Певец контражура

Перевестись в эту учебную мастерскую Мише удалось только в начале пятого курса, и это того стоило: мастерская профессора Григорьева считалась лучшей в институте изобразительных искусств. Сам Иван Андреевич Григорьев руководил не только мастерской, но и всей кафедрой живописи, и преподавателем был отменным – его студенты защищали свои дипломы каждый год просто блестяще. Справедливости ради, и условия у них были для этого созданы превосходные.

Мастерская Григорьева была самой большой, имела высокие потолки и огромные панорамные окна. Мольбертов и тумбочек всегда хватало на всех студентов, а если что-то ломалось или приходило в негодность, то заменялось моментально, чуть ли не на следующий день, что, конечно, было настоящей фантастикой. Все необходимое для постановок – подиумы, ширмы, стулья, реквизит, драпировки и муляжи фруктов – были в достатке и каждый год пополнялось новыми предметами. С моделями тоже проблем никогда не возникало. Если в других мастерских одну-единственную натурщицу приходилось искать долго и упорно, а она потом то прогуливала, то болела, то в мастерской Григорьева всегда работали три модели.

Словом, условия были просто тепличными. Оранжерейными. Наверное, поэтому сюда хотели попасть многие студенты, и мест не хватало. Никого не смущал и не отпугивал тот факт, что, по странной традиции, пол в мастерской всегда мыли сами студенты, а уборщица лишь заглядывала, чтобы забрать мусор из корзины и вручить новый мешок.

Миша просился сюда еще два года назад, но тогда не получилось. Сейчас же ему неожиданно повезло: одна из студенток ушла в декрет, и ему удалось перевестись на ее место.

В первый учебный день Мишу встретили довольно приветливо, показали тумбочку, в которую можно было сложить свои вещи, предупредили, в какие розетки лучше не включать зарядку телефона, а также о том, что чайник был стареньким, сам не всегда выключался, поэтому его нельзя оставлять без присмотра.

Первая постановка Мише сразу понравилась: юная рыжеволосая модель стояла на подиуме в контрапосте, положив руку на высокую гипсовую колонну. Он походил вокруг, приглядываясь, а потом, зайдя против света, чуть не ахнул: в контр-ажуре девушка словно светилась. Чудесно! И почему это место еще никто не занял? Он протянул руку, чтобы немного передвинуть мольберт, но Костя, староста мастерской, покачал головой:

─ Не советую, братан.

─ Почему? Кто-то занял уже?

─ Не в этом дело. Просто здесь… не надо. Вставать не надо. И мольберт этот трогать… тоже не надо. Особенно в этом году.

Миша недоверчиво посмотрел на старосту и хмыкнул:

─ Местная байка?

─ Скорее, традиция. В общем, ты походи, поищи, а в перерыве я тебе расскажу.

Миша покивал с самым серьезным видом, однако принялся делать набросок на том же месте, которое присмотрел. Вот еще! Традиции! Ерунда какая…

─ Так вот, ─ начал Костя, когда они взяли в автомате по стаканчику кофе. ─ Раз ты теперь учишься с нами… Ты должен знать. Ты что-то слышал про Певца контр-ажура?

─ Я рэперов не очень как-то…

─ Если бы… В общем, на твоем месте я бы послушал.

─ Хорошо, ─ вздохнул Миша. ─ Вещай.

─ В общем… Давно это было. Наверное, еще перед войной 41 года… Учился здесь один студент… И, знаешь, был он не слишком талантливым, откровенно говоря. Его даже отчислить хотели, да пожалели потом: он сиротой был. Тогда никто не верил в мистику… Да и вообще мало, во что верил, кроме коммунизма. А тот студент… Сейчас, конечно, никто не знает, у каких сил он попросил помощи, но факт остается фактом: буквально после одной ночи, проведенной в мастерской, его работы стали не просто лучше. Они стали гениальными. Зато он сам… Стал молчаливым, совсем перестал улыбаться, резко похудел, а его глаза… Из голубых они вдруг стали почти черными. И еще он стал бояться прямых солнечных лучей, и поэтому и писал, и рисовал только в конт-ажуре, спрятавшись за планшетом или мольбертом. А весной сорок первого он просто однажды пропал. И все его работы пропали тоже

─ Отличная история! ─ Миша поднял вверх большой палец.

─ А я ее еще не закончил. Так вот. Пока война, потом разруха… Сам понимаешь, какие времена были. Только вот эта мастерская… Никто не знает, как так получилось: в ней все сохранилось, как было. И потом у всех, кто в ней учился, всегда были самые лучшие работы. И с деньгами везло, потому что или картины продаваться начинали, или находилась какая-то работа – не только на холсты, еще и на жизнь хватало. Ну насчет реквизита и мольбертов ты и сам уже видел, да? Всегда все новое, всегда всего хватает. Думаю, очень скоро убедишься сам: сломался обогреватель, идешь и получаешь новый, хотя перед тобой приходил человек из другой мастерской, и ему отказали. А перед твоим приходом сразу штук десять новых принесли. Простыни, драпировки – да со всем так!

─ Ну… круто тогда, что сказать.

─ Ты опять торопишься. Нам везет не просто так. Это помощь Певца контр-ажура. Он был так привязан к мастерской, так ее любил, что его душа осталась здесь. И это не сказки. Никто не должен вставать на его место или передвигать мольберт в одиночку. Как думаешь, почему мы сами пол моем? Потому что. Потому что уборщица одна. И случиться с ней может все, что угодно. Когда мы убираемся, мы делаем это вдвоем или даже вчетвером, а мольберт Певца сразу с извинениями возвращаем на место. Чтобы не рассердился.

Миша расхохотался:

─ Супер! Слушай, а ты точно в нужный институт поступил? Тебе бы книжки писать. Нет, реально, я почти повелся! И все-таки, Костян… Был бы я первокурсником – может быть, но сейчас нет. Спасибо за чудесную байку, я тронут, что меня приняли в клуб посвященных, но я все-таки пойду рисовать. Певцу пламенный привет! ─ и он, бросив пустой стаканчик в урну, пошел к мастерской.

Костя посмотрел ему вслед и горько улыбнулся. Что же. Он, по крайней мере, предупредил.

Миша вернулся в мастерскую слегка раздраженным. «Ну вот, всегда найдется свой балабол, ─ подумал он, подходя к своему месту. ─ Неужели он на полном серьезе думал, что я поведусь на эту ерунду?» Рыжеволосая модель по-прежнему стояла в лучах з солнца, и ее волосы горели, как расплавленная медь. Несмотря на то, что было утро, Мише вдруг показалось, что свет солнца красно-оранжевый, какой бывает на закате. Место, которое он выбрал, было и правда идеальным: контражур был таким глубоким и звучным, что рука сама потянулась к карандашу.

Он работал увлеченно, почти не отрываясь, стараясь ухватить не форму, а сам свет, окутывающий фигуру. И у него получалось так легко и естественно, словно его рукой водил кто-то другой. Линия была смелой и точной, пятно ─ собранным и насыщенным. Он чувствовал, что рождается одна из тех работ, которые случаются редко, когда все складывается само собой.

Вдруг он почувствовал легкий озноб, будто из щели в раме потянуло сквозняком. Миша передернул плечами и снова углубился в рисунок. В какой-то момент ему показалось, что прямо за его спиной, у того самого мольберта Певца, мелькнула тень. Быстрая, как взмах крыла, она мелькнула на границе зрения. Он резко оглянулся. Никого. Только старый, покрытый пылью и брызгами краски мольберт, стоящий в стороне от всех.

«Паранойя», ─ мысленно усмехнулся Миша и снова склонился над блокнотом.

─ Неплохо, неплохо! ─ раздался прямо над ухом голос Григорьева, который, казалось, материализовался прямо из воздуха. ─ Вы отлично скомпоновали, и место очень удачно выбрали. Только, Миша, не затягивайте с эскизами, сразу на размер выходите. У вас есть уже планшет?

─ Есть, ─ пересохшими губами едва выговорил Миша. Он и сам не мог понять, почему появление преподавателя так напугало его. Будь неладен этот Костян со своими байками!..

Иван Андреевич уже перешел к другой студентке, что-то увлеченно ей объясняя, а Миша все стоял, не в силах продолжать работу. Но ощущение, что за ним наблюдают, не проходило. Оно было тяжелым, пристальным, словно чей-то невидимый взгляд упирался ему в спину. Миша оглядел мастерскую. Никто на него не смотрел. Все были поглощены работой. Только Костя, проходя мимо, бросил на него быстрый, обеспокоенный взгляд. «Бред, бред, бред! ─ металось в голове у Миши. ─ Это я просто на стрессе от перехода. Новые люди, новый препод. Костян еще со своей байкой… Так, решено! Сразу после пар звоню Миланке, и мы идем в бар!..»

К сожалению, Милана, девушка Миши, была на сегодня записана в салон красоты и составить ему компанию не смогла, поэтому он зашел в магазин и купил четыре бутылки пива – самое то, чтобы снять стресс, но и не мучиться утром. Он и сам не мог понять, как такое произошло, только выпив всего несколько глотков, он уснул так крепко, что даже не слышал, как вернулись с работы родители и звали его ужинать. Он спал. И видел очень странный сон.

Ему снилось, что он снова в мастерской. Глубокой ночью. Лунный свет синими лезвиями резал плитку на полу, выхватывая из тьмы гипсовые головы, и заставляя мольберты отбрасывать на стены странные, ломаные тени. Было тихо и пусто. И почему-то очень холодно. Он стоял на том самом месте, что и утром, и понимал: он не может пошевелиться, не может отвести взгляд от того самого, «запретного» мольберта в углу.

Тень за мольбертом пошевелилась. Из-за него вышел... нет, не человек, а нечто, сложенное из сгустившейся тьмы и отблесков лунного света. Оно было похоже на кого-то в старой, расплывшейся в очертаниях одежде. Лица не было видно, только бледное пятно, обрамленное темнотой. Оно село на табурет и жестом пригласило Мишу подойти.

Ноги сами понесли его вперед, сквозь ледяной воздух. Он подошел и увидел, что на мольберте стоит не холст, не планшет, а будто окно в другой слой реальности. В нем Миша увидел... себя. Сегодняшнего. Стоящего на том самом месте против света. Но в этом «окне» перспектива была иной. Он видел не свою спину, а свое лицо. И выражение на нем было не вдохновенным, а испуганным, искаженным недоумением. Однако самым страшным было то, что позади его отражения, в густой тени мастерской, стояла другая фигура ─ высокая, темная, недвижимая. Она не рисовала. Странно согнувшись, она просто наблюдала. За ним.

Тень-Певец медленно подняла руку (была ли это рука?) и указала на этот образ. Затем повернула свое безликое пятно к Мише и… нет, не заговорила. Слова будто сами по себе возникали в голове Миши.

─ Ты сделал свой выбор. Ты встал на мое место. Теперь ты не просто мой ученик. Ты мой холст. Я буду писать через тебя. Твоей рукой. Твоей жизнью. Ты станешь шедевром. Исчезающим на свету.

Ужас, острый и физический, вырвал Мишу из сна. Он сел на кровати, сердце колотилось, как птица в клетке. Он был весь в липком, холодному поту. За окном уже светало. В комнате противно пахло пивом ─ одна из бутылок, так и недопитая, стояла на тумбочке.

Он глубоко дышал, пытаясь унять дрожь. «Просто сон. На нервяке. Кошмар, ─ убеждал он себя, потянувшись за телефоном. ─ Попью кофе, и все забудется.»

Миша встал и подошел к зеркалу. Лицо было бледным, глаза запавшими. Он потянулся, пытаясь разогнать скованность в плечах, и его взгляд упал на стол, где он вчера вечером бросил блокнот с эскизами. Только… Сейчас он почему-то был открыт не на той странице, где он вчера делал набросок рыженькой модели. О, нет! Совсем не на той!.. По спине пробежал холодок, когда Миша увидел, что именно изображено на рисунке. Мольберт. Который, на первый взгляд ничем не отличался от своих многочисленных собратьев в мастерской. Почти ничем. Кроме того, что на рисунке была длинная, искривленная тень человека, который стоял за мольбертом, а вот самого человека… не было.

Дрожащей рукой парень пригладил волосы. Что за нафиг? Это, вообще, что такое? Чья-то шутка? Продолжение розыгрыша? Кто-то взял блокнот и нарисовал… ЭТО? Нет, это невозможно! Да и потом… Миша снова взял блокнот в руки. Сомнений нет – рисунок сделан им самим. Вопрос в том, когда именно он сделан? Миша этого не помнил, ему казалось, что рисунок он видит впервые. «Бред, - подумал он. – Это все какой-то бред! Так не бывает! Всему должно быть логическое объяснение!..» Он шагнул к окну и отдернул плотную штору. Восходящее солнце, слишком яркое для осени, брызнуло в глаза лучами так, что пришлось зажмуриться от невыносимой боли. Боли?..

Стоп! Миша хмыкнул и отступил вглубь комнаты. Ну какой же он дурак! Уже почти поверил в эту байку про Певца! Смешно. Надо будет Миле рассказать – она любит такие крипи-стори. А пока… Пока стоило признать, что у всей этой мистики объяснение было самое простое. Миша заболел. Да, пока не было насморка, горло не болело, но вот эта реакция на свет… О таком он читал – новый вирус какой-то. И то, что вчера быстро уснул. Сомнений нет! Это обычная простуда.

─ Завтракать будешь? Я ухожу скоро! ─ в комнату постучала мама.

─ Да, чуть позже, ─ отозвался Миша. ─ Я не пойду сегодня. Вирус цепанул, отлежусь денек, чтобы к врачу не идти.

─ Ох, ─ мама вздохнула. ─ Ладно, тогда к тебе не захожу – у меня отчет, болеть нельзя. Позвоню с работы. Лекарства найдешь?

─ Да, мам, спасибо!

Мама ушла на работу, папа ушел еще раньше, а Миша, не спеша позавтракал, принял противовирусное лекарство и снова уснул – на этот раз без сновидений.

Вечером, к счастью, температура не поднялась, да и самочувствие было намного лучше. «Все правильно сделал, ─ обрадовался Миша. ─ Завтра как огурец буду!» Он перевел текст по английскому, сделал реферат по истории костюма и, довольный собой, лег спать. Ему снова снилось что-то страшное, но теперь он уже знал – это просто реакция ослабленного организма. Не надо нагнетать.

На следующий день Миша вернулся в мастерскую с твердым намерением продолжить работу над постановкой. Голова была ясная, тело отдохнувшее. «Вирус» отступил, а с ним и нелепые страхи. Его товарищи вчера уже к работе на больших листах, укрепленных на планшетах. Воздух будто гудел от концентрации и слышался скрежет угля по шероховатой бумаге.

Миша, не колеблясь, снова занял вчерашнее место, установив свой планшет на мольберт. Он поймал на себе взгляд Кости – неодобрительный, тревожный, но сделал вид, что не заметил. «Хватит сказок, – мысленно сказал он сам себе. ─ Больше на меня это не действует!» Миша взял в руку угольный карандаш и забыл обо всем, кроме белого листа и освещенной солнцем модели. И все повторилось, все было, как позавчера, когда он рисовал эскиз: рука двигалась сама по себе, выстраивая композицию, уверенно намечая крупные формы. Голова была в каком-то тумане, Миша как будто наблюдал за собой и своим рисунком со стороны. Он вообще не думал о том, что и как делал: все получалось, как задумывалось и даже лучше! Это была какая-то магия, мистика, волшебство, когда на плоском листе появлялся объем, свет и тень, а все вместе складывалось в изящную женскую фигуру – даже сейчас, на самом начальном этапе уже узнаваемую, ибо Мише удалось решить проблему с пропорциями, с которой он мучился все прошлые четыре года.

─ Что же… Много хорошего…

Миша снова вздрогнул. Ну как у Григорьева получается подходить так незаметно?.. Он обернулся. Иван Андреевич стоял, скрестив руки на груди, и внимательно, слишком внимательно смотрел не на рисунок, а на него самого. Его взгляд был тяжелым, изучающим.

─ Интересно… ─ профессор сделал шаг ближе к планшету. ─ Очень… уверенно. Композиционно безупречно. И контражур… Вы его не рисуете, вы им дышите. Странно.

─ Странно? ─ переспросил Миша, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

─ Да. У меня прекрасная зрительная память, и я очень хорошо помню ваши прежние работы, которые вы мне показывали при переходе. Это… Да, это были очень неплохие по качеству рисунки, но, уж извините, сразу видно, что учебные. А сегодня… ─ Григорьев медленно провел рукой в сантиметре от листа, словно ощупывая невидимую энергию, исходящую от угля. ─ Сегодня вы работаете как зрелый мастер. Как состоявшийся художник. Сложившаяся манера. Узнаваемая. ─ Он снова перевел взгляд на Мишу, и в его глазах читалось не столько восхищение, сколько настороженное любопытство. ─ Место вы выбрали… интересное. Студенты почему-то избегают его, а вам, я смотрю, комфортно.

─ Да, вроде… нормально, ─ сдавленно выдавил Миша.

─ Ну что же, ─ Григорьев слегка кивнул, и его взгляд скользнул куда-то за спину Миши, вглубь мастерской, к тому самому углу. ─ Признаться, вы меня крайне порадовали. Я в вас не ошибся. Работайте. Пока не ушло вдохновение.

Он ушел, оставив Мишу в смятении. Похвала была лестной, но ее тон, этот пронзительный, знающий взгляд… Преподаватель явно видел или знал что-то, чего не знали другие. И это почему-то настораживало. Миша оглянулся через плечо. Никого. Ну. Конечно. Никого! «А кото ты там хотел увидеть? – упрекнул он сам себя. – Певца контр-ажура? Серьезно?» Он снова посмотрел на свой рисунок и замер. Теперь не просто мурашки пробежали по его спине – теперь все его тело словно сковал ледяной панцирь. Он снова не помнил, как рисовал драпировку у ног модели. И, тем не менее, она уже была там: идеально проработанная, с сложнейшей игрой складок и теней. Миша так не умел, в этом сомнений не было.

Он потянулся за ластиком-клячкой, чтобы слегка ослабить слишком резкую линию на плече модели. Но едва его пальцы сжали мягкую резину, в висках отчетливо и глухо прозвучало: «Не тронь».

Это было не снаружи. Это прозвучало у него внутри черепа. Тихо, но так властно, что ослушаться этого приказа он не посмел. Миша стоял, сжимая в пальцах клячку. Он больше не чувствовал восторга. Он чувствовал лишь ледяную тяжесть в руке и растущую, всепоглощающую уверенность: это не паранойя. И, тем более, не байки для доверчивых студентов. Он здесь не один. И он больше не единственный автор этого рисунка.

─ Мишань… Ты снова ничего не ел? Ты здоров? ─ обеспокоенная мама заглянула в комнату сына.

Уже неделю Миша вел себя настолько странно, что она вообще его с трудом узнавала. Он почти ничего не ел, зато чуть ли не литрами пил чай, который раньше терпеть не мог, начал отращивать бородку, а волосы странно и старомодно зачесывал набок. Но, самое главное, он стал молчаливым и замкнутым, отказывался общаться, ссылаясь то на усталость, то на занятость.

Нет, и то, и другое вполне могло быть: Миша уходил в институт рано утром, а возвращался в двенадцатом часу ночи, однако, если раньше учеба была ему в радость, он искренне ждал момента, когда можно взять в руки карандаш ил кисть, то теперь он шел… словно на каторгу. Словно его влекла непреодолимая и не слишком доброжелательная сила.

Конечно, такие длительные занятия давали потрясающий результат. Случайно увидев на столе наброски Миши, мама поразилась, как резко возросло мастерство ее сына – за эту неделю он достиг большего, чем за все предыдущие годы учебы. И все же на душе было неспокойно. Ее мальчик совсем был на себя не похож, да еще вдруг и огрызаться начал, чего не было даже в его подростковый период.

─ Оставь меня, я занят!..

Вот и сейчас… Женщина с трудом сдержала слезы и осторожно прикрыла дверь. Надо это срочно обсудить с мужем. А если… Если Миша попал под дурное влияние? Если ему дали попробовать какие-то… Вещества? Нет, пускать дело на самотек нельзя! Завтра пятница, вот завтра можно будет вечером и поговорить. Возможно. Всем вместе, чтобы понять, что происходит. Приняв решение, она ушла в спальню смотреть новую серию любимого сериала.

А Миша сидел за столом. Смотрел на свои дрожащие руки и в который раз клялся себе в том, что завтра он точно в мастерскую не пойдет. Куда угодно – на улицу, к терапевту, к психиатру – только не туда. Не туда, где поселился ужас, который почти полностью завладел его разумом и телом, и которому сопротивляться уже практически невозможно. Да, рисунок готов, осталось лишь «собрать» его, довести до ума, и Григорьев рассыпается в похвалах, и однокурсники восхищаются мастерством Миши, а сам он прекрасно знает, КТО на самом деле нарисовал этот шедевр. Знает. Только сказать никому не может – злой гений словно запечатал его рот незримым заклятьем. Как только Миша пытается объяснить, что с ним происходит, начинается самый настоящий приступ удушья. И это страшно вдвойне. Что же… Завтра все закончится. Рисунок будет готов – именно этого хочет Певец контр-ажура, - и Миша будет свободен. По крайней мере, он очень на это надеялся.

Рисунок, действительно, был завершен на первом же часу занятий. И Миша, бледный, с синяками под глазами, едва слышно проговорил хриплым голосом:

─ Ребят… Лак есть у кого-нибудь? Рисунок закрепить…

─ Держи! ─ симпатичная Валентина протянула ему лак для волос. ─ Только в коридоре, ладно? А то мы тут все задохнемся.

Миша кивнул в знак согласия и с знак благодарности – говорить ему было тяжеловато, - и, взяв планшет, вышел в коридор.

В мастерской на несколько минут воцарилась звенящая тишина – все студенты словно прислушивались к происходящему в коридоре. Никто не смел нарушить эту тишину даже шуршанием карандаша. Все замерли в тревожном ожидании. Костя прикрыл глаза, не замечая осуждающий взглядов однокурсников. И в этот момент из коридора донесся грохот падения.

─ Вот и все, ─ очень обыденно сказал Андрей и выдохнул с облегчением.

─ Может… нет? ─ с робкой надеждой спросил Костя. ─ Может, сходить, проверить, а?

─ Так иди и проверь! ─ хмыкнула Валентина. – Только и можешь нюни распускать!

А Костя без сил опустился на стул и беззвучно зарыдал, закрыв лицо руками. Они все знали, что только что произошло. Певец контр-ажура принял новую жертву, которая требовалась ему раз в шесть лет – нового ученика. И теперь в мастерской снова будет все хорошо. А ведь он предупреждал Мишу… Предупреждал – насколько это было возможно. И все его предшественники-старосты тоже предупреждали тех новичков, кто переводился в их мастерскую в тот роковой год. И ни разу их никто не послушал. Каждый раз Певец забирал нового ученика, взамен продолжая заботиться о своей мастерской и ее обитателях. Чтобы мастерская была на хорошем счету, и чтобы о переводе в нее регулярно просились все новые и новые студенты.

─ Так, господа студенты! ─ в мастерскую зашел сияющий Григорьев. ─ Через две недели будет большая выставка, в которой мы принимаем участие. В центре! В картинной галерее! И еще – будет некий конкурс с денежными призами за первые три места.

По мастерской пронесся восторженный шепот, и студенты окружили преподавателя.

А в пустом коридоре на полу лежал удивительной красоты рисунок – юная девушка, стоящая на подиуме. В контр-ажуре.