Петрович и другие истории

1. Тень

В коридоре снова промелькнула какая-то тень. Будто серая кошка пробежала. Вот только не было в доме никаких кошек…

Петрович, не двигаясь и делая вид, что продолжает читать книгу, скосил глаза и принялся наблюдать. Ну не может же быть, что уже в который раз померещилось? Он ведь ещё не сошёл с ума?

А если не померещилось, то что это было?

Прождав пару минут и ничего не заметив, Петрович разочарованно вернулся к книге, но текст рассыпался на калейдоскоп слов, как высохший на солнце замок из песка.

Петрович посмотрел на часы: всего-то четвёртый час дня. Обед уже закончился, до ужина ещё далеко, и чем заняться, непонятно… Пойти, что ли, чайку попить.

На кухне Петрович поставил чайник и посмотрел в окно. Клён напротив покорно мок под дождём. Редкие прохожие пытались прикрыться зонтиками, но ветер хулиганил, вырывая их из рук. Выходить из дома в такую погоду совсем не хотелось. Да и куда выходить? Разве что в магазин, но еды пока хватает.

— Лето кончилось… — вслух сказал Петрович. — Да и жизнь тоже…

Он с тоской оглядел знакомую кухоньку. Два на два метра, зато можно, не вставая из-за стола, дотянуться и до плиты, и до раковины. И на двоих тут места вполне хватало, а вот одному внезапно стало тесно. И как-то душно… Сердце заколотилось. Перед глазами поплыло.

Петрович на ощупь опустился на табуретку. Где-то тут на столе должен быть валидол, он всегда под рукой на всякий случай. Петрович протянул руку — и в ладони сразу оказался блистер. Привычным движением Петрович достал таблетку и положил её под язык.

Через пару минут его отпустило, в голове прояснилось, хотя в висках ещё стучало.

И тут Петрович увидел два глаза! Они смотрели прямо на него из щели между столешницей и нижним краем подоконника.

Петрович, не мигая и не отводя взгляд, пригнулся поближе к глазам. Страха он не испытывал: чего ему бояться? Смерть его больше не пугала.

Глаза заморгали, взгляд неведомого существа заметался — явно в поисках выхода.

— Да ладно уже, вылезай! — сказал Петрович. — Чего прячешься? Я давно тебя замечаю.

Существо вылезло из щели и уселось на подоконник. Это был бородатый взлохмаченный человечек размером с кошку, весь заросший шерстью. Он прижал ручки к груди и нерешительно поглядел на хозяина дома.

— Домовой, что ли? — хмыкнул Петрович, разглядев незванного гостя. — Зовут-то тебя как?

— Прохором…

— И как же ты, Прохор, сюда попал?

— Так это… от соседей я… Они свой домик в деревне продали, а бабушкин самовар с собой забрали. Ну и меня в нём прихватили…

— Чего ж у соседей не остался?

— Да молодые они, шумновато у них. А я тишину люблю. Привык… Тут хорошо, тихо.

Петрович погладил колючие усы и улыбнулся — впервые за несколько месяцев.

— А я-то думаю, не схожу ли с ума на старости лет! То тень в коридоре померещится, то пропажа на видном месте найдётся. То вот таблетки сами в руку прыгают.

— Так это… работа у нас, домовых, такая. Хозяевам помогать. Дом в порядке содержать.

— Ну что ж, Прохор, считай, что ты официально зачислен на должность домового! И поставлен на полное продовольственное обеспечение! Баранки любишь?

Глаза Прохора радостно блеснули, и он закивал.

Петрович открыл шкафчик и зашуршал пакетами.

— Так, что-то у нас стратегические запасы почти на нуле… Пряники каменные, не пойдут… Баранки-то кончились… А, вот, сушки ещё есть!

Он поставил на стол тарелку с сушками, достал баночку варенья и налил две чашки чая.

— Давай-ка чайку попьём, а потом я в магазин схожу. А то как же мы без баранок-то. И молочка заодно куплю. Ты ведь любишь молоко?

— Я всё люблю! — сказал Прохор, отхлёбывая горячий чай.

2. Фотография

С появлением Прохора Петрович будто очнулся. Оглядел квартиру — и понял, что давным-давно даже пыль не протирал. Более того, и постель не менял, и не мылся, и не брился.

Он посмотрел на себя в зеркало. Провёл рукой по отросшей щетине, которая уже собиралась превратиться в бороду.

— Так дело не пойдёт! — сказал Петрович своему отражению. — Отставить хандру!

Разделся, бросил одежду в стиралку и встал под поток горячей воды. Струйки били по коже, смывая не только грязь, но и серую пелену, которая окутывала его будто саваном.

Петрович долго стоял под душем, наслаждаясь забытым ощущением чистоты. Потом хорошенько растёрся полотенцем, достал «мыльно-рыльные», как он их называл, принадлежности и намазал половину лица пеной. Натянул потуже кожу, срезая неподатливую седую щетину. Электробритва бы такое, пожалуй, не взяла. Но Петрович привык к опасной бритве — ещё с военного училища.

«Где вы в полевых условиях розетку найдёте? — говорил им взводный. — А лицо офицер блюсти обязан! Небритое лицо офицера — это путь к моральному разложению подчинённых!»

— Запустил ты себя, подполковник Бояринов! — Петрович похлопал себя по щекам и плеснул в лицо холодной воды. — Выговор тебе, с занесением!

Он укоризненно ткнул пальцем в отражение и улыбнулся.

Надев чистую одежду, Петрович взялся за тряпку.

— Прохор! Давай порядок наводить!

— Есть порядок наводить! — радостно откликнулся Прохор, уже обученный отвечать по уставу, и тоже схватил тряпку.

Краешком сознания Петрович понимал, что надолго его запала может не хватить, поэтому решил начать с самого сложного — с вытирания пыли на комоде. И на стоявших там фотографиях. Первой он взял фотографию, которую выбрал для памятника: Надюша смотрела в камеру строгим учительским взглядом, но губы слегка изгибались. Именно такой она и была: внешне строгая и даже колючая, а в душе по-прежнему ребёнок…

Он взял другую фотографию — старую. На ней совсем юная Надюшка задорно хохотала, раскинув руки. Венок из ромашек сбился набок. Сколько им было тогда? Шестнадцать? Семнадцать? Вся жизнь впереди…

Петрович вздохнул, стёр со стекла слой пыли и поставил чистую фотографию на место. В молодости жизнь кажется долгой, а на самом деле…

На самом деле уж как-то очень быстро она пролетела. И кто бы мог подумать, что Надюша уйдёт первой. Ведь это у него была опасная работа, да и по статистике женщины живут заметно дольше мужчин…

— А ну брысь! Пошли отсюда!

Петрович оглянулся на громкий выкрик Прохора.

— Кому это ты?

— Да вот, прячутся тут по щелям и углам, мелочь какая-то! — Он резко выбросил руку вперёд и ловко поймал серый пушистый комочек. — Ты кто такой, а?

Комочек жалобно запищал. Петрович с любопытством в него вгляделся.

— Это что тут у нас за диверсант завёлся? Он разговаривать-то умеет?

Прохор бесцеремонно встряхнул пленного.

— Давай, говори! Кто таков?

Комочек забормотал что-то невнятное. Прохор наклонился к нему поближе.

— Он говорит, что они ничего плохого не делали. Просто голодные. Не ели давно.

— А что они едят? — заинтересовался Петрович.

— Счастье, — снова перевёл Прохор. — Они любят смех и счастье. Говорит, что раньше здесь много еды было, хорошо было. Теперь нет еды, плохо.

Петрович осел в любимое продавленное кресло и махнул рукой:

— Отпусти его! Он безвредный.

— А ну как врёт? — усомнился Прохор. — Мало ли чего наболтать можно.

— Да нет, он прав. Раньше тут им и правда много еды было…

Прохор бросил серый комочек в дальний угол.

— Всё равно проваливайте отсюда! Чтоб я вас больше не видел!

Петрович обвёл взглядом комнату. В ней будто жили призраки — призраки тех времён, когда здесь звучал смех…

Он посмотрел на фотографию Надюшки в венке. Из них двоих именно она была неисправимым оптимистом. «Серёженька, — говорила она, — ну что ты сразу себя накручиваешь? Всё будет хорошо! Всё всегда к лучшему!» «Даже неприятности?» — ворчливо спрашивал он. «Особенно неприятности! — смеялась она. — Ведь после чёрной полосы в жизни всегда начинается белая!»

Петрович вздохнул. Уже несколько месяцев никто не называл его «Серёженька». И, наверное, уже никто никогда не будет. Теперь он будет только «Петрович», «товарищ подполковник» и «батя». Ну ещё «деда», да.

Но «Серёженькой» уже не будет никогда…

3. За рекой

Петрович вдруг почувствовал холодок за спиной — будто ледяным сквознячком потянуло, — но даже не обернулся. Этот холодок был ему хорошо знаком. Снова пришла Она.

— Что ж ты всё вокруг меня ходишь? — зло прошептал Петрович. — Забрала бы уже — и дело с концом.

Она, как обычно, не ответила. А может, ему просто мерещится всякое…

Петрович посмотрел на другую фотографию на комоде: двое подростков стояли на вершине горы, победно вскинув руки. Санька… Друг детства Санька…

Под левую ключицу словно нож вонзили — и хлынула… нет, теперь уже не кровь, а память.

* * *

Свежеиспечённый лейтенант Бояринов получил приказ сопровождать колонну. Впервые в жизни. А вот Санька служил на этой заставе уже полгода и «за рекой» побывал пять раз, а потому считал себя бывалым и задирал нос. Война шла чуть больше года, поэтому полгода опыта — это было ого-го!

«Ты, главное, наверх посматривай, — поучал Санька. — Духи обычно сверху ударить стараются, так их достать сложнее».

Серёга оглядел окрестности. Понтонная переправа осталась далеко позади. Дорога вилась вдоль широкой ленты Пянджа, послушно следуя его изгибам, и уходила на юг, в горы.

Колонна грузовиков и машин сопровождения постепенно втягивалась в пасть ущелья. Вокруг мрачно нависали скалистые бока равнодушных гор, дремлющих в противной мороси. Видимость была скверная. Синоптики обещали ясную погоду, но, видимо, забыли погоду об этом уведомить.

Серёгу потряхивало. То ли из-за плохой дороги, то ли из-за нервов. Всё-таки теория и учения — это одно, а реальный бой — совсем другое… Не сплоховать бы, ведь больше двадцати человек считают его командиром. А у командира этого меньше опыта, чем у любого из солдат…

Серёга глянул на командира БТР, сержанта Первушина. Он тоже полгода по этим дорогам ездит. А Серёгин заместитель, старший сержант Панченко, и вовсе второй год тут, с самого начала. Смотрят, наверное, на свежеиспечённого лейтенанта как на птенца желторотого…

Рация затрещала.

— Внимание всем! Впереди узкий участок. Всем приготовиться!

Наводчик Весёлкин завозился на своём месте, устраиваясь поудобнее.

— Кому леденцов? — спросил он, доставая из кармана конфеты. — Барбарисовые!

— Давай! — охотно согласился водитель Синицын.

Первушин хмыкнул.

— Ты их что, килограммами ешь? Не слипнется?

— Сладкое полезно для мозга! — хохотнул Весёлкин. — Если он, конечно, есть!

Первушин покачал головой, но руку протянул, и Весёлкин вложил в неё леденец.

Серёга слушал их привычную пикировку, чувствуя, как внутренняя дрожь усиливается в такт бешеному стуку сердца. Во рту пересохло.

— А вам, товарищ лейтенант? — Весёлкин смотрел на Серёгу спокойно и, как тому показалось, сочувственно.

Серёга молча кивнул и тоже протянул руку. Лишь бы не дрожала слишком сильно…

Кисло-сладкий леденец пощипывал язык, и во рту стало не так сухо. Серёга нервно сглотнул, напряжённо вглядываясь в нависшие над головой скалы. Что-то блеснуло между камней, шевельнулась какая-то тень…

По глазам ударила вспышка, а по ушам — грохот. Резкий треск выстрелов.

Синицын, не дожидаясь команды, развернулся вправо, откуда летел град пуль.

— Не останавливаться! Прорываемся вперёд! — заорал по рации командир колонны…

После этого воспоминания распадались на отдельные стоп-кадры, которые смешались в беспорядочную кучу. Серёга словно смотрел кино — в котором он играл свою роль.

БТР вдруг жёстко тряхнуло, уши заложило от грохота. Заскрежетало железо, натужно заревел двигатель.

— Гусеница слетела! Командуй, лейтенант! — орёт Первушин, открывая люк.

Чумазый Синицын, матерясь, дёргает за рычаги, потом выскакивает наружу, даёт очередь в сторону позиций духов.

— С-с-суки! — бормочет Весёлкин — неожиданно отчётливо на фоне грохота разрывов и непрерывного треска пулемётов.

Их замыкающий БТР развернуло поперёк дороги, и он запирает колонну, не давая ей отойти назад.

В голове колонны тоже бахает, взлетают фонтаны камней и песка. «Как бы и головной БТР не подбили. Тогда дело совсем плохо…» — мелькает в голове почти отстранённо.

— Рассредоточиться! — Серёга вдруг с удивлением слышит собственный голос. Тело словно действует само по себе. — Всем в укрытие! Ответный огонь!

В середине колонны бахает так, что вздрагивает всё ущелье. В небо вздымается факел пламени и клубы чёрного дыма. Свистят осколки, вонзаются в скалы, выбивая град каменной крошки. По земле растекается вязкая жидкость. Удушливая гарь забивает ноздри…

Серёга тряхнул головой, приходя в себя.

Бойцы, короткими перебежками, уже рассредоточились за камнями и в складках местности и вели ответный огонь. Оглядевшись, Серёга бросился к пулемётчику Яшкину.

— Вон тот валун видишь? Там обзор лучше, попробуй их миномётчика достать!

Яшкин кивнул. Попытался высунуться. Тут же по каске чиркнула пуля.

— Похоже, снайпер сидит! — цокнул языком Яшкин.

— Я прикрою! — Серёга выпустил очередь.

Яшкин воспользовался моментом и перекатился за соседний камень. Поднял палец вверх, ткнул в сторону противника. Серёга кивнул. Яшкин плюнул огнём, прикрывая командира. Так, камень за камнем, они добрались до нужной позиции.

Серёга терпеливо вглядывался в бинокль, как кошка в ожидании мышки. Треск выстрелов, грохот разрывов, вспышки — всё это стало лишь фоном, на который нельзя отвлекаться. Судя по траекториям, миномётчик должен быть где-то вон в той расщелине…

Серёга передал бинокль Яшкину.

— Кустик над обрывом видишь? Левее, в расщелине. Давай трассирующими…

— Понял. — Яшкин вернул бинокль и замер в ожидании.

Среди камней мелькнула лёгкая тень. Пулемёт Яшкина разразился длинной очередью. Ответные пули засвистели и над их головами, оставляя выбоины в камне. Снайпер тоже не дремал.

Но было уже поздно. Один из БТРов в середине колонны точно отработал по цели и накрыл миномётчика плотным огнём.

Серёга облегчённо выдохнул — и тут до сознания дошёл новый звук: равномерный рокот в небе. С севера приближались два «Крокодила», хищно нацелившись на противоположный склон. Короткие вспышки. Резкие хлопки и разрывы.

Ну наконец-то! С поддержкой вертушек у колонны куда больше шансов…

Серёга высунулся из-за валуна, оценивая расположение своих бойцов — и тут же грудь разорвало от боли. Он наклонил голову и с удивлением посмотрел на расплывающееся под ключицей пятно. Левая рука как-то странно повисла.

— Товарищ лейтенант! — Яшкин схватил его сзади и оттянул обратно за валун. — Там же снайпер!..

* * *

Петровичу показалось, что старая рана запульсировала. Он прижал к ней ладонь. Ему повезло. Повезло, что пуля не попала в сердце. Повезло, что вместе с «Крокодилами» прилетел и санитарный борт, и раненых очень быстро эвакуировали.

Уже в вертолёте, когда, несмотря на укол промедола, каждый вдох-выдох отзывался острой болью, он смотрел на проплывающие мимо голые склоны чужих гор и корил себя за глупость. Первый небольшой успех уж слишком вскружил голову, а беспечность до добра не доводит: так глупо вляпался в первом же бою!..

В том ущелье Смерть впервые встала у него за плечом. Дохнула холодом — и… прошла мимо.

Забрала вместо него Саньку.

Петрович валялся в госпитале, а Санька писал ему юморные письма и хвастался, что, пока кто-то там на койке прохлаждается, он первым получит ещё одну звёздочку. И ведь получил. Только не звёздочку, а Звезду. Красную. Посмертно…

Эх, Санька…

С чёрно-белой фотографии по-прежнему улыбались взлохмаченные мальчишки, упоённые победой над своей первой вершиной.

4. Вся дурь от безделья!

Петрович очнулся от мыслей, когда Прохор накинул на него плед.

— Может, чайку? — Забавная лохматая рожица искательно заглядывала в глаза. — Я принесу!

Петрович потёр лицо ладонями. Прошлое не уходит, оно стоит за спиной и молча ждёт, когда ты обернёшься…

— Да… пожалуй… Чаёк — это всегда хорошо! — улыбнулся Петрович через силу.

Прохор обрадованно ускакал на кухню.

С лица Петровича сползла улыбка.

А может, ну его всё?..

Зачем он здесь? Зачем каждый день вставать и тянуть через силу? Сколько ещё лет вот так — через силу?

Уйти бы — вслед за Надюшей. Так же тихо и спокойно, во сне. Хорошо же: лёг спать и больше не проснулся. И все проблемы на этом закончились бы…

Он обвёл взглядом хорошо знакомую комнату. Полки с книгами, фотографии. Памятные вещицы из каждого гарнизона, где довелось служить. Вот и всё имущество, нажитое за шестьдесят с лишним лет…

И кому оно будет нужно? Сыновья уже взрослые, внуки — подростки. Времена нынче другие, даже бумажные книги не нужны уже. Ну, может, фотографии какие-то на память оставят…

Прохор, смешно вытянув губы трубочкой, старательно нёс дымящуюся чашку с чаем. Петрович подхватил чашку, а Прохора посадил себе на колени.

— А сколько тебе лет, Прохор? — вдруг спросил Петрович, отхлебнув горячую жидкость и чувствуя, как она приятным теплом расходится внутри.

— Дык кто ж его знает… У нас, домовых, дни рождения отмечать не принято. Живём себе и живём.

— Ну а какие времена были, когда ты маленьким был? Что помнишь?

Прохор почесал в затылке.

— Дык в деревне-то все времена одинаковые. Зима, весна, лето, осень. Весной пахать да сеять, летом сено косить, осенью хлеба жать, зимой дрова рубить и печку топить. Так и живёшь. Скучать некогда.

— Ну а в городе тебе как? Скучно?

— Скучновато… — признался Прохор. — Сидишь как в клетке. Да ещё один-одинёшенек. Ни тебе кошки, ни собаки, ни курей, ни коровы… Вода из крана сама бежит, печку топить не надо — и чего целыми днями делать, непонятно…

Петрович задумался.

А ведь верно. Им ещё в училище взводный объяснял, что вся дурь от безделья. Если солдату делать нечего, то он найдёт себе развлечения. Поэтому солдат должен быть занят делом — от подъёма до отбоя.

«А я вот себе дела не нашёл! — внезапно понял Петрович. — У меня ведь всегда в жизни цель была. Смысл какой-то. А как служба закончилась, так и смысл закончился. И дела закончились. Оставалась только Надюша, но теперь и её нет…»

— Может, нам кота завести? — предложил Петрович. — Или собаку?

— Зачем? — удивился Прохор. — Двор сторожить не надо, мышей тоже нет.

— Ну так, чтоб нам веселее было.

Прохор укоризненно посмотрел на него.

— Нам-то, может, и веселее, а им каково? Я ж с соседским котом разговаривал. Он целыми днями то спит, то на окошке сидит, на улицу смотрит. За птичками наблюдает. Но с третьего этажа не выпрыгнешь ведь. У людей и домовых хоть какие-то дела в доме есть, а коту чем заняться, если даже мышей нет?

— Тоже верно… — Петрович почесал подбородок.

Как-то ему и в голову не приходило, что у котов та же самая проблема: заняться нечем!..

Лучи низкого, послеполуденного солнца вдруг прорвались сквозь тучи и ярко осветили книжные полки и комод. Ослепительно вспыхнули, отразившись от фотографии с Санькой.

Санька улыбнулся и махнул рукой.

Петрович моргнул.

Померещилось? Или он уже с ума сходит?

— Здоров, Серёга! — Санька шагнул вперёд, и призрачный силуэт встал посреди комнаты. Медленно обвёл её взглядом. Потом посмотрел на Петровича, который застыл с открытым ртом, и усмехнулся. — Да нет, ты не спятил. Это и правда я. Поговорить вот пришёл.

Санька опустился на диван напротив.

— Как жизнь?

— Да так… — Петрович пожал плечами. — Прошла…

Санька нахмурился.

— Не нравятся мне твои упаднические настроения… Вся дурь от безделья! — важно заявил он, повторяя слова взводного. — Три наряда вне очереди!

Петрович невольно фыркнул от смеха.

— Сам только что его вспоминал. Но так и не придумал, чем заняться. Служба-то моя закончилась, здоровье уже не то. Да и возраст…

— Эх, а знаешь, что я бы сейчас на твоём месте сделал?

— Что?

— Купил бы домик в деревне! Завёл бы кота и собаку. С десяток курей. Пару ульев поставил. Сад посадил. На рыбалку ходил бы. В общем, жил бы в своё удовольствие. Радовался простым вещам. Яичница на завтрак из свежих яичек. Медок свой. Фрукты-ягоды-овощи. Рыбка только что из речки. Вкуснятина же! А то всё тушёнка да сухпаёк… Хоть на старости лет нормальной еды поел бы. И занялся бы обычными делами: дров нарубить, крышу починить, забор поправить… Впрочем, в таких делах мне до тебя далеко! Мою табуретку образцово-показательной ни разу не называли!

Они оба засмеялись.

— Трудовик, небось, долго ещё переживал, что ты в армию решил пойти, а не в токари. С твоими-то золотыми руками, а?

Петрович отмахнулся.

— Да когда это было-то! Так, баловство…

Но в сердце кольнуло давно забытое ощущение — ощущение волшебства. Когда из куска дерева или металла твои руки создают нечто новое. Запах стружки и краски. Запах смазки — не оружейной, а машинной…

Петрович встал и подошёл к комоду, всё так же ярко освещённому солнцем. Взял в руки фотографию юной Надюши.

— А знаешь, — не оборачиваясь сказал он, — я ведь подумывал после отставки в деревню уехать. Мы и дачу уже купили. Место красивое — река, лес. Домик старый, старинный даже, зато кирпичный. С печкой. Колодец есть. Садик яблоневый. Но Надюша всё в город рвалась, к внукам поближе. Да и мне скучно стало в деревне сидеть. Вот и пошёл проситься обратно на службу. Пусть и в кабинет, штаны протирать, но всё равно среди своих. А теперь свои-то поуходили… Кто на пенсию, а кто и… Ну и я тоже ушёл. Дал дорогу молодым, так сказать… Негоже старикам-то у молодых под ногами путаться…

Он обернулся.

На диване было пусто. Только Прохор так и сидел на подлокотнике кресла и смотрел печальными глазами на хозяина, держа в руках чашку с остывшим чаем.

Солнечный свет померк за набежавшей тучкой, и по комнате пронесся сквознячок.

Петрович поставил фотографию жены на место и потёр лицо. Глянул на двух счастливых мальчишек, которые понятия не имели, как жизнь для них повернётся. И понятия не имели, что жизнь, бывает, кончается, даже если, вроде как, продолжается…

Старая жизнь кончилась, вдруг понял Петрович. Совсем кончилась. Дальше так жить нельзя. Потому что не жизнь это, а так, бессмысленное существование…

Он подошёл к окну и посмотрел на бесконечный поток машин и людей.

И что в этом городе делать? И правда ведь, живёшь тут, как в клетке…

— А что, Прохор, не уехать ли нам в деревню? Домик-то есть уже. Развалюха, правда, но, я думаю, мы справимся — как считаешь?

Петрович перевёл взгляд на Прохора, который прижал ручки к груди и часто-часто закивал.

— Обязательно справимся!

5. Картошечка

— Батя, ты уверен? — Денис с тревогой вглядывался в отца. — Может, всё-таки передумаешь? Ну как ты тут один будешь?

— Так же, как и в городе, — пожал плечами Петрович.

— В городе хотя бы все удобства! А тут что? Воду из колодца таскать, дрова рубить…

— А ты думаешь, твой отец совсем уже старый и немощный?

Денис засмеялся.

— Я думаю, что ты по-прежнему упёртый! Весь в меня.

Петрович взмахнул рукой и провёл по волосам старшего сына — скупая отцовская ласка, нечто среднее между «погладил» и «дал подзатыльник».

— Ладно, — вздохнул Денис. — Если ты упёрся, то тебя всё равно не переспоришь. На той неделе договорюсь с Пашкой, привезём тебе машину дров.

Петрович кивнул.

— Езжайте уже! Дальше я и сам справлюсь.

Денис сел на переднее сиденье, махнул рукой, и грузовой бусик осторожно попятился по заросшему травой проезду. Петрович помахал в ответ.

И внезапно почувствовал себя Робинзоном на необитаемом острове после кораблекрушения.

Ну вот и всё.

Старая жизнь кончилась.

А лучший способ начать новую — это сменить место жительства.

И сжечь все мосты.

Пусть прошлое останется в прошлом.

А про будущее лучше не думать.

Думать надо про настоящее.

— Чему быть, того не миновать, — повторил Петрович слова деда, который прошёл всю войну, да так в армии и остался.

«На войне всякое бывает, — поучал внука дед. — Для кого-то первый бой становится последним, а кто-то и царапины не получил. Хотя, вроде, в одном окопе сидели. Тут уж кому что на роду написано. Ну и толку тогда бояться? Чему быть, того не миновать…»

Петрович закрыл обвисшую калитку и обернулся к дому. Целый год сюда никто не приезжал. Немытые окна подслеповато щурились в облезлых деревянных рамах. Взъерошенная черепичная крыша порастала мхом.

Внутри было пыльно, холодно и пусто — несмотря на привезённую из города груду коробок с пожитками.

Петрович поёжился. Вечерний ветерок уже забирался под куртку.

— Прохор! Выходи!

На зов из глубины сада появился Прохор.

— А я тут грибов набрал! — Он гордо протянул полную корзинку опят. — Прямо в саду растут!

— Молодец! — улыбнулся Петрович и забрал тяжёленькую корзинку. — Давай будем печку топить и ужин готовить.

В доме было всего две комнаты: спальня и большая кухня, она же столовая и гостиная. Комнаты разделяла не столько стена, сколько большая печь, которая топилась из кухни. Готовить тоже можно было прямо на печи.

— Печку топить умеешь? — спросил Петрович.

— А то ж!

Прохор шустро сложил щепки, бересту и мелкие дровишки, сверху добавил два берёзовых поленца и поднёс спичку к бересте. Совсем скоро весёлое пламя гудело, дрова потрескивали, а толстые бока печки начали наливаться теплом.

Тем временем Петрович помыл и почистил грибы и картошку. Порезал солёное сало с розовыми прожилками, бросил ломтики на сковородку и поставил её на печь.

Прохор, не желая сидеть без дела, снова метнулся за дверь:

— Я сейчас!

Петрович продолжал колдовать над ужином: в растопленное скворчащее сало окунулись опята, потом колечки лука и, наконец, картошечка. В воздухе расплывался умопомрачительный аромат — как в детстве. Жарить картошку с грибами Петровича научила бабушка. Она из картошки чего только не готовила: пироги, пирожки, запеканку, котлеты и, конечно, драники.

Прохор вернулся не с пустыми руками: набрал в саду поздних яблок, нарвал мяты. Жаль, что в этом году не сажали ничего: как Надюши не стало, так и про дачу Петрович забыл. Не до того было.

Ну ничего, вот на следующий год всё своё будет: и картошечка, и капуста с морковкой. А пока придётся у соседей покупать…

Когда Петрович поставил на стол полную сковороду картошки, Прохор уже успел и чайку с мятой заварить, и хлеб порезать, и яблоки помыть.

— И что бы я без тебя делал! — улыбнулся Петрович. — Пятница ты мой!

Прохор озадаченно посмотрел на него.

— Так это… сегодня ж среда, вроде?

Петрович расхохотался — впервые за много месяцев. Потрепал лохматое чудо по голове.

— Необразованный ты у меня! Надо будет тебе книжки почитать. Зимой вечера долгие, а книжки я все сюда привёз. Внуки-то всё равно только в телефонах своих и читают. Ну а мы по старинке, на бумаге. Глядишь, ещё и грамоте тебя обучу.

Прохор радостно улыбнулся.

Теперь есть дом, печка, привычные хлопоты по хозяйству. Осталось только кошку и собаку завести, и жизнь наконец-то снова наладится.