумаге, только не так, не живо.

Мотор завёлся. Шум разрезал туман, сделал его плотнее. Самолёт побежал по полю, поднялся — ровно, красиво, как на рисунке. Набор высоты шёл по схеме. Несколько секунд всё было правильно.

Потом машина дрогнула. Не резко — будто задумалась. Нестеров увидел это сразу. Штабные — нет.

— Держит, — сказал кто-то.

Порыв ветра пришёл сбоку. Самолёт качнуло. По инструкции пилот должен был продолжать набор. Он продолжил.

Дальше было недолго. Удар о землю вышел глухим, без взрыва. Туман сомкнулся, словно ничего и не было.

Бежать не пришлось — шли. Быстро, но не бегом. Медик оказался рядом первым. Он работал молча, привычно. Через минуту выпрямился и снял фуражку.

Никто не сказал ни слова. Штабной кашлянул.

— Зафиксируем, — произнёс он. — Причины будут установлены.

Нестеров смотрел на разбитую машину и понимал: причины уже установлены. Они лежали в папке у человека в очках. Там же, где его слова, выпрямленные и обескровленные.

— Летать сегодня не будут, — сказал он наконец.

— Это не вам решать, — ответил штабной.

— Это мне решать, — повторил Нестеров тише. — Пока я здесь.

Белецкий положил руку ему на локоть. Не удерживая — предупреждая.

— Мы обсудим, — сказал Поливанов, появляясь из тумана, словно он всегда был рядом. — Позже.

Позже оказалось палаткой, сырым столом и бумагами. Человек в очках писал быстро, почти не глядя.

— Вы понимаете, — говорил он, — что без формализации мы не сможем масштабировать опыт?

— Понимаю, — ответил Нестеров. — И понимаю цену.

— Цена войны, — мягко поправил тот.

Нестеров промолчал. Цена войны лежала сейчас за туманом, накрытая брезентом.

Он вдруг отчётливо понял, что столкнулся не с чьей-то глупостью и не с жестокостью. Он столкнулся с канцелярией. Бумага не хотела смерти — она просто не умела чувствовать момент. Она требовала повторяемости, а воздух повторяться не собирался. В этом и была главная несовместимость: не между людьми, а между живым и оформленным.

Ещё утром ему казалось, что спор идёт о методах обучения, о пределах инициативы, о том, как правильно передавать опыт. Теперь стало ясно: спор был о власти над решением. Кто именно решает в критическую секунду — человек в кабине или строка в документе. И пока этот вопрос оставался без ответа, каждая новая инструкция превращалась в отсроченную аварию.

Когда они вышли, туман начал рассеиваться. Поле показалось целиком — пустое, исчерченное следами колёс. Лётчики разошлись молча. Кто-то сегодня не полетит никогда. Кого-то завтра заставят лететь по бумаге.

Нестеров остался один у ангара. Он знал: с этого утра его будут слушать внимательнее. И именно с этого утра — меньше спрашивать.