Пинта, сага и налог на уши

Если тишина — это шведский товар высшей категории, то в Дублине она считается дефектом, браком в производстве дня, чёрной дырой, которую нужно срочно заполнить звуком. Не просто звуком, а густым, тёплым, многослойным звуковым элементом, который здесь называют «краком» — словом вязким, как овсяная каша на молоке, и таким же питательным для внутреннего слуха. Это не разговор. Это гибрид баллады, исповеди, политического трактата и комедийного скетча, всё это замешанное на портере и политое дождём, как старый камень у входа в церковь, который за сто лет впитал больше слёз, чем святой воды. И всё это абсолютно бесплатно — до тех пор, пока не поймёшь, что бесплатно было только пиво. Слово же имеет свою цену. И за него, как выяснил я, приходится платить не меньше, чем за аренду слуха, а иногда и дороже, если слух свежий, незаезженный и ещё не израсходованный в других местах.

Паб назывался «The Garrulous Goat» — «Болтливый Козёл». Вывеска изображала седого животного, склонившегося над кружкой с очень умным, говорящим взглядом — таким взглядом, каким обычно смотрят люди, собирающиеся рассказать вам историю, но ещё не решившие, с какого вранья начать. Войдя внутрь, я сразу попал в плотное звуковое одеяло, сотканное из десятков голосов, смеха, звона бокалов и неизменного фонового гула, похожего на отдалённый прибой, который слышишь сквозь сон в гостинице у моря. Это был не шум. Это был уют. Такой уют, который не спрашивает разрешения, а сразу садится рядом, кладёт руку на плечо и начинает рассказывать о своих проблемах. В Швеции мои внутренности были солистом; здесь они стали одним инструментом в большом оркестре, и на их фоновое урчание никто не обратил бы внимания. Более того, его бы приняли за ещё один оттенок общего звучания, за дополнительную ноту в партии усталого туриста.

Я протиснулся к барной стойке, выточенной из тёмного дерева, на котором поколениями локтей были оставлены незримые, но ощутимые следы — как морщины на лице старого моряка, который помнит больше штормов, чем имён собственных детей. За стойкой стоял не бармен, а монумент. Мужчина лет пятидесяти с пятидесяти, с лицом, напоминающим географическую карту Ирландии со всеми её холмами, долинами и реками прожилок. Рыжие, с проседью волосы отступали от высокого лба, как воды во время отлива, открывая скалистые утёсы бровей. Он вытирал пинту — нет, не ставил её, а именно что вытирал тряпкой, с нежностью хирурга, готовящего инструмент, и с вниманием бухгалтера, проверяющего купюру на подлинность.

— Добрый вечер, сэр! — прогремел он, и его голос был таким же густым и тёмным, как тот самый портер, оставляющий на языке ощущение прожитого дня. — Вы походите на человека, чьи уши испытывают недостаток в хорошей истории. Вижу по пустому пространству вокруг головы. Слышу по тихому отчаянию в шаге. Даже подошвы у вас звучат так, будто им давно никто ничего не рассказывал. Что я могу вам предложить, кроме отличного стаута, который ждёт, чтобы его рассказ начался?

— Просто пинту «Гиннесса», пожалуйста, — сказал я, слегка оглушённый этим поэтическим наскоком, чувствуя, как мой собственный словарный запас вжимается в себя, как кошелёк в дешёвом районе.

— «Просто»? — он поднял брови так высоко, что они почти скрылись в зарослях волос. — «Просто пинту» не бывает, добрый человек! Каждая пинта — это глава. Начальная, срединная или заключительная. Вам какую?

Я сдался. «Начальную». Это слово само вывалилось изо рта, как монета из дырявого кармана.

— Отличный выбор! — он тут же приступил к наливу, и процесс этот, как я понял, был не техническим, а ритуальным, сопровождаемым комментарием, похожим на инструкцию к сборке человеческой судьбы. — Начальная глава должна быть терпкой, с нотками надежды и лёгкой горечи неопытности. Смотрите: ровно сорок пять градусов, две трети, потом пауза… как пауза перед первым словом в длинном рассказе, когда рассказчик ещё не уверен, будут ли его слушать… И теперь — долив, крепкая, уверенная струя, создающая ту самую бархатную шапку, как уверенность в голосе, когда рассказчик набирает ход и уже не может остановиться, даже если очень захочет.

Он поставил передо мной идеальную пинту с кремовой шапкой.

— Вот. Ваше введение в вечер. Это будет четыре евро и примерно двадцать минут вашего ненапряжённого внимания. Меня зовут Фергал. Фергал О’Шей. И эта пинта, — он постучал пальцем по стеклу, — была впервые налита моим прадедом, Тимоти О’Шей, в день, когда он открыл эту заведение в 1898 году. Тогда ещё наливали из бочки, которую катил по улице одноногий ветеран по прозвищу «Прыгун», потому что…

И он понёсся. История прадеда плавно перетекла в историю деда, который боролся за независимость и как-то спрятал целый арсенал в этом самом подвале, «прямо под вашей левой ногой, сэр, если вы чувствуете холодок — это не сквозняк, это дыхание истории». От деда — к отцу, который был поэтом и сочинял патриотические баллады, «но рифмовал плохо, зато громко», так что его стихи знали даже лошади на соседней ферме. А от отца — к самому Фергалу, его детству, первой любви к рыжеволосой Мэри-Маргарет («она уехала в Австралию с дрессировщиком кенгуру, представляете? Я до сих пор не понимаю, кто из них кого дрессировал»), неудачной попытке стать актёром («меня выгнали после того, как я во время шекспировского монолога предложил Гамлету пойти выпить, а публика поддержала меня аплодисментами»), и наконец, к принятию семейной миссии — стоять за этой стойкой и «наполнять души не менее усердно, чем стаканы», даже если души иногда оказываются большего объёма, чем посуда.

Я пил. Слушал. Кивал. Иногда кивал не вовремя, но он, кажется, не обижался, принимая любой наклон моей головы за знак согласия с его версией мироздания. История текла, как тёмный эль, закручиваясь в водовороты анекдотов, разветвляясь на рукава философских отступлений о природе дождя, ирландского юмора и качества современной овчины. Я поймал себя на том, что давно не чувствую вкуса пива — только температуру стекла и медленное, ленивое тепло в животе, как будто внутри меня разожгли маленький камин и забыли к нему инструкцию. Двадцать минут, обещанные за пинту, прошли незаметно, как проходят бесплатные минуты в конце телефонного тарифа. Пинта опустела, а мне показалось, что вместе с ней опустела и какая-то часть внутреннего календаря.

— Вам долить? — спросил Фергал, как будто он предлагал не вторую порцию пива, а вторую серию захватывающего сериала, уже автоматически оформленного на моё имя.

Я кивнул, загипнотизированный, чувствуя, как собственное внимание отцепляется от меня, как собака с поводка, и бежит к нему, виляя хвостом.

— Прекрасно! — он схватил новую пинту. — Вторая глава. Она всегда плотнее. Как и наша жизнь к середине. В ней появляются новые персонажи. Например, моя тётя Кэтлин. Женщина, которая могла выговорить дождь и разговаривала с призраками. Однажды…

И пошло-поехало. Тётя Кэтлин плавно перетекла в историю о привидении, которое живёт в туалете паба («оно не страшное, оно скучное, всё время ноет о сырости в камнях, как старый сантехник без пенсии»), затем — в размышления о политике, которая, по мнению Фергала, «вся строится на недоливе и плохой пене», затем — в воспоминания о великом футбольном матче 1990 года, который он смотрел вот на этом самом месте, и о том, как его друг Шеймус так разгорячился, что попытался обнять телевизор и упал вместе с ним, а счёт за ремонт потом платили всей улицей, потому что Шеймуса было жалко, а телевизор — нет.

Вторая пинта подходила к концу. Я чувствовал себя студентом на увлекательнейшей лекции по ирландской антропологии, где вместо учебника — живой, дышащий портером экспонат, который иногда кашляет, иногда протирает стаканы, но никогда не сбивается с темы. Я уже знал всю родословную О’Шей, политические взгляды их кота Брайана, секрет фирменного пирога с бараниной (который, как выяснилось, «секрет в том, чтобы не жалеть картошки и разговаривать с тестом ласково, как с ребёнком, который плохо учится») и теорию Фергала о том, что все туристы делятся на «искателей корней» и «бегунов от корней», и что вторые платят больше, потому что бегут быстрее.

— Ну что, — Фергал вытер стойку прямо передо мной, как стирают границу между сценой и зрительным залом. — Подошли к третьей, финальной главе? В ней, как правило, содержится мораль. Или, по крайней мере, попытка её сформулировать. Что скажете?

Я снова кивнул, уже почти автоматически. Я был в плену. Не в том красивом, книжном плену, где человек добровольно сдаётся, сложив оружие из принципов и спешки, а в тихом, липком, почти телесном. Голос Фергала обволакивал, как тёплый шарф, который сначала приятно греет шею, а через полчаса ты вдруг понимаешь, что уже не можешь снять его сам, потому что руки ленивы, мысли замедлились, а время где-то между глотками растворилось, как сахар в горячем чае. В плену этого голоса, этих историй, этой атмосферы всеобщего принятия, где моё молчание было не недостатком, а благородной ролью слушателя, ценителя, почти профессией — сидеть, держать кружку, иногда кивать, иногда улыбаться не в попад, и позволять чужой жизни временно подменять мою собственную, как если бы кто-то аккуратно подложил под голову другую подушку и сказал: «Полежи так, тебе понравится».

Третья пинта была налита с особым чувством.

— Финал должен быть тёплым, с послевкусием, — объявил Фергал. — Как прощание со старым другом, которое не должно быть грустным, потому что вы знаете — он всегда здесь. — Он обвёл рукой паб, задев локтем чей-то смех. — Итак. Мораль. А она, друг мой, проста. Слово — это не просто звук. Это работа. Работа души, памяти, лёгких. Выпить пиво — легко. А вот создать вокруг него мир… Это уже искусство. Искусство требует… вознаграждения.

Он поставил передо мной третью пинту и задумался, глядя куда-то в пространство над моей головой, туда, где, возможно, висели невидимые полки с историями, аккуратно рассортированными по жанрам и цене.

— Я потратил на вас, — сказал он задумчиво, — без малого час пятнадцать минут чистого повествовательного времени. Я задействовал пятнадцать полноценных персонажей, три исторические эпохи, два привидения (скучное и одно весёлое — то, что в чулане, оно любит шутить, но шутки у него старые), одну политическую теорию, один кулинарный секрет и непроверенную теорию о влиянии фазы луны на крепость пива. Я уберёг ваши уши от ужасной участи — слушать скучную музыку из того угла, — он мотнул головой в сторону, где действительно тихонько играла какая-то фолк-группа, — или, что ещё хуже, слушать тишину внутри собственной головы. Я предоставил вам готовый, упакованный в слова, кусочек Дублина. Не турбулентный, не дождливый, а тот, что живёт здесь, — он постучал себя по виску, — и здесь, — постучал по сердцу.

Он взял с полки под стойкой не чек, а аккуратный, сложенный вдвое листок бумаги. Развернул и положил передо мной с таким видом, будто это не счёт, а почётная грамота. Там было написано от руки каллиграфическим почерком:

Счёт за оказанные аудио-нарративные услуги
Клиенту с внимательным взглядом и терпеливой улыбкой

Пинта «Гиннесс» (глава 1: Истоки) — €4.00
Пинта «Гиннесс» (глава 2: Развитие сюжета) — €4.00
Пинта «Гиннесс» (глава 3: Развязка и мораль) — €4.00

Рассказ, включая генеалогическое древо, исторические справки и анекдоты (из расчёта €0.50/мин.) — €37.50

Сохранение ушей клиента от скуки и внутреннего диалога (фиксированная ставка) — €15.00

Налог на добавленную болтливость (VAT — Voluble Added Talk) — €6.05

Итого к оплате: €70.55

Благодарим за выбор устных услуг «Болтливого Козла». Надеемся, ваши уши остались довольны.

Я смотрел на этот листок, и чувства во мне боролись. Возмущение («Да это же грабёж!»), восхищение («Какой творческий подход!»), недоумение и какая-то дикая, ирландская же, признательность. Он не просто налил мне три пива. Он устроил перформанс. Он взял меня в личный театр одного актёра. И, как оказалось, в этом театре есть чёткий прайс, как в любой уважающей себя индустрии развлечений, где внимание — это валюта, а скука — дефолт.

— Сорок евро… за рассказ? — смог выдавить я, чувствуя, как язык ворочается медленнее мыслей.

— Не за рассказ, — поправил Фергал с достоинством, одновременно вытирая стакан, как будто стирал чужое сомнение. — За монолог. За драматургию. За то, что вы не клевали носом, а слушали. Это дорогого стоит. В наше время внимательный слушатель — редкость дороже, чем чёрная икра, особенно после налогов и инфляции. Вы думаете, легко найти человека, который будет кивать в нужных местах и не смотреть каждые две секунды в свой телефон? Вы — идеальный клиент. Это премиум-услуга, сами понимаете. У нас, знаете ли, тоже рынок. Только товар нематериальный, быстро портящийся и плохо хранящийся впрок.

Я понимал. Я даже, к своему удивлению, понимал его. После шведской тишины, где с меня хотели взять деньги за естественные звуки, здесь, в Ирландии, со мной хотели рассчитаться за искусственно созданную, высококачественную болтовню. Это была какая-то вселенская ирония. В одном конце Европы платишь за то, чтобы не шуметь. В другом — за то, чтобы кто-то шумел для тебя. Экономика внимания работала без выходных, без обеденного перерыва и без жалости к уставшим туристам.

Я заплатил. Не без внутреннего стона, похожего на скрип старой двери, но заплатил. Фергал с благодарностью кивнул, взял деньги и, к моему изумлению, отсчитал сдачу — те самые 70.55, а потом вынул из кассы пятёрку и десять центов.

— А это, — сказал он, протягивая мне шесть евро пятнадцать центов, — скидка. За то, что у вас в глазах горел не просто ужас перед счётом, а настоящий интерес к истории про тётю Кэтлин и привидение в туалете. Это дорогого стоит. Приходите ещё. В следующий раз расскажу про моего двоюродного брата, который уверяет, что говорит с лошадьми, и они, по его словам, всё время жалуются на качество овса. Бесплатно первые десять минут. Дальше — по тарифу.

Я вышел на дублинскую улицу, пропитанную влажным воздухом и обещанием нового дождя. В ушах ещё стоял баритон Фергала, как плохо выключенное радио внутри черепа. В кармане лежала сдача от самого невероятного счёта в моей жизни. И я вдруг осознал, что только что получил бесценный урок. В мире, где все торопятся и общаются смайликами, живое, развёрнутое, художественное слово — это роскошь. Роскошь, которая, как выяснилось, имеет вполне конкретный тариф. От 50 центов в минуту плюс налог на болтливость.

И, знаете, возможно, это справедливо. Потому что молчание — золото. А вот хорошая, длинная, закрученная история, под которую выпиваются три пинты тёмного — это уже платина. С учётом НДС. И я, кажется, даже не был против. Потому что мои уши действительно были спасены. От скуки. От тишины. От меня самого. Они были накормлены целой сагой. И за ужин, даже самый изысканный, надо платить.

А мыслитель бы заключил: Ирландец, выставляющий счёт за рассказ, подобен певцу, требующему гонорар за песню. Суть не в том, что он открыл рот. Суть в том, что вы, слушая, открыли душу. А душа, как известно, — статья доходная. Особенно если её правильно напоить и заставить слушать про привидений в туалете. В этом есть глубокая экономическая мудрость: всё в этом мире имеет цену. Даже то, что кажется даром. Особенно то, что кажется даром. концов, крутятся сами. А истинный покой — это когда ты можешь этим процессом руководить. И чтобы носки сушились. Это важно.