Петухи и демон

Следователь Смирнов смотрел, как Петька снимал окровавленного петуха с забора. Рядом громко охали и витиевато ругались местные старушки: жалея петуха, возмущаясь его жестокой необоснованной кончине и боясь за собственных птиц.

Петька приподнял тело со связанными ногами, и из брюха, разрезанного в виде кривого креста, вывалились петушиные кишки.

— Демонюка какая-то, паскуда! — хватался за сердце хозяин убиенного. — И, главное, самого крупного убили!

Парнишка проворно собрал все внутренности и сунул пострадавшего в мешок, торжественно оглядев присутствующих: присутствующие же скривились от затхлого запаха - тело висело на жаре как минимум полдня.

— Как думаете, Евгений Сергеевич, петуха можно съесть? Чего добру пропадать? – обратился к следователю Молецкий, крупный, но трусоватый младший коллега.

Смирнов не успел ответить, как тут же подбежал хозяин и начал вырывать мешок из рук Петьки.

— Плати деньги! Или воротай птицу!

Его громко поддержали старушки.

— Птица – важный вещдок! — перекрыл густым басом окружающих Смирнов. — Петька, дай мешок моему товарищу.

Мальчишка кое-как вырвался из хватки хозяина и вручил петуха Молецкому. Молодой человек сморщился, получив треклятый мешок. Пара капель крови из угла упали ему на брюки.

Хозяин смиренно расписался в документах и, стоило полицейским отойти, был окружен шумной оравой соседей. Грудь у него округлилась от внимания и важности – очередная жертва петушиного убийцы, терроризирующего их небольшой ПГТ последние месяцы.

— Будете снова проверять птицу? — Молецкий нес птицу перед собой в вытянутой руке, второй прищемив нос. За ним бодро шагал Петька.

— По что? Выкинем подальше отсюда, собаки обглодают.

— Отец говорит, это демоны пришли по наши души и всем надо покаяться. А птиц похоронить по-человечески.

— Вот нам только и осталось, что петухов отпевать. Иди домой лучше. И отцу не говори, что опять с нами торчал. А то он мне снова лекцию начнет читать.

Петька нехотя убежал. Пацану было шестнадцать, а вел он себя порой как двенадцатилетка. Смирнов подозревал, что друзей у парня не было. Что неудивительно с таким набожным отцом, державшим в ежовых рукавицах всю семью. Из-под его рубашки все время то тут, то там выглядывали темные синяки, оставленные тяжелой рукой отца, а длинные рукава часто были совсем не по погоде.

В машине Молецкий кинул мешок в заранее подготовленный пластиковый пакет и принялся намазывать руки септиком.

— Фу, тут и так воняет, а ты еще тут с гелем своим!

— Руки надо беречь! Фруктовый, вот, понюхайте.

— Не суй мне в лицо! Воняет не лучше петуха!

Оба замолчали на несколько минут. В салоне разгоряченного автомобиля запахи постепенно приобретали тошнотворной привкус.

— Думаете, когда убийце надоест? Когда всех петухов наших перебьет? Может, про нас потом кино снимут – «Город, в котором замолкли все петухи». Звучит же! Столичные приедут, шума будет…

Следователь не ответил, позволив коллеге пофантазировать вдоволь. На душе было неспокойно. Петухи и неизменно палящее солнце казались только началом чего-то более нехорошего. По спине все чаще пробегал внезапный холодок, словно близилось нечто, с чем справиться совершенно не получится.

Петуха выкинули на окраине. Тут же сбежалась небольшая стая полудиких собак, которых Смирнов время от времени подумывал перебить. Выйти ночью и перестрелять: стая обрастала щенками и наглела.

Несколько следующих жарких дней было относительно спокойно, если не считать постоянные пьяные драки. Тяжелое чувство чего-то необратимого постепенно улетучивалось, теряясь в повседневной суете.

— Слышала, что Назарова дочка – гулящая!

— Да ты что?! Четырнадцать лет девке, а уже того самого?

Смирнов закатил глаза, невольно выслушивая очередные сплетни. Он смотрел, как Молецкий связывает вяло сопротивляющегося деда, чья жена-старуха сейчас перетирала кости малолетней девчонке, позабыв, что пьяный муж только что гонял ее по двору.

— Мне Валентина сказала, что видела ее в компании каких-то взрослых мужиков. А мужики-то не местные. Откуда она их взяла, как не с трассы?

— О господи, что творится, стыда нет…

— Дамы, — перебил сплетничающих старух следователь. — Вот тут подпись, будьте добры. И мой вам совет - не стоит распускать слухи, ни в чем не удостоверившись, а то доведете все до трагедии, сколько раз уже было…

Мужчину тут же перебил возмущенной рой голосов.

— Да кто распускает слухи?!

— Только правду говорим! От нее не убежишь!

— Валентина своими глазами видела, а она не соврет!

— Ваша Валентина на один глаз слепая уже десять лет как! Пустите, ух, — Смирнов кое-как оторвался от разбушевавшихся старух. — Никакого терпения не хватит на них. Связал?

— Вот, — Молецкий продемонстрировал тугой добротный узел вокруг полусонного деда, упершегося лбом в ворота.

— Неплохой узел! А теперь развязывай, заявление отказались писать на него.

— Евгений Сергеевич!

Мужчина, посмеиваясь, направился к машине.

— …вот чего он лежит? Молится, что ли? – заплетающимся языком выговорил пьяный дед.

Смирнов обернулся. Старик, вокруг которого кряхтел его молодой коллега, стеклянными глазами уставился на землю, заросшую высокой травой и одуванчиками. Что он там видел затуманенным сознанием? Разве что свою душу, скорбящую из-за приближающейся белой горячки.

Молецкий опасливо взглянул на место, с которого не сводил взгляд пьянчуга, и с облегчением выдохнул, ничего там не увидев.

Возвращаясь в участок, полицейские наткнулись на ребятню, громко несущуюся по дороге к Запретному холму.

— Вы куда несетесь? – притормозил Смирнов и высунулся в окно.

— Говорят, что обелиск сломали!

— Да ну? — на лице Молецкого заплясало любопытство, передавшееся от ребятни. — Евгений Сергеевич, поехали проверим. Ну пожалуйста?

— Взрослый человек, Молецкий, а все как мальчишка. Сдался тебе этот древний камень, — сказал следователь, но быстро сдался под молящим взглядом коллеги. — Ну что с тобой поделать.

На холме уже собралось немало народу. Обычно здесь никого не бывало, так как место считалось дурным, но слухи несли всех в самый эпицентр событий.

Стражи порядка пробрались сквозь толпу. В высокой траве у самого каменистого края стоял разломанный серый обелиск. Загадочному памятнику были сотни лет; наверное, он стоял тут до основания их ПГТ и простоял бы тысячелетия после. Если бы не люди.

— Дела-а…, — протянул Молецкий, пропуская вперед старшего.

В основании когда-то высокого обелиска лежал мертвый петух с выпущенными кишками. Кровь давно впиталась в землю вокруг, в зеленую траву, простенькие цветы и будто даже в сам камень. Около небольшого тельца настырно жужжали мухи.

Прогнать никого не получилось. Пришлось хватать петуха и уходить самим. Толпа начинала волноваться. В ней рождались новые слухи, новые суеверия, новые убеждения. Раньше обелиск считался печатью, сдерживающей могущественного демона, только какого – никто никогда не мог сказать. Лишь Петькин отец все читал вслух свои предсказания, что когда-нибудь запечатанная тварь выйдет по их души. И всегда угрюмая радость читалась на нем в моменты этих несчастливых пророчеств.

Эти странные поверья, разрушенный обелиск и мертвые птицы давящим предчувствием трагедии сжимали грудь. Кто, как не выпущенный демон, будет в будущем отвечать за происходящее вокруг зло?

Людям развязали руки.

Смирнов высадил взволнованного коллегу у участка и повез злосчастного петуха на окраину. Выкинул тело и сел недалеко на камень.

— Как же я зае…

У дороги раздались скулеж и злой лай. Смирнов осторожно приблизился. Разбушевавшиеся собаки до крови грызлись за петуха. Рвали шкуры, вспененными пастями отрывали куски друг от друга. Казалось, боль их не останавливала, животные взбесились все разом.

Смирнов тяжело вздохнул. Достал пистолет и выстрелил семь раз. На восьмой ничего не вышло, не хватало одного патрона. Четыре крупных пса и двое щенят тут же молча слегли. Последнего, жадно вгрызшегося в остатки петуха, мужчина добил подручными средствами. Весь мир в этот момент пах дорожной пылью, кровью и чем-то жженым. Впервые за долгие годы работы мужчину затошнило.

Через несколько дней разбирательства за использование оружия Смирнова хотели отстранить на месяц, но пришлось все замять и отправить его разгребать новое дело. Пистолет оставили, но пустой, без патронов, так — хулиганов пугать.

Недалеко от третьей школы нашли тело подростка. Миниатюрная девушка шестнадцати лет лежала в траве и смотрела остекленело на палящее июльское солнце. Живот ее был вспорот в виде креста.

— Внутренности собрали вон там, видимо, она ползла и они, ну, цеплялись за всякое…

Молецкий, слушая коллег, побледнел, а после покрылся красными пятнами. К девочке подходить он отказался, даже не смотрел на нее, предпочитая заполнять документы поодаль.

Смирнов обошел близлежащую территорию, попутно отгоняя любопытных, которых становилось все больше. Одноглазая Валентина с тележкой, наполненной продуктами, толкалась в первых рядах.

Мужчина велел унести тело, стеной с другими мужчинами встав между убиенной и толпой.

— Отойдите!

— Кто там?

— Снова петух?

— Слышала, за людей принялись!

Голова кружилась от жары, запахов и криков. Смрад трупа перемешивался с чьими-то духами, фруктовым антисептиком и резким амбре рыбы. В глазах следователя заплясали темные мошки.

— Это все демон! Сломав печать, он вернулся в поселок, чтобы искушать и ломать людей!

Смирнов уставился на отца Петьки, начавшего очередную проповедь. Мальчишка стоял рядом с разгоряченным родственником и смотрел, как уносят девочку. По лицу его сложно было что-то понять, а вот руки жили своей жизнью – то судорожно сжимали одежду, то лезли в карманы, тут же из них вылезая, то складывались в замок.

Возможно, ребята даже учились вместе. Внутри у мужчины все неприятно сжалось. В этой школе учился и его сын, мальчику недавно исполнилось десять.

Девушку унесли, любопытные теперь слушали проповедь и согласно кивали.

— Бери свидетеля и поехали отсюда. Невозможно.

Нашедшим девочку был школьный сторож. Шел на работу, а там – тело. Вокруг ни души. Но следователь был уверен, что ее специально оставили там, где ее быстро найдут.

Кожу покрывали синяки и ссадины, по голове явно ударили чем-то тяжелым, после чего она упала и потеряла сознание. Вероятно, придя в себя, девушка попыталась встать, но почему-то не смогла. Возможно, ее связывали, а потом убрали путы. Поэтому она и ползла…

Мерзко. Даже думать о таком было отвратительно. Кто бы ни был убийцей – человеческого в нем явно осталось мало. Смирнов подумал о разрушенном обелиске и пресловутом чудовище, в нем запертом. На мгновение захотелось поверить в чертовщину, а не винить людей. Но эти мысли получилось сразу отбросить, даже приди к ним сам дьявол: нож не режет без руки. И эту руку ему надо отыскать как можно скорее.

В течение недели много кто уехал из ПГТ. Слухи разрастались, набирали силу, становились тенями, караулящими прохожих за углом. Похороны убитой прошли быстро. Родителей у нее не было, только бабушка, которая слегла сразу же после поминок. Опрашивать ее было бессмысленно, старушка ушла в себя, потеряв последнее, за что еще держалась на этом свете. Ни соседи, ни друзья не могли рассказать ничего полезного. Обычная девчонка, которой не повезло.

Поимка убийцы стояла на первом месте.

— А из Москвы не приехали, — грустил Молецкий, все еще грезящий о кинематографичной известности их поселка.

Смирнов с семьей и коллегой ужинали на летней веранде своего дома. Молецкий раз в неделю напрашивался к ним в гости, и, несмотря на протесты Евгения, получал снисхождение от его жены.

— Таких дел у них на каждый день своих хватает.

— Думаете, приедут, если будет серийник?

— Я тебя камеры мыть оставлю, если еще эту тему поднимешь. Серийника ему подавай. И Голливуд в придачу.

Младший коллега обиженно надулся, но быстро остыл. Жена Леся и сын Миша привыкли к разговорам о работе и, даже когда было неприятно или страшно, старались выслушать Смирнова, стоило ему начать изливать накопленное. Мужчина знал, что часто пугает родных своими рассказами, но если все постоянно держать в себе, то копилось что-то тягучее и начинало ныть в груди. Лесе он был безмерно благодарен за молчаливую поддержку в такие моменты отчаянного откровения.

Но в этот раз все же предпочитал молчать. Таился в нем какой-то необъяснимый, глубокий страх, что если начать говорить, то затаившееся зло с холма придет и к нему в дом.

— А на камнях, там, заборе отпечатков не было? — интересовался Миша.

— Да даже если б были – их весь поселок перетрогал и не один раз. Толку нам от этих отпечатков.

— А если, — продолжил гадать мальчик, но его перебели внезапно появившиеся коллеги Смирнова.

Мужчина вышел к подъехавшей машине. На фоне темнеющего неба они выглядели вестниками самой преисподней.

Молецкий, неуклюже переваливаясь, догнал старшего.

— Говорите, как есть.

— Новый труп, Женя. Девочка подросток. У реки нашли.

Ехали молча. Когда выходили из автомобилей, уже стемнело. Водили желтым светом фонарей по топкому берегу, по вздутому посиневшему телу с черным следом от удушения на шее, по мятой траве. Сильно пахло тиной.

— Живот как?

— Не вспорот. Или не успел, или спугнул кто…

— Или еще один убийца, — завершил мысль коллеги Смирнов. — Кто жертва?

— Назарова дочка.

Рядом стоящие мужчины с ухмылками переглянулись.

— Ну тут все понятно…

— Что тебе понятно? — вдруг разозлился следователь. — Что понятно?

— Так все знают, что она за деньги с мужиками…

— Ты сам видел? Или денег ей давал? Ей всего четырнадцать! А вам бы только языками молоть!

— Евгений Сергеевич, Евгений Сергеевич! — Молецкий за локоть придержал внезапно сорвавшегося старшего коллегу.

Смирнов едва сдерживался, чтобы не налететь на полицейских, которые еще не до конца успели стереть мерзкие ухмылки с лиц. Внутри все клокотало от несправедливости и неправильности происходящего. Вторая ненужная смерть за столь короткое время. То ли мир испортился, то ли он постарел – происходящее воспринималось намного труднее, чем раньше.

— Сдурел, что ли?! Еще пистолет на меня направь, псих больной.

— Он пустой, к твоей радости, — Смирнов сплюнул и пошагал к машине.

Молецкий засеменил следом, но внезапно вскрикнул и нырнул в траву.

— А это что такое?

В руке он держал грязную тюбетейку.

— А это Назарова шапка. Да уж, — цокнул языком один из присутствующих. — Нехорошие дела творятся у нас, нехорошие.

К дому Назара приехали затемно. Увидев полицейских, он даже не стал сопротивляться. Мать девочки, узнав о дочери, упала, громко и протяжно завыв. Смирнов с гудящим от негодования сердцем наблюдал за родителями, проклиная свою работу.

Муж не обернулся на женщину, когда послушно шел за полицейским, и не поднял взгляда, когда она догнала его у машины и начала бить всем, что попадало под руку. Черные его угрюмые глаза запирали Назара как замок на двери, которую навряд ли получится открыть.

Назар не отрицал убийство дочери.

— Это честь. Вы не знаете, что значит для мужчины честь, — повторял он снова и снова, как заклинание. — Никто не смеет так позорить меня и мою семью.

— Даже дочь?

— Никто не смеет.

Злость Смирнова тлела в груди, едва уловимым жаром вырываясь наружу.

— Чего стоит такая честь, если родного ребенка готов из-за слухов убить?

— Моя честь, моя! Мне за спиной слушать такое? Позор на всю семью! Не достойна! Нельзя!

Блеснули его черные глаза, мужчина соскочил с места, и Смирнов тут же в него вцепился, усмиряя детоубийцу и вымещая на нем разросшийся гнев.

Через некоторое время побитого Назара усадили на место. Следователь дал ему бутылку с водой, но мужчина только плюнул ему под ноги.

— Как хочешь, — Смирнов сделал глоток сам. Костяшки на руках болели, а коллеги качали головами, но не вмешивались.

— Первую девочку тоже ты убил?

— Я не убийца. Не-ет, — качал головой арестованный.

— А шапку свою чего бросил в траве? Не оставил бы – и не подумали бы на тебя.

Назар вдруг снова ушел в себя, глаза его затухли, словно внутри выключился свет. С минуту он молчал, после чего следователь повторил вопрос.

— Там был человек. В белой одежде. Он лежал на земле, вот так руки вытянул и молился. Он все слышал. А когда встал, лица у него не было. Высокий, худой как моя рука, и без глаз, без рта… Я к нему подошел, толкнул и прямо на землю упал, будто и не было там ничего. А он снова стоял, но уже у реки, возле…этой, — Назар запнулся на имени дочери, — и снова принялся молиться. Это не человек, это демон. Я убежал, честно говорю. И он теперь преследует меня. Вон у окна стоит, сюда смотрит…

По спине присутствующих пробежал холодок. Смирнов обернулся к окну, на которое смотрел Назар, первым, но ничего там, кроме темного неба, не увидел. Коллеги с облегчением выдохнули. Молецкий от страха побледнел и потом еще несколько раз боязливо оглядывался на окно, пока на арестованного оформляли документы.

Назара больше не получалось разговорить, он снова ушел в себя. Его отвели в камеру, где он тут же принялся молиться, упав коленями на пол.

— Слишком много молитв ни о чем, — пробормотал Смирнов.

— Как думаете, первую девочку тоже он? Ну, того самого? — спросил Молецкий, когда они шли по домам.

— Да нет, куда ему. Будет он бегать и петухов потрошить, чтоб натренироваться. Тут кто-то другой, но, думается мне, если все затихнет, то на него всех повесят. Спишут на болезнь, горячность, алкоголизм и еще черт знает на что, вот тебе и серийник. Ну, бывай. Только хотя бы сутки никому не трепись о произошедшем.

— Да я могила! Никто от меня ничего не узнает!

Но наутро уже весь поселок все равно знал про новое убийство. Люди обсуждали такие подробности, которые даже следователю были известные не в полной мере.

Снова поехали к дому Назара. Слез у матери уже не было, на ее истлевшем, потемневшем лице читались только каменная душевная усталость и горе. Выяснить удалось мало, она ничего не знала, даже о слухах вокруг дочери. Из дома почти не выходила, пока муж со всеми знался.

Молецкий еще подписывал бумаги в доме, когда Смирнов вернулся в машину. Мужчина полез в бардачок, оттуда повалился мелкий мусор, включая пахучий антисептик.

— Да чтоб тебя!

С трудом согнувшись, он начал собирать выпавшее и за своим сидением нашел потерянный патрон. Нужно было бы вернуть, но рука уже прятала его во внутренний карман рубашки. Мало ли что может произойти…

В окно постучали.

— Петька? Ты чего?

Смирнов осекся, увидев побитого мальчика. Глаз у того покраснел и заплыл, руки были изодраны. Мужчина вышел к нему. Мальчишка мялся, собираясь с мыслями, Евгений его не торопил. Он явно что-то хотел сказать, главное – не спугнуть.

— Евгений Сергеевич! Я тут подумал, — громко позвал приближающийся Молецкий.

Петька дернулся, как будто его ошпарили, и, пробубнив прощание, убежал.

— Чего он? И побитый такой.

— Как же ты не вовремя, Паша! Злости на тебя не хватает. Спугнул нам свидетеля.

— А я-то что?!

В свободное время надо бы было заехать к мальчику и поговорить. Но до этого пришлось ехать к Валентине, заявившей по телефону, что она видела убийц Назаровой дочки.

— А я говорю, что видела. Вот такие амбалы, те самые, с дороги!

— Валентина Семеновна, вам бы уже прекратить на людей наговаривать и о душе бы задуматься. Совесть-то не гложет? Из-за ваших сплетен девочка погибла.

Старушка аж покраснела от возмущения. Она хватала воздух сморщенным ртом, косясь искусственным глазом мимо них в сторону дороги.

— Да что бы я и наговаривать! Типун тебе на язык! И в слухи эти, что Назар свою собственную дочку задушил, я не верю! Такой порядочный, семейный человек, да что вы за люди-то такие – то я, то отец виноваты! Лучше бы искали настоящих убийц! Эта малолетняя прошмандовка…

Смирнов сгоряча замахнулся, и Валентина заверещала на всю улицу. Терпеть старуху было невозможно.

— Еще раз вызовите – увезу в отделение за ложный вызов и заведомо ложные показания. Понятно? – сквозь зубы прорычал следователь, смиряя нарастающий гнев.

Валентина замолчала, но стоило полицейским отойти, как снова начала причитать на всю улицу, как ее чуть не побили за правду.

— А с тобой что? Затих чего-то. Обиделся, что ли?

— Чего? Да нет, — Молецкий рассеянно смотрел на дорогу. — Просто странно все, вам не кажется? Обелиск сломали - и сразу пошли убийство за убийством. Может, там и правда заперто было нечто зловещее?

— Петухов-то мы находили до всего этого, так что не сходится. Успокойся. Не было там ничего.

Но Молецкий все никак не мог собраться. Он несколько раз спрашивал, поедут ли к Петьке, вдруг он что-то знает, но в суматохе дел визит пришлось отложить.

А на следующее утро в поселке появились уже два новых тела. У памятника на главной площади лежал петух с размозженной головой, а на дороге к холму нашли девушку со вспоротым животом.

— Ну что ж, это явно не Назар, — выдохнул Смирнов, наблюдая, как заворачивают тело подростка. Он устало поскреб щетину, сил на утренний марафет уже не хватало.

Молецкий на удивление выглядел не менее измученным, кудри его повисли, а под впалыми глазами темнели круги.

— Поехали.

— Куда, Евгений Сергеевич?

— К свидетелю нашему.

Петькина семья жила в большом деревянном покосившемся доме на два этажа. На первом им соседствовали запойные, но тихие люди. А вот верхний этаж, наоборот, был время от времени полон шума.

Петька был третьим ребенком, две старшие сестры послушно нянчились еще с тремя мелкими ребятами, которые шкодили, как и любые дети их возраста, стоило отцу покинуть дом.

Но как тот возвращался – молчали, не поднимая глаз, все. Вот и сейчас дом излучал тишину.

Полицейские поднялись и постучали в дверь, звонка не было. Тихий поскуливающий плач, раздающийся откуда-то из глубины квартиры, сразу утих. Дверь открылась наполовину и в проеме показался отец Петьки – одетый в рабочую одежду и злой.

— Чего вам?

— Поговорить, надо, Семен. И с Петькой заодно.

— Нет его, опять убежал куда-то.

Семен хотел закрыть дверь, но Смирнов силой его остановил.

— Как нет. Вон у тебя рубаха какая мятая и ладони покраснели, — мужчина нервно глянул на свои руки, а следователь продолжал, — бил его недавно? Открывай по-хорошему, или силой поволоку в отделение. Есть грань, после которой закрывать глаза уже нельзя.

Семен задумался. Обернулся куда-то назад и, вздохнув, открыл.

Прошли на кухню, мимо гостиной, где сидели заплаканные младшие, обнятые старшими. Девушки угрюмо смотрели на пришедших. Петьки видно не было.

— Нету его. Садитесь, — Семен указал на стулья возле стола и сел сам. — Совсем отбился. А руки красные, потому что отшлепал младшенького, набедокурил сильно. Сами понимаете.

— Не понимаю, Семен, давно не понимаю. Петька нам очень нужен как свидетель сам знаешь какого дела. Так что или веди его сюда, или я сам пройдусь по комнатам.

Смирнов тяжело посмотрел на мужчину, тот помрачнел еще больше. Молецкий нервно ерзал на стуле, бегая взглядом по разговаривающим.

— Нехорошо так делать – лезть в чужую семью. Мне Богом данная власть над детьми моими весомей ваших слов.

Смирнов вздохнул и поднялся, уверенно направившись в комнаты. Люди совершенно его не слушали, как бараны упираясь в собственные мысли, часто только мешающие общему делу.

— А ну стой!

Молецкий схватил рассерженного Семена, задерживая на кухне.

Следователь открывал дверь за дверью, заглянул в ванную и туалет, во все шкафы. Петьки не было. В гостиной все также сидели на диване и не сводили с него взгляд Семеновы дети.

— Где он? Говорите, иначе всех заберу!

Самый младший, едва сдерживающий слезы все это время, не выдержал и разревелся. За ним подтянулись остальные. Тут же ворвался Семен, Молецкий следом, потирая покрасневшую щеку.

— Нету этого демона в нашем доме! Нету! И вы проваливайте и не лезьте к нам!

Смирнов повернулся к разъяренному отцу и встретился со своим отражением в зеркале на стене. Там же виднелась вся комната со всеми присутствующими. Возле дивана лежала в странном положении груда белой одежды и будто тянулась к дивану. В груди екнуло.

— А ну вставайте! — рыкнул следователь, сгоняя всех с сидений.

— Не смей! — на него накинулся Семен, попытавшись ударить. Смирнов дал нападающему оплеуху со всей силы и тот отлетел, но попытался тут же вскочить вновь.

Следователь достал пистолет и направил на мужчину.

— Сиди тихо, а вы – быстро встали!

Дети испуганно освободили диван, Смирнов кивнул Молецкому и тот его раскрыл: внутри в отсеке для белья лежал, свернувшись, Петька. Он был красно-фиолетовый от побоев и едва заметно дышал.

— Что ты за паскуда! — зло взревел следователь, едва сдерживаясь, чтобы снова не ударить Петькиного отца.

— Вы не понимаете! Им завладел демон! Такой дряни не место в моем доме!

— Демон?! Посмотри на него и на себя! Это ты страшнее любого демона, всех своих ребят с младенчества до кровавых соплей бьешь! Еще и богом прикрываешься!

— Это он! Он резал петухов! Уходил до рассвета и возвращался, пропахший кровью, грязный, в перьях. Надо было сильнее бить, чтобы выбить эту мразь из него, сильнее и…И девочек тех тоже - он? — Семен вдруг поднял испуганный взгляд на Смирнова, — …он?

Следователь опустил пистолет. Голова гудела. Дети не прекращая ревели, глядя на взрослых.

Мужчина снова взглянул в зеркало – на него смотрел покрасневший, рассерженный и потерянный он сам. Позади у дивана шевелилась груда белой одежды, словно набирало в ней силу нечто живое.

Семена отвезли в участок, Петьку в больницу. Через несколько часов парень пришел в себя и, увидев вокруг кучу полицейских, тут же все выложил. Как назло отцу-тирану начал резать петухов, стараясь доказать то ли свою независимость, то ли силу, как не скрывался от родителей и сестер, как бегал после проверять – а не догадался ли кто, что это он, а не выдал ли его кто из родных. Но как был заперт внутри своей жестокой семьи, так и остался: никто из этих мнимых праведников ничего не сказал и не сделал, не вынося происходящее за пределы дома. Только отец бил яростней, читая бесконечные проповеди, окончательно сворачивая парню мозги набекрень.

— Где нож?

— Я прятал его у обелиска. А вчера не нашел.

— Поэтому голову птице разбил, вместо того чтобы порезать?

Петька кивнул.

— А девушек по какой причине начал резать? Петухов показалось мало? — спросил старший коллега Смирнова, вызвав его недовольство. Кто ж так сразу спрашивает.

— Нет! Я бы никогда! Я только хотел отцу показать, что он…ну…не всегда властен надо мной, и эти его речи, и вся его правильность - все чушь собачья. Я не знаю, кто это делает и зачем!

— Да что ты нам заливаешь…

— А что ты вчера мне хотел сказать? — перебил коллегу Смирнов. — Когда пришел к машине.

— Хотел сознаться, что петухов это я порезал. Потому что это страшно – уже две убитых девочки.

— Три.

— Что?

— Сегодня еще одну нашли на дороге к холму.

Петька, заплывший и разноцветный, болезненно скривился, глаза у него заслезились. Смирнов не видел там ничего, кроме ужаса и скорби.

— Там был человек, — сказал мальчик тихо. — В последнее время я все время видел человека. В белой одежде, постоянно находился где-то поблизости, словно всегда знал, где я и что буду делать. Он стоял на коленях, а руки на земле — словно молится. Может такое быть, что это он? Я боялся рассказывать о нем, ведь он знал про меня. Но теперь не страшно. За себя нестрашно.

Полицейские переглянулись: уже не первый кто упоминает загадочного наблюдателя в белом.

Смирнов, оставив парня на коллег, поехал с Молецким к холму. Там, разумеется, никакого ножа не нашли. Мужчина сел на камень от разрушенного обелиска. В голове крутились мысли: а если и правда нечто спустилось с холма и повлияло на жителей поселка? Но как тогда это нечто вернуть назад? Он ни шаман, ни священник и даже не верующий. Да и стоило ли вообще напрягаться ради таких испорченных людей? Они и без того не были святыми.

— Вы зачем, Евгений Сергеевич, с пустым пистолетом-то полезли сегодня? А если бы он не испугался? Вы бы пострадать могли.

— Да не полез бы. Трусливый человек труслив во всем.

— Думаете, правда, есть кто-то в белом, кто следит за всеми?

— А ты как думаешь?

Молецкий сорвал травинку и сунул в рот, задумчиво посасывая.

— Думаю, виноват во всем будет Петька. Потому что так будет легче остальным.

Через пару дней приехали с федерального телевиденья, Смирнов оставил повеселевшего Молецкого разбираться с ними.

Все больше людей на вызовах упоминали молящегося человека в белом, но мало у кого он вставал с земли, как у Назара. На похоронах Назаровой дочки на человека в белом жаловалась и Валентина, до сих пор пытающаяся обелить себя и не веря в виновность горе-папаши. Она все трещала и трещала, донимая полицейских, пока вдруг резко не вскрикнула, уставившись на кого-то из присутствующих.

— Это они! Они! Ловите их, ну же!

Она тыкала пальцем в женщину лет сорока и двух молодых парней, черноглазых и бородатых.

— Это те самые мужики!

— Ты сдурела совсем на старости лет?! — закричала в ответ женщина, закрывая собой опешивших молодых людей. — Это племянники мои из города! Раз в пару лет заезжают, ты сама с ними нянькалась! Это друзья ее!

— Да нет…быть не может…

Валентина сдулась, как воздушный шарик, осела на стул и уставилась здоровым глазом на свои коленки. Искусственный глаз все еще косил в сторону.

— Это я что ж…это я что ж…

Смирнов оставил старуху наедине со своими мыслями, едва сдерживаясь, чтобы не дать ей заслуженную оплеуху. Люди в этом поселке, да и, наверное, во всем мире, совсем разучились брать на себя ответственность за свои действия. Вели себя как дети, ведомые минутными эмоциями и желаниями, не задумываясь о последствиях ни на секунду.

Рассерженный мужчина сел в машину и несколько раз в сердцах ударил по рулю. После достал последнюю пулю и зарядил пистолет. Он не имел ни малейшего представления, когда это может пригодиться, но почему-то был уверен – что очень скоро. По крайне мере, был такой человек в поселке, кто заслуживал эту пулю.

В переднем стекле прямо на дороге перед кладбищем виднелась то ли куча белого белья, то ли согнутый человек, лежащий на земле. Мир на мгновение затих: не было ни голосов, ни криков, ни ветра, ни стрекота насекомых.

— Евгений Сергеевич! — в машину сел Молецкий, — вы чего так быстро убежали? Там Валентину за волосы таскает мать погибшей…

Смирнов тяжело вздохнул и моргнул, сбрасывая наваждение. На дороге ничего не было. Он взглянул на часы – время показывало далеко за шесть вечера. Внутри как-то все онемело.

— А знаешь, у нас закончился рабочий день. Пусть таскает. Завтра примем заявление, если будет. Хочешь на ужин к нам?

Молецкий неуверенно кивнул, только отпросился сначала сбегать до дома.

На улице быстро темнело. Сидели на веранде, включив гирлянды. Леся их просто обожала. Мужчины выпивали. Смирнов много шутил, надрывно смеясь. Его младший коллега был не менее весел, много ел и пил, все время бегая в их уличный туалет.

Густо пахло травой, летней ночью и приближающимся дождем.

— Пойду отолью, — следователь тяжело встал и пошел к туалету.

Вымыв руки, задрал голову. Небо чернело, обсыпанное небольшим количество звезд. В поселке было много света и надо было ехать в лес, чтобы рассматривать их по-настоящему.

Опустив голову, мужчина пошел назад. Где-то там впереди смеялась Леся и Молецкий. Казалось, что между верандой и ним натянулась какая-то невидимая пленка. Внутри что-то билось, разъедало, не давая покоя. Как будто он уже что-то понял, но еще не осознал этого знания. Голова предательски кружилась.

Слева между грядок с помидорами просматривался человек. Он был в белом и лежал на коленях, уткнувшись лицом в землю и вытянув руки. Смирнов уже давно его ждал.

Он подошел к незнакомцу и присел рядом.

— Ты кто?

Незнакомец молчал и не шевелился.

— Эй! Я с тобой разговариваю!

Следователь ткнул его рукой. Но та прошла насквозь. Не удержав равновесия, мужчина неуклюже завалился на землю. Пытаясь встать, он хватался за грядки и, кажется, сломал несколько стеблей. В голове промелькнуло, что Леся его убьет. Наконец выпрямился и привстал, но его тут же повело из-за опьянения. Он уткнулся руками в теплую землю и нащупал что-то закопанное в ней. Сначала почудилось, что жена забыла тяпку или лопатку. Но выкопав и подняв предмет, увидел нож.

Длинный, перемазанный землей и темными пятнами. Смирнов понюхал его. Пахло огородом, металлом и противным фруктовым антисептиком для рук.

— Ах, вот как.

Несколько минут следователь сидел, погруженный в собственные ощущения. Слушал звуки, обонял запахи. Все становилось предельно четким и понятным.

Он встал и пошел к столу. Человек в белом позади него поднялся и пошел следом.

При виде Смирнова, перемазанного землей, все притихли.

— Ты упал, что ли?

— Леся, уведи Мишу спать. Он носом клюет.

— Я не клюю! — запротестовал мальчик, но Смирнов красноречиво посмотрел на жену, и та послушно увела сына, боязливо поглядывая на мужа.

Следователь сел за стол и подлил себе и коллеге еще по рюмке.

— Вот ты как думаешь, этот человек в белом – что это такое?

— Да кто ж знает!.. Но, если честно, я думаю, что это тот самый демон с холма. Ходит и заставляет людей делать всякое…

— Прямо заставляет? А почему молится перед этим? Сожалеет?

— Да откуда ж мне знать, я…

Смирнов положил перед все еще улыбающимся коллегой нож. Тот сразу замолчал и как-то сник. Лицо его стало серьезным, кажется, следователь никогда и не видел у него такое выражение прежде.

— А как думаешь, — снова заговорил первым Смирнов, —почему никто не видит его лица?

— Потому что у него его нет, — тихо, но четко произнес Молецкий.

Оба посмотрели на человека в белом, стоящего перед столом напротив них. Он был высокий и чрезвычайно худой.

— А я вот прекрасно вижу его лицо, Паша.

Воздух потяжелел от напряжения. Смирнов ждал, выжидал и коллега.

— Миша все конючит, хочет к нам назад, — вышла из дома Леся.

Молецкий мгновенно схватил нож и, сгребши женщину, приставил его к ее горлу.

— Что происходит? — испуганно зашептала Леся и тут же замолкла, когда лезвие сильнее примкнуло к коже.

— И что меня выдало?

— Да всего понемногу. Например, запах твоего вонючего геля на ручке. Ты не представляешь, как он меня раздражает.

Молодой человек хмыкнул.

— И что теперь? Убьешь мою жену, меня, может, Мишу? А на кого попробуешь повесить в этот раз? Петька все еще в больнице. Или, — Смирнов встал, и коллега попятился назад, — ты планировал убить моих родных и обвинить меня? Зачем ты вообще все это делаешь?

Молецкий открыл рот. Но ничего не сказал. Сделал еще несколько попыток, но, казалось, слова все не шли ему на ум.

— Да ни зачем, — наконец выговорил он, — просто захотелось попробовать. С этими петухами… Мы убирали очередного, а в голове все крутилось и крутилось, если я убью таким же образом человека, то все подумают на того, кто убивал петухов. Все будут обо мне говорить, но никто не будет подозревать. Идеальное преступление. Можно даже книгу написать или кино снять…

— Какой же ты идиот.

— Ну нет! Я Петьку вычислил почти сразу. Он же чуть ли ни первым на месте появлялся. Вы один глаза закрывали. А я за ним следил, все видел. Как он птиц воровал, как резал, скалясь как волчонок, как нож прятал. Он же целое жертвоприношение устроил на обелиске, проклиная всех жителей поселка. Кто ж знал, что камень к утру треснет!

Смирнов попытался сделать еще шаг ближе.

— Не подходите! Хотя, вы правильно сказали, планов у меня много, как все обустроить в свою пользу. Надо только хорошенько подготовиться и…эй, вы что? Он же пустой!

Смирнов снял пистолет с предохранителя.

— Хочешь расскажу, какое лицо у нашего демона?

— Ч-что?

К Молецкому со спины подошел человек в белом и положил длинную руку на его плечо. Тот вздрогнул и отвлекся, и Смирнов тут же выстрелил. Его молодой коллега упал, хватаясь за простреленную шею. Кровь хлестала на деревянный пол веранды.

Леся, всхлипывая, убежала в дом и заперлась.

Евгений присел, смотря в глаза умирающему коллеге. Тот некрасиво побагровел и будто вздулся от напряжения. Кудри его спутались и слиплись из-за крови, из шеи с булькающим звуком не прекращая лило.

— У него твое собственное лицо. От своего греха не убежать, Паша, его можно только принять и смириться.

Человек в белом с лицом Смирнова плакал над скулящим мужчиной, из которого вытекала жизнь. И, когда тот замолк, наклонился к его лицу, раскрыл до нереалистичных размеров свой рот и высосал что-то невидимое, но ощутимое из затухающих глаз.

— Все там будем. Всем придется отвечать.

В груди впервые за долгое время стало покойно.