Петрович и Хронический Понедельник, или почему завтра не наступает

На «Утюге‑М» стояла такая тишина, что было слышно, как в соседнем отсеке остывает реактор и как стареет внешняя обшивка. Егор Петрович сидел в одних носках на краю койки и с остервенением шоркал щёткой голенище правого сапога.

— Тьфу ты, зараза золочёная, — ворчал он, сплёвывая на пол и вытирая следы предыдущего заказа. — Говорил же дядя Вася: не лезь в высокие материи без бахил. Золото — оно как кошачья шерсть: один раз прикоснулся, и до конца жизни всё в блёстках. Идеальная версия меня, понимаешь… Хоть бы мыло за собой оставил, святоша.

Закончив с сапогом, Егор откинулся на подушку и решил протестировать свежий абонемент «Сны без рекламы». Это было божественно. Раньше, стоило ему только задремать, как в подсознание врывался бодрый голос: «Устали от чёрных дыр? Купите наш супер-крем для омоложения сингулярности!» или «Ваш сосед уже приватизировал туманность Андромеды, а чего добились вы?».

Теперь же перед глазами расстилалась тихая серая гладь подмосковного пруда. Камыш, лёгкий туман и поплавок из гусиного пера, замерший на зеркальной воде. Никаких баннеров, никаких всплывающих окон. Просто тишина и червяк.

Но именно в тот момент, когда поплавок качнулся, обещая карася размером с лопату, реальность треснула.

В рубке «Утюга» взорвался динамик. Звук был такой, будто в тесную консервную банку засунули духовой оркестр, пьяного скрипача и ящик петард. Фанфары взревели так, что Петрович подскочил, ударившись головой о верхнюю полку.

— Ёшкин корень! — Егор схватился за затылок и рванул к панели управления. — Паровой котёл взорвался, что ли?!

На голографическом экране возникла картинка. Петрович зажмурился. Перед ним пульсировало нечто нестерпимо яркое, всё в блёстках, конфетти и розовых пузырях. В центре этого безумия дёргался человек.

Это был Верховный Тамада планеты Глория‑5. На нём был костюм из пайеток, который, судя по всему, врос в его тело. В руках он сжимал микрофон, украшенный перьями редких птиц. Лицо Тамады представляло собой жуткое зрелище: рот был растянут в профессиональной улыбке до ушей, но глаза… Глаза были полны такой беспросветной, вековой муки, какую можно встретить только у человека, который триста лет подряд слушает песню «Дискотека, танцы».

— Хайлоу, Мастер Трезвости! — крикнул Тамада, и в его голосе послышался надрывный хрип. — Помогите! Мы горим! Мы… мы веселимся! О-хо-хо! Горько! С Новым годом! Чокаемся, не пропускаем!

Он нервно дёрнул плечом, и Егор заметил, что левый глаз Тамады живёт своей жизнью, отстукивая ритм «два притопа, три прихлопа».

— Слышь, переливашка, — Егор прикрыл экран ладонью, чтобы не ослепнуть. — Ты давай, убавь светомузыку. Что у вас там — свадьба в чёрной дыре застряла?

— Хуже! — взвизгнул Тамада. — На Глории‑5 заклинило Механизм Завтрашнего Дня! У нас уже триста лет длится Пятница, вечер, разгар корпоратива! Понимаете? Триста лет мы не можем доесть этот торт! Триста лет мы танцуем «Ламбаду» в принудительном порядке! Шампанское уже не лезет, оно обратно выходит, а похмелье не наступает, потому что по законам планеты оно положено только в Субботу Утром! А утра НЕТ!

— Триста лет Пятницы? — Петрович медленно сел в кресло. — Это ж какая печень такое выдержит?

— У нас нет печени, у нас только праздничное настроение! — зарыдал Тамада, не переставая улыбаться. — Механизм встал на отметке «23:55». Время закольцевалось. Каждые пять минут снова вносят горячее и бьют хлопушки. Нас уже тошнит серпантином! Жители в ужасе. Мы хотим понедельника! Мы хотим на работу! Мы хотим, чтобы на нас наорал начальник и чтобы в метро отдавили ноги! Сделайте что-нибудь, Мастер! Вы — наша последняя надежда на серую, унылую будничную жизнь!

Егор Петрович посмотрел на свой грязный сапог, потом на измученного Тамаду.

— Понял тебя, Снежинка. Ситуация штатная, хотя и запущенная. У вас там, похоже, фильтры на входе в Будущее забились. Накидали, поди, в «Завтра» всякого мусора, вот оно и не лезет.

Он захлопнул ящик с инструментами, в котором звякнул верный Квантовый Вантуз.

— Ждите. Щас прилечу. Только приготовьте мне там нормальный человеческий рассол. Чувствую, когда я эту пробку выбью, похмелье у всей вашей планеты будет такое, что Андромеда содрогнётся.

«Утюг‑М» натужно чихнул и начал разворот. Впереди маячила Глория‑5 — планета, которая слишком сильно любила выходные.

Глория‑5 встретила «Утюг‑М» так, что у Егора Петровича заломило зубы. Вместо привычного входа в атмосферу корабль словно продирался сквозь гигантский тазик с сахарной ватой. Обшивка покрылась липким розовым налётом, а в вентиляцию затянуло запах дешёвого шампанского и хлопушек.

Когда опоры корабля коснулись поверхности, вместо привычной пыли в стороны ударил цунами из конфетти и серпантина. Петрович глянул в иллюминатор и содрогнулся: «Утюг» сел аккурат посреди «Площади Бесконечных Тостов».

— Приехали, — буркнул Егор, натягивая резиновый фартук поверх комбинезона. — Счастье, сиди тихо. Если набегут эти… в стразах, делай вид, что ты — памятник суровой реальности.

Он открыл шлюз, и в каюту ворвался многотысячный рев: «С Новым годом! Горько! За именинника!».

На трапе его ждала делегация. Это было зрелище не для слабонервных. Трое существ в костюмах гигантских зайцев и один «Верховный Тамада» в некогда шикарном, а теперь засаленном фраке. Самое жуткое было в их лицах: карнавальные маски из папье-маше и пластика настолько плотно присохли к потной коже за триста лет, что стали частью анатомии. У «Зайца» слева из-под косого пластмассового глаза катилась настоящая, полная экзистенциального ужаса слеза.

— Добро пожаловать! — прохрипел Тамада, пытаясь перекричать гремящую отовсюду музыку. — Выпейте с нами! У нас тут как раз пять минут до курантов!

— Я те выпью, — Петрович грозно погрозил разводным ключом. — Я на смене. Ну-ка, расступись, весёлые! Где тут у вас «рубильник завтрашнего дня»?

— Внизу! В «Подвале Времени»! — Тамада указал на люк в центре площади, заваленный горой несъеденных оливье и лопнувших шариков. — Шестерни Будущего заклинило! Песок не сыплется, шестерни визжат, Будущее не пролазит в Настоящее!

Егор Петрович шёл сквозь толпу, брезгливо раздвигая сапогами горы конфетти. Жители Глории‑5 напоминали заведённых кукол: они механически дрыгали ногами в танце, их челюсти двигались, пережёвывая воображаемый торт, но в глазах за прорезями масок была пустота.

— Праздник у них, ишь ты, — ворчал Петрович, вскрывая тяжёлый люк «Подвала». — Триста лет без продыху… Это ж какое тунеядство в галактических масштабах. Раньше как было? Гульнули, мордой в салат упали, а утром — хошь не хошь, а к станку. Потому как Понедельник — он не для радости дан, а для искупления грехов пятничных. А тут… распустились. Хотят, чтоб за них Время само работало, а они только в дудки дудели.

Петрович закончил отчитывать планету и упёрся взглядом в люк. Оттуда тянуло холодом, сыростью и чем-то подозрительно липким — обычными признаками серьёзной поломки в фундаменте реальности.

— Значит так, — Егор обернулся к Тамаде. — Вниз не соваться. Если услышите мат — это технологический процесс, не пугаться. Если услышите взрыв — значит, Завтра всё-таки наступило, сушите сухари.

— А если не наступит? — прошептал Тамада с надеждой в голосе.

— Тогда будете вечно этот торт жевать, — отрезал Егор. — Пока в глюкозу не превратитесь.

Он включил налобный фонарик и начал спускаться по ржавой лестнице в самое чрево планеты. Над головой захлопнулась крышка люка, приглушив звуки бесконечной дискотеки.

Предстояло разобраться, почему вселенские часы решили, что суббота — это слишком большая роскошь для этого сброда.

Спуск в «Подвал Времени» напоминал погружение в утробу очень старого, больного и крайне неорганизованного кита. Ступени лестницы были покрыты слоем серой пыли, которая при ближайшем рассмотрении оказалась ошмётками календарей за прошлые века.

Когда сапоги Егора Петровича наконец коснулись пола, он невольно закашлялся. Воздух здесь был такой густой, что его можно было намазывать на хлеб, если бы этот хлеб кто-то испёк. Пахло здесь старыми библиотеками, просроченными абонементами в спортзал и тем самым специфическим ароматом, который исходит от горы немытой посуды, на которую ты смотришь уже третий час, убеждая себя, что «вода должна настояться».

Перед Егором возвышался Механизм Завтрашнего Дня. Это были циклопические песочные часы, встроенные прямо в скальную породу ядра планеты. Но вместо благородного кварцевого песка в верхней чаше бурлила какая-то серо-бурая каша.

— Мать пресвятая электрощитовая… — Петрович посветил фонариком вверх.

Вместо песчинок вниз пытались протиснуться скомканные бумажки, недописанные диссертации, гантели, покрытые паутиной, и миллионы крошечных пузырьков, внутри которых, как в янтаре, застыли фразы: «С понедельника точно начну бегать», «Завтра брошу курить», «Позвоню маме через пять минут». Всё это спрессовалось в плотную, вибрирующую массу, которая едва-едва сочилась сквозь узкое горлышко.

Диагностика: Хроническая вязкость

Петрович подошёл к главному валу. Огромные латунные шестерни, которые должны были с весёлым лязгом гнать время вперёд, замерли. Они были буквально залиты чёрной, липкой жижей, похожей на отработанный мазут, смешанный с патокой.

— Концентрат Прокрастинации, — констатировал Егор, брезгливо ткнув жижу пальцем. — Свежак. Год урожая — бесконечность.

Жижа в ответ на прикосновение лениво чавкнула и попыталась облепить палец Петровича, нашёптывая ему прямо в мозг: «Да ладно тебе, Егор… Сядь, отдохни. Зачем тебе этот вал? Ну, встало Время, зато спешить никуда не надо. Давай завтра дочистим?»

— Цыц, зараза! — Петрович вытер палец о штаны. — Я на смене, у меня почасовая оплата.

Он повёл лучом фонаря вдоль заклинившего конвейера и вдруг замер. Среди чужих обрывков обещаний, застрявших в зубах шестерни, он увидел до боли знакомый предмет. Это был старый, засаленный блокнот в кожаном переплёте. Из него торчал листок, на котором чётким почерком самого Егора было написано: «Разобраться с протечкой в левом баке «Утюга». Срок — вчера».

Чуть ниже красовалось: «Покрасить гараж на Земле» и «Сдать в библиотеку 221-й том энциклопедии (буква Р — Разгильдяйство)».

Егор Петрович замер. Его собственная прокрастинация, его маленькие «завтра», улетевшие в космос, нашли дорогу сюда, в общий котёл, и теперь самоотверженно помогали держать оборону против Будущего.

— Ишь ты… — Петрович почесал затылок. — И я туда же. Тоже, значит, концентрат вырабатываю.

Он медленно достал из нагрудного кармана свой рабочий блокнот, вырвал из него страницу с пометкой «Срочно» и аккуратно переписал туда свои грехи. — Так, — пробормотал он. — Запишем, чтоб не забыть. Пока отложим… а как с этим глобальным бардаком разберусь, так сразу и займусь. Честное сантехническое.

Он сунул блокнот обратно, стараясь не смотреть на застрявший в шестернях листок про гараж.

Егор Петрович обернулся к главному приводу. Картина была ясна: жители Глории‑5 так часто пичкали Механизм своими «завтра», что Время просто не выдержало. Оно лопнуло под весом невыполненных обещаний, и теперь всё это варево заблокировало маховик Судьбы.

— Ясно. Завтра не наступает, потому что его просто некуда класть. Всё место занято тем, что должно было случиться вчера.

Петрович открыл чемодан и достал два инструмента, которые редко вынимал одновременно.

Будильник Совести. Маленький прибор, похожий на медный колокольчик с электродами. Егор прилепил его к станине механизма. Будильник тут же начал противно пищать, а если кто‑то рядом (включая Петровича) думал: «А может, ну его?», прибор чувствительно бил током через пол.

Разводной ключ Неизбежности. Массивный кусок кованой стали, который не признавал аргументов типа «я не в настроении» или «у меня лапки».

— Ну что, «вечно молодые», — Петрович сплюнул на ладони и поудобнее перехватил Ключ Неизбежности. — Сейчас будем делать вам Понедельник. Горький, серый и очень трезвый.

Он упёрся ногой в раздувшееся колено Трубы Будущего, которое пульсировало от избыточного давления отложенных дел, и приготовился к первому удару. В подвале повисла тишина — та особенная, густая тишина, которая бывает лишь в момент перед выстрелом пробки из бутылки шампанского. Думаешь, ну вот, давай уже, вылетай! А она упорно сидит.

Тогда Егор Петрович замахнулся Ключом Неизбежности ещё раз, чтобы сокрушить первый слой липкой жижи. Воздух в подвале вдруг стал приторно-сладким и тяжёлым, как пуховое одеяло, пропитанное сиропом. Из чёрных глубин шестерён начало медленно выплывать Оно.

Это был Великий Ленивец. Выглядел он как нечто среднее между гигантской, запылённой диванной подушкой и перекормленным облаком. У него не было костей, только складки мягкого, серого меха, от которого исходил аромат сонного воскресного полудня, когда за окном идёт дождь, а тебе совершенно ничего не надо делать.

— Куда же ты, Егорушка? — прошелестел Ленивец голосом, мягким, как тапочки с помпонами. — Зачем этот лязг? Зачем этот холодный металл? Присядь. Тут под маховиком как раз есть уютная впадина. Всего на пять минуточек… Глазки прикрой, мы просто посмотрим ещё одну серию того сна про карасей. А потом, когда наберёшься сил, всё починим. Клянусь, завтра всё сделаем.

Петрович почувствовал, как Ключ Неизбежности стал весить тонну, а веки налились свинцом.

— И вправду, — пробормотал Егор, пошатываясь. — Чего я тут… в подвале… Глория эта… пущай танцуют…

— Вот именно! — обрадовался Ленивец, обволакивая ноги Петровича мягким туманом. — А давай вообще задумаемся: а зачем оно всё? Вселенная — это же просто суета. Пойдём по пути наименьшего сопротивления. Зачем нам это «Завтра»? Там же опять проблемы, счета за газ, левый бак течёт… Давай останемся в Пятнице. Тут тепло, тут оливье не кончается. Подумай об этом хорошенько. Прямо сейчас и начни думать. Часиков восемь подумай…

Ленивец уже почти накрыл Петровича своим серым брюхом, когда «Будильник Совести» на станине коротко и злобно дёрнул Егора током через подошвы сапог.

— Ой! — Петрович тряхнул головой, и в его глазах снова зажёгся недобрый огонёк. — Ах ты ж, ватное недоразумение… Газлайтингом меня решил взять? Думать мне предлагаешь? Я на работе не думаю, я работаю!

Егор понял: вступать с этой тварью в философский спор — всё равно что пытаться утопить болото в воде. Аргументы Ленивца были слишком уютными. Против них не помогала сталь, против них нужна была тяжёлая артиллерия реальности.

Петрович медленно полез в потайной карман жилета и достал старый, оббитый термос с «Крепким Понедельником».

— Слышь, Подушка, — Егор ухмыльнулся, отвинчивая крышку. — Ты когда-нибудь чувствовал запах шести утра в промышленном районе, когда автобус ушёл, а до проходной три километра по лужам?

Он выплеснул содержимое термоса прямо в морду Ленивцу.

В подвале рвануло запахом сырого асфальта, крепчайшего дешёвого чая, холодного похмельного рассола и неминуемого выговора от начальства. Это был концентрат ответственности, выжимка из сурового слова «Надо» и аромата свежей квитанции за капремонт.

Ленивец издал звук, похожий на свист сдувающегося матраса. — О боги… — прохрипел паразит, сморщиваясь на глазах. — Этот запах… Это же… дисциплина! Фу, какая гадость! Это же… планирование на неделю вперёд! Уберите! Уберите это «Рано вставать»!

Липкая прокрастинация, заливавшая шестерни, на глазах начала сохнуть, трескаться и осыпаться сухой перхотью. «Крепкий Понедельник» действовал как кислота на сахарную вату.

— Вот тебе и «пять минуточек», — Егор Петрович отбросил пустой термос и схватился за главный рычаг Маховика Будущего. — Кончилась ваша дискотека, халявщики!

Он упёрся сапогами в холодный камень Настоящего. Каждая мышца на его спине вздулась так, что комбинезон затрещал по швам. Маховик, забитый остатками чужих надежд и обещаний, сопротивлялся. Он стонал, визжал голосом всех людей мира, которые не хотели идти в спортзал.

— Давай! — рявкнул Егор, чувствуя, как под подошвами крошится реальность. — Будущее само себя не вытолкнет!

Он вложил в этот рывок всю свою ненависть к будильникам, всю любовь к порядку и всю мощь 222-го тома энциклопедии.

— СМЕНА ЗАКОНЧЕНА! ШАБАШ! — взревел Петрович.

Раздался оглушительный скрежет металла о металл, будто где-то в небесах гигантский ключ провернул заржавевший замок. Маховик сорвался с места. Песочные часы вздрогнули, и первая порция серого, колючего, но настоящего времени с грохотом рухнула в нижнюю чашу.

Завтрашний День, как огромный товарный поезд, наконец-то тронулся со станции «Вечная Пятница». Егор отшатнулся от рычага, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения, а в ушах стоял оглушительный скрежет рвущихся временных связей.

Скрежет был такой, будто вся Вселенная разом попыталась сдвинуть с места заржавевший шкаф, набитый чугунными сковородками. Где-то глубоко в недрах Глории‑5 что-то лопнуло, хрустнуло и, наконец, задышало ровно и тяжело, как старый дизельный мотор.

Переждав первые, самые мощные толчки, Петрович, опираясь на ключ как на костыль, поплёлся к лестнице.

Он вылез из люка, вытирая лицо замасленным рукавом. Он выглядел так, будто только что отработал смену в аду, где вместо угля кидали в топку старые надежды.

Над планетой в этот момент происходило нечто величественное и по-своему жуткое. Розовое небо, триста лет сиявшее неоновым светом, вдруг пошло серыми пятнами, как старый телевизор. Последний залп праздничного фейерверка в зените жалко кашлянул, выпустил облачко тусклого дыма и погас. Музыка — та самая «Ламбада», от которой уже плавились камни — оборвалась на полуслове, издав предсмертный хрип зажёванной плёнки.

И наступила тишина. Такая плотная и тяжёлая, что было слышно, как на другом конце площади в стакан с шампанским падает дохлая муха.

— Ну вот, — Петрович сплюнул остатки «Концентрата Прокрастинации». — Суббота пришла. С чем вас и поздравляю, бездельники.

На площади начался хаос, но какой-то очень тихий и сонный. Тысячи жителей в карнавальных костюмах замерли. Их маски, намертво присохшие к лицам, вдруг начали отваливаться, обнажая бледные, заросшие щетиной, но бесконечно счастливые физиономии.

Люди не кричали «Ура!». Они просто… падали. Прямо там, где стояли. Зайцы, мушкетёры и снежинки валились в кучи конфетти, как подкошенные. Они засыпали ещё в полёте, издавая коллективный храп такой мощности, что «Утюг‑М» в космопорту слегка завибрировал.

Верховный Тамада, шатаясь, подошёл к Егору. Его пайетки на фраке тускнели на глазах, превращаясь в обычную серую пластмассу.

— Это… это оно? — прошептал он, глядя на серое, низкое, холодное и такое прекрасное утреннее небо. — Это… завтра?

— Оно самое, — буркнул Петрович. — Суббота, семь утра. Самое время, чтобы осознать ошибки прошлого и пойти за минералкой.

Тамада посмотрел на Егора, его губы задрожали в последней, теперь уже искренней улыбке, и он, не выдержав накала облегчения, просто рухнул в обморок прямо в руки к Петровичу.

Час спустя Егор Петрович стоял у трапа своего корабля. Глория‑5 выглядела как после глобальной катастрофы: горы мусора, спящие повсюду люди и благословенная, гулкая тишина рабочего посёлка в выходной день.

К нему подошёл помощник Тамады — единственный, кто ещё держался на ногах благодаря двойной дозе нашатыря.

— Мастер… мы не знаем, как вас благодарить, — он протянул Егору бархатный футляр и увесистую керамическую банку. — Вот ваш гонорар.

Петрович открыл футляр. Внутри лежал «Компас Настоящего Момента». Прибор не имел сторон света. На его циферблате была всего одна надпись: «ТЫ ЗДЕСЬ», и стрелка, которая всегда неподвижно указывала вниз — прямо на того, кто держит прибор.

— Вещь полезная, — одобрил Егор. — А то разведётся философов, не знают, где у них право, где лево, и в каком измерении они вообще застряли. С этим не потеряешься.

Вторым даром была банка «Мгновенной Трезвости». — Это наш секретный резерв, — прошептал помощник. — Одна ложка — и вы видите мир таким, какой он есть. Без иллюзий, без украшений, в суровой и голой правде.

— Ну, это я и без банки умею, — ухмыльнулся Петрович, пряча подношения в карман. — Но в хозяйстве пригодится. Мало ли, вдруг опять в «Золотого Егора» превращаться начну.

Он поднялся на борт «Утюга‑М», задраил люк и с наслаждением стянул резиновые сапоги, из которых высыпалась добрая горсть пожелтевшего серпантина.

«Утюг‑М» мягко отчалил от Глории‑5. В иллюминаторах больше не рябило от розовых вспышек и золотой пыли. Теперь планета выглядела как обычный, слегка заспанный шар, окутанный уютными серыми облаками — верный признак того, что там наконец-то пошёл дождь, смывающий остатки трёхсотлетнего липкого веселья.

Егор Петрович прошёл в кают-компанию и с облегчением опустился на свой законный стул. Он достал «Компас Настоящего Момента» и положил его на стол рядом с банкой «Мгновенной Трезвости». Стрелка компаса, не колеблясь ни секунды, упёрлась в надпись «ТЫ ЗДЕСЬ».

— Ну, хоть в этом определились, — проворчал он.

Егор посмотрел вниз, на ножку стола. 222-й том Большой Земной Энциклопедии, буква «С», непоколебимо нёс свою вахту. Петрович погладил корешок книги. Там, где-то между «Сваркой» и «Счастьем», сегодня явно прибавилось несколько страниц невидимого текста о «Свободе от праздника».

На экране системы наблюдения промелькнули кадры с поверхности: какой-то заяц в помятых ушах сосредоточенно чистил зубы у фонтана, в котором вместо шампанского наконец-то потекла обычная водопроводная вода. Чуть дальше группа бывших «мушкетёров» с хмурыми, но осмысленными лицами грузила мусор в баки. Жизнь возвращалась в своё самое прекрасное русло — в русло обычных будничных хлопот.

Егор откинулся на спинку скрипучего стула и задумался. Он вспомнил, как тяжело ворочался маховик, забитый чужими «завтра».

— Ишь ты, мечтатели, — он покачал головой. — Думали, Будущее — это такой нарядный вагон, который сам тебя в светлую даль привезёт, пока ты на диване с оливье обнимаешься. А оно ведь не вагон. Оно больше на заржавевшую задвижку похоже.

Он вспомнил того серого Ленивца, который предлагал ему «ещё пять минуточек». Ведь и правда, чертовски хотелось прилечь. И на Глории‑5, и на «Утюге», и дома в гараже.

Егор Петрович посмотрел на свои руки — натруженные, пахнущие «Крепким Понедельником» и честным металлом. Он понял одну простую вещь, которой не учили в институтах Андромеды и о которой не писали в нарядных брошюрах.

— Всё-то им сказки подавай, — прошептал он в тишину каюты. — А правда в том, что Будущее — это не то, что наступает само, пока ты спишь.

Он взял ключ на четырнадцать и привычным движением подтянул гайку на спинке стула.

— Будущее — это не то, что наступает само, а то, что ты пропихиваешь через силу, когда очень хочется полежать.

Егор уже было потянулся, чтобы выключить свет и устроить себе те самые заслуженные «пять минуточек», когда пальцы в кармане наткнулись на холодный, колючий листок — ту самую страницу, которую он вырвал из блокнота в «Подвале Времени».

Он достал бумажку, разгладил её на столе рядом с компасом и прищурился. На белом поле, среди пятен от «Концентрата Прокрастинации», чётко синела его собственная запись:

«Разобраться с протечкой в левом баке «Утюга». Срок — вчера».

Петрович замер. Он медленно почесал затылок, сдвинув кепку на самый лоб, и посмотрел на индикатор топливной системы. Датчик лениво подмигивал жёлтым светом. Не критично. Не горит. В принципе, если подложить тряпку, то до базы дотянуть можно.

— Вроде работает… — пробормотал он, и в голосе его прорезались знакомые, вкрадчивые нотки Великого Ленивца. — Подумаешь, капает. Оно, может, само там затянулось уже, вакуумом присосало. Может, не трогать, пока совсем не отвалится?

Он посмотрел на мягкое кресло, которое так и манило прилечь. А потом перевёл взгляд на банку «Мгновенной Трезвости». В её глубине отражалось его собственное лицо — не золотое, не идеальное, а простое, рабочее, с глубокой морщиной между бровями.

— Ишь, чего захотел, старый пень, — Егор вдруг зло сплюнул и сам на себя прикрикнул. — Опять за старое?! Других, значит, лечим, а у самих баки вчерашние? Смотри мне, Петрович, так не успеешь оглянуться — и сам в костюме зайца будешь «Ламбаду» триста лет плясать!

Он тяжело, со свистом вздохнул, чувствуя, как в костях ломит от усталости, но всё же решительно поднялся со стула. Спина отозвалась сухим хрустом.

Егор потянул к себе тяжёлый ящик с инструментами. Квантовый Вантуз внутри звякнул о гаечные ключи, словно поддакивая хозяину.

— Ладно, — проворчал Петрович, застёгивая воротник комбинезона. — Пошли, Счастье. Надо глянуть, что там течёт. А то Будущее я провернул, а в Настоящем у меня, понимаешь, лужа.

Он взял фонарик и, тяжело топая сапогами, направился в сторону машинного отделения. «Утюг‑М» привычно загудел, словно одобряя это движение. Егор знал: пока он сам крутит свои гайки, никакая прокрастинация не посмеет остановить его время.

Он обернулся у самого порога, посмотрел на закрытую Большую Земную Энциклопедию и добавил, словно ставя жирную точку в конце длинной смены:

— Галактику спасти — дело нехитрое, на это и вантуз найдётся. А вот победить свою лень — тут ключ нужен побольше, и держать его приходится самому.