Пилигрим

Лампы над головой раскачивались, поскрипывая стальными тросами, на которых держались. Держались прочно, уверенно, куда уверенней, чем молоденькая паспортистка за стойкой регистрации, чей испуганный взгляд скользил по аэропорту в поисках поддержки, помощи, спасения. Она схватилась за стол, придерживая документы, готовая в любой момент рухнуть на пол и испуганным зверем забиться под импровизированное укрытие.

Небольшая вибрация отдалась дребезжанием стёкол, едва слышным потрескиванием керамических плит под ногами, скрипом мебели, внезапно начавшей самостоятельное движение. Меньше трёх баллов. И прекратилось это столь же неожиданно, как и началось.

— Пожалуйста, подождите, я узнаю насчёт рейса, — она выдавила из себя заученную улыбку, вернула документы и билеты, обессилено упала на стул, тут же схватившись за телефон.

Асир вздохнул, устало кивнул, забрал бумаги. Молча пошёл обратно. Аэропорт был практически пуст, мало кто сейчас думал о том, чтобы улететь, большинство или оставались рядом со своими домами, или выбирались на машинах. Да и то рискованно. После семибалльного землетрясения самым надёжным средством передвижения были собственные ноги или, на худой конец, лодка.

— Снова просят подождать, — сказал он, протянул документы Монике, сел напротив.

— Уже в который раз, — сонно протянула она, помассировала переносицу, убрала прядь волос с лица. — Я серьёзно начинаю задумываться о лошадях, больше никак из этого проклятого города не выбраться.

— Ты не умеешь на них ездить, — усмехнулся он, представляя, как бы это выглядело.

— Можно подумать ты умеешь, — отмахнулась она. — Я просто, не знаю, ненавижу бездействовать. Беспомощность меня убивает.

Он умел. Асир попытался скрыть улыбку. Но воспоминания, увы, скрыть невозможно. Те вторглись в его разум вереницей прожитых лет, начиная с самого детства, настолько далёкого, что вся история человечества казалась лишь кратким мигом. Его научили держаться в седле, кажется, раньше, чем ходить, ну а отменным ездоком он стал уже в юности, давая фору любому, кто осмеливался бросить вызов. Увы, бесполезный навык в сегодняшнем мире.

— Ты сделала всё, что от тебя ждали. Помогла людям. Организовала снабжения, наладила управление, вернула порядок в поглощённый хаосом город. Совесть твоя чиста, теперь это уже их заботы.

— Может, ты и прав, — устало пожала она плечами, — но от этого, увы, не легче.

— Отпуск — вот что тебе сейчас нужно. Сколько ты на ногах? — Асир подался вперёд, позволив себе обольстительную улыбку, которая, впрочем, снова осталась незамеченной. — Мы с тобой мотаемся из города в город уже… Я даже припомнить не могу, сколько, — тут он врал, конечно, помнил, помнил каждый день, проведённый вместе, и те, что были между этими горько-сладкими мгновениями, — года два, наверно? За такой срок любой с ума сойдёт, выгорит.

— Ужас, — кивнула она, — это даже звучит жутко. Поверить не могу, столько лет, и каждый раз одно и то же, прямо чёрная полоса какая-то. За что мне всё это?

Асир отвернулся, опустил взгляд. Он знал, за что. Небеса таким изощрённым способом говорили одну простую истину: им не суждено быть вместе. Ни при каких обстоятельствах.

— Выкинь из головы эти мысли, — его голос звучал игриво, словно говорил он о сущем пустяке, а не о том аду, что полыхал вокруг них. Каждый раз. Цикл за циклом. — Куда бы ты хотела отправиться?

— Хм, — Моника задумалась, постучала пальцем по губам, скользнула взглядом по потолку, — Венеция, всегда хотела там побывать. Только знаешь что…

Он знал. Он прекрасно знал. Закрыл глаза, беззвучно произнёс название города, тяжело выдохнул, словно на плечах держал всю тяжесть мира. Простое, слишком простое действие, и уже через несколько часов приговор будет вынесен. Приговор сотням, а может, и миллионам жизней, что заплатят за его эгоистическое желание идти наперекор самой судьбе.

— Есть у меня нехорошее предчувствие, нет, не так, подсознательная уверенность, что куда бы я не отправилась, там обязательно что-то происходит. Плохое.

— Да ерунда, ты себя накручиваешь, — усмехнулся Асир, в этот раз, пожалуй, превзойдя сам себя в актёрском мастерстве. Моника даже на секунду поверила, позволила себе лёгкую улыбку, совсем как в день их первой встречи. Два года назад они случайно пересеклись взглядами в аэропорту, совсем как в этом, небольшом, провинциальном. Она улетала на место разрушительной трагедии где-то на Ближнем Востоке. Он, наоборот, прилетел, собираясь провести ещё несколько бесцельных дней своей жизни подальше от суеты. — Подобное случается по всей планете, тебе просто по работе положено обращать на это внимание. Да и просто представь, это же получается, мир крутится вокруг тебя.

Он рассмеялся. Она поддалась на уловку, присоединилась. Одно крошечное мгновение, что, безусловно, стоило всех жертв. Или нет? Асир опустил голову, пряча свой тяжёлый, изъеденный временем взгляд, боясь ранить, боясь открыть правду. Правду о себе. Правду о ней. О том, что делал ради неё. Нет, это ложь — не для неё, для себя.

Шли минуты. Каждый из них погрузился в собственные мысли. Беспокойные, тревожные, обличающие. Так случалось часто, куда чаще, чем хотелось бы. Он тайком поглядывал на неё, касался взглядом, робко, болезненно, каждый раз обжигаясь холодным ответом её ледяных глаз. Отворачивался, морщился, стискивал зубы, пропуская очередной удар израненного сердца. И так раз за разом.

— Простите, — никто из них не заметил, как подошла та самая паспортистка, — к сожалению, по техническим причинам вылет не состоится, мы вернём вам деньги за билеты. Приносим свои извинения.

— Почему? — раздражённо спросила Моника.

— Понимаете… — девушка не хотела говорить, мялась, выдавливала улыбку, — взлётная полоса пострадала при землетрясении. Самолёт просто не сможет взлететь. Приносим свои извинения, — заученно проговорила она и тут же, не дожидаясь, пока ей зададут новый, неудобный вопрос, зашагала обратно, громко цокая каблуками.

— Просто шикарно, — вспылила Моника. — Что ты там говорил про лошадей?

— Да ладно тебе, — Асир поднялся, сделал шаг навстречу, протянул руку, — нам нужен перерыв. Как насчёт перекусить? Тут есть ресторанчик.

— Нет аппетита, — буркнула она, удостоив презрительным взглядом. К сожалению, заслуженным.

Он пожал плечами и пошёл сдавать билеты. Покорно играя свою роль её помощника, исключительно и только помощника. Его это устраивало, конечно, хотелось большего, настоящего, но даже такая скромная судьба куда лучше, чем ничего, лучше, чем вообще её не видеть.

О судьбе Асир задумывался довольно часто. Каждый раз, когда происходило нечто такое, что заставляло его вспоминать прошлое, далёкое и болезненное. Он находил укромное место и замирал подобно античной статуи, долго и безрезультатно перебирая события, собственные решения, попытки вырваться из замкнутого круга, безуспешные, конечно же.

Что он делает не так, где ошибается раз за разом? Что хотят от него боги, некогда проклявшие оступившегося человека, и живы ли они сами? Порой такие мысли закрадывались о том, что те, кто обрёк его, давно истлели, превратившись в пепел, и приговор просто некому отменить. И тогда он срывался, творил ужасные вещи в безумном крике отчаяния. Но неизменно, неизменно вера возвращалась к нему, наполняла надеждой опустевшую чашу и заставляя содрогаться от содеянного.

А потом ему встретилась Моника.

Его надежда, его огонёк света в непроглядной тьме. Она заставляла каменное сердце биться чаще, разжигала давно потухшее пламя в глазах, утраченную тягу к жизни. И даже боль, ежедневная боль от её холодного, равнодушного взгляда не могла вернуть Асира обратно на землю, обратно к своей участи. Но это было неизбежно, и каждый раз, засыпая, он думал об этом моменте, когда останется снова один, когда впадёт в безумие, готовый разрушить весь мир. Снова.

И он это сделает, как бы ни сопротивлялся, как бы ни боролся с собственной сутью, но итог будет один…

— Асир! — позвала Моника, едва только он закончил разбираться с билетами.

Её звонкий голос вернул его обратно в настоящее, к той роли, что он играл уже два года, роли обычного человека, волею судьбы оказавшегося рядом с красавицей, достойной богов. Асир обернулся, поймав её печальный взгляд, прочитал в нём боль, виновником которой сам же и оказался.

Сколько раз ему хотелось ей рассказать. Открыться. Поведать долгую историю собственной жизни, собственного пути. Скитаний. Поисков. Ошибок. И каждый раз, когда наступал, казалось бы, подходящий момент открыть свою суть, его сковывал страх потерять её навсегда. Он представлял, как она уходит в слезах, бежит от него в ужасе, называя «чудовищем», проклиная и призывая кару небесную.

Всё так. Он сам себя ненавидел, сожалел о содеянном и о том, что творил после, пусть и считая тогда, что мстит всему миру, обрёкшему его на такую судьбу. Но миру было плевать, люди сменяли друг друга на его долгом, извилистом пути, оставляя после себя лишь равнодушные взгляды.

А ещё он знал, что она лишь остановка, чувствовал, предрекал, самому себе — настанет тот ужасный момент, когда её не станет, когда придётся продолжить бесконечный путь сквозь время в одиночестве. Такова судьба пилигрима, у которого давно нету дома и родины. Его судьба.

Он пытался что-то изменить. Правда пытался. История до сих пор помнит его благие дела, пусть и под другими именами. И помнит то зло, что творил в новом приступе отчаяния. Одно обесценивало другое. Из раза в раз. Две с половиной тысячи лет мучений, надежд и разочарований. Любой человек сошёл бы с ума, но и этой милости боги ему не даровали, оставив здравомыслие, чтобы память и осознание постоянно разъедали изнутри.

Но он давно смирился. Проклятие не имело сроков, ему предстояло блуждать вечность, пока само время не прекратит существование. Он раскаялся. Неоднократно, искренне. Он возненавидел, проклял. Но миру было всё равно. А потом и ему стало всё равно на то, что творится с миром, на то, что он творит с миром.

— Что-то случилось? — Асир снова сел напротив, прекрасно зная, что именно встревожило Монику.

— Землетрясение, — дрожащим, неверящим голосом произнесла она, — землетрясение в Венеции.

— Какой кошмар, — изумился он, почти искренне.

— Это я виновата… я приношу бедствия, стоит лишь подумать о каком-то городе… — Моника вся сжалась, и казалось, готова была разрыдаться.

Асир любил такие моменты, понимал, что причиняет боль, понимал, что поступает нехорошо, но всё равно любил. Он подскочил, шагнул к ней, опустился на колени, спешно взял её ладонь, хрупкую и холодную. Прикосновение к нежной коже заставило его сердце забиться с новой силой, заставило участиться дыхание, вызвало неуместную, выдававшую его с потрохами улыбку.

— Ты тут ни при чём, — заверил он её, опустив голову, стараясь говорить спокойно, сочувственно, проникновенно. Давно ему не удавалось подбираться так близко, и в чёрной душе расцвета надежда, что, может, в этот раз у него, наконец, получится. — Совпадение, печальное, трагическое совпадение. Ты же сама прекрасно знаешь, что подобного просто не может быть. Не веришь в это, я знаю.

— Невозможно, — покорно кивнула она, глотая слёзы, — знаю, невозможно. Но… это не первый раз. Что, если люди погибли из-за меня? Что, если это я их убила, просто пожелав оказаться в каком-то месте?

— Совпадение, — повторил Асир, потянулся к ней, собираясь убрать с лица светлую прядь волос, но передумал. Слишком быстро, слишком явно. Он коснулся её плеч и, не ощутив сопротивления, обнял. Первый раз за очень долгое время. Стоило немалых усилий, чтобы сохранить самообладание, не поддаться порывам страсти, не пересечь черту, не разрушить тот хрупкий мостик дружбы, что был между ними. Единственный мостик. — Нелепое совпадение.

В груди что-то кольнуло. Нечто забытое, давно истлевшее, атрофировавшееся. Совесть — подсказала память. Субстанция, которую он извёл в своем теле столетия назад, позабыл её горький вкус, острые шипы и удушающую хватку на горле. Ему давно не приходилось лгать, так целенаправленно, осознано, злонамеренно. Совпадение носило его имя и лицо.

Сколько таких совпадений было с того момента, как он повстречал Монику? Десятки, сотни. Асир не считал, не вёл дневника, не ставил звёздочки своих побед на карте, а просто превращал в руины город за городом. Приносил жертву богам. Но это тоже было ложью, жертвы он приносил лишь себе, раз за разом тем самым продлевая время рядом с той, кого любил. Любил, кажется, так же сильно, как ту, что предал.

Перед глазами мелькнул образ. Далёкий, забытый, ненавистный и желанный. Он не мог вспомнить её имя, но помнил глаза, помнил губы, помнил голос. И помнил тот взгляд, последний взгляд, которым она его наградила, обожгла, прокляла. Заслуженно. Асир столетия изводил себя, молился, нет, вымаливал прощение, обращаясь ко всем известным и выдуманным богам, звёздам, духам и людям. Ответом была тишина, звенящая, молчаливая, глухая.

Он не хотел повторения. Не желал снова предавать, снова слышать проклятия. Поэтому держался осторожно, делая каждый следующий шаг, обдумывая последствия, боясь спугнуть не только удачу, но и хрупкую птицу, что села на ветку рядом со змеёй. Моника ничего не знала о нём, довольствовалась легендой, сочинённой из обрывков фраз, газетных заметок, обрывков книжных историй. Асир слепил себя специально для неё, окружив ложью, в надежде затуманить взор.

Ему казалось, что получилось. Но Моника что-то чувствовала, подозревала, что улыбчивый, вечно весёлый парень, готовый исполнить любое её желание, не так прост, каким пытается казаться. Возможно, лишь это и отталкивало их друг от друга. Но Асир видел и иную причину. Ту самую «случайность». За две с лишним тысячи лет скитаний он и не подозревал, что обладает «даром», разрушительным, смертоносным, но именно «даром». Тот проявился лишь в момент их встречи и был не чем иным, как намёком высших сил на простую истину, что им не суждено быть вместе. «Дар» был той ценой, что пришлось платить. Стоит ему уйти, вернуться к одиночеству, как всё прекратится, его слова перестанут приговаривать целые города к смерти, убивать миллионы, терзать душу Моники. Но он не мог. Не мог отпустить её, потерять.

Эгоизм, с которым он смирился. И правда, неприятная, но принятая как истина — он монстр, чудовище, змей. И он обречён безответно любить её, не в силах никак повлиять.

— Я позвоню в Штаб, — она его оттолкнула, мягко, но настойчиво, тряхнула головой, вытерла лицо рукавом, потянулась к телефону. — Скажу, что мы недалеко, пусть пришлют за нами что-нибудь.

— Можем сами добраться, — предложил Асир, неохотно отступая, возвращаясь на прежнее место, место помощника и иногда друга.

— И как мы туда попадём? Самолёты не летают, — она сокрушённо взмахнула руками, — не на лошадях же. Ты же не всерьёз это говорил?

Всерьёз, но без надежды на её согласие. В мыслях он представлял, как они окажутся одни, вдвоём на просторах целого мира, что не станет им мешать, не будет отвлекать, а лишь подталкивать друг другу. Небольшое, настоящее путешествие только для них двоих. Мечта. Его мечта, которую он в очередной раз убил.

— Паром! — вспомнил Асир, — порт не пострадал, и, кажется, отсюда ходят паромы. В крайнем случае, найдём рыбацкую лодку, тут практически по прямой.

— Паром, — вздохнула она, минуту постояла в раздумьях, терзаясь сомнениями, и наконец, решилась, — Твоя взяла. Займись организацией.

— Успею по дороге, — улыбнулся он, постепенно наполняясь новой надеждой. Быть может, морская прогулка растопит её сердце, а если нет, то у них будут и другие возможности, другие города, что он разрушит для неё. — На парковке остались машины, если сядешь за руль, я всё сделаю в пути.

— Ох, ладно, опять ты меня убедил, — Моника подхватила сумку, одежду, толкнула чемодан в руки помощника, поспешила на выход, переполняемая тягой к бесполезным попыткам спасти людей. — Живей, Асир.

— Ассуир, — шёпотом поправил он её, последовав следом, вопреки намёкам судьбы.