Пирр. Внук Ахилла. Сын спецназа.

Пирр. Внук Ахилла. Сын спецназа

Книга первая. Огненный

Позывной «Пирр» я взял сам.

На втором курсе Рязанского училища, когда заполняли анкеты для распределения в ГРУ, ротный спросил: «Как в эфире будешь?».

Я сказал.

Он хмыкнул: «Это который «пиррова победа»? Проигравший, что ли?»

— Никак нет, товарищ подполковник. Который не проиграл ни одного сражения. Просто выигрывать не умел стратегически. Я научусь.

Ротный усмехнулся, но позывной приклеился. Восемь лет, три Сирии, полгода СВО. Привык. Даже нравилось.

Пирр — «Огненный». По цвету волос, говорят, древние так обзывали. У меня своих уже почти не осталось, под ноль стригусь, но суть не в этом.

Суть в том, что Пирр Эпирский — единственный из древних, кто мне реально был интересен. Александр — гений, да. Ганнибал — красавчик. Цезарь — менеджер, организатор. А Пирр — воин. Чистый, без примесей. Внук Ахилла по прямой линии. Его дед Неоптолем, сын Ахилла, разнес Трою так, что камня на камне не оставил. И Пирр в деда пошел — такой же бешеный в бою, такой же неуступчивый. Не проиграл ни одного сражения, но в историю вошел как лох, который побеждал себе в убыток. Обидно. Несправедливо.

Я лежал за бруствером и думал об этом. Глупо, конечно. Посреди войны думать о царе, который умер три тысячи лет назад. Но когда полчаса назад отработал корректировку и «Стрелка» на том берегу накрыли наши «Гиацинты», можно было позволить себе расслабиться.

Я снял шлем, вытер пот грязной рукой. Достал флягу.

Свист услышал сразу.

Не тот, предупреждающий, далекий. А тот, последний, от которого нет спасения. «Три топора»? Сброс с дрона? Какая разница.

Я еще успел увидеть, как командир взвода, «Беркут», открывает рот в крике. Как «Студент» пригибается к земле, закрывая голову руками. А потом — свет.

Ослепительный, белый, всепроникающий. Который не оставляет теней.

И боль. Не та, когда режет или ломает, а когда тебя просто стирают. Разбирают на атомы. Взрывной волной швырнуло, перекрутило, как тряпичную куклу.

Я еще успел подумать: «Где же ты, броня, мать твою...»

А потом темнота.

Темнота была странная. Не пустая. Гудела. В ней плыли обрывки мыслей, лиц, имен. Мать. Отец. Школа. Первая любовь. Училище. Сирия. Беркут. Студент.

И поверх всего этого, как наложение кадров в старом кино, поплыло другое. Чужие воспоминания.

Каменистые горы. Блеск моря. Лагерь воинов в кожаных доспехах. Речь на непонятном, но почему-то родном языке. И имя, которое билось в висках, как набат.

Пирр.

Я — Пирр. Но я и есть Пирр... какой же я Пирр?

Сознание схлопнулось в точку. А потом точку взорвало обратно.

Я открыл глаза.

Первое, что я увидел, — деревянный потолок. Грубо тесаные балки, между ними пучки сухой травы. Пахло дымом, овечьей шерстью и еще чем-то кислым, немытым телом. Резко, остро, непривычно.

«Блиндаж, — подумал я. — Отрыли нормально. Но почему потолок деревянный? Нас же накрыло...»

Попытался пошевелиться. И понял, что не могу. Тело было ватным, чужим. Я ощущал его каждый миллиметр — и это были не мои мышцы. Руки — тяжелее, шире в кости. Грудь — будто стальным обручем стянута. Голова — чугунная, гудит.

А потом пришла память.

Она ворвалась не постепенно, а ударом, как тот самый снаряд.

Детство. Отец Эакид, царь Эпира. Мне два года, меня передают с рук на руки через бурную реку — чужие воины спасают от заговора. Царь Главкий в Иллирии, который вырастил меня как сына. Юность. Возвращение в Эпир. Борьба за власть. Деметрий Полиоркет — друг и враг. Македония. Фессалия. Бой. Кровь. Победа. Поражение.

И имя, которое я носил с гордостью. Пирр. «Огненный», «Рыжий» — за цвет волос.

Я открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Зашарил рукой по лицу. Волосы. Длинные, жесткие, сбившиеся в колтуны. Борода. Я никогда не носил бороду.

— А-а-а... — выдохнул я.

Голос был низкий, гортанный. Чужой.

«Сон. Бред. Контузия. Меня контузило, я в госпитале, это все глюки».

Зажмурился изо всех сил. Сжал веки так, что в глазах вспыхнули искры.

Открыл.

Потолок не изменился.

Тогда я сел. Рывком, на одном адреналине, хотя все тело взвыло от боли. Осмотрелся.

Я лежал на куче шкур. Рядом стоял грубый деревянный стол, на нем — глиняная миска с остатками каши, деревянная кружка. У стены — кожаные доспехи на подставке, шлем с высоким гребнем, меч в ножнах — прямой, обоюдоострый. На полу — щит, обтянутый кожей, с бронзовым умбоном.

И тишина. Только потрескивает факел в держателе на стене.

Я посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые, в шрамах. На указательном пальце правой — старый, давний шрам, еще с детства, когда на нож напоролся. Я помнил, как это было. Мне восемь лет, я учусь владеть мечом, наставник...

Стоп.

Откуда я это помню? Я никогда не учился владеть мечом. У меня нож, автомат, снайперская винтовка. А это — не мои воспоминания.

Я сжал голову руками. В висках пульсировало, перед глазами плыли два слоя реальности. Я помнил свою мать — и одновременно помнил мать Пирра, Фтию, которая умерла, когда мне было десять. Я помнил Рязань, казарму, запах солярки и портянок — и помнил горы Эпира, запах моря и овечьих отар.

— Твою мать, — прошептал я на русском.

И тут же услышал эхо этого шепота в чужой памяти. Пирр не знал такого языка. Но я знал.

Дверь — тяжелая, деревянная, обитая бронзой — приоткрылась. Я дернулся, инстинктивно ища оружие. Рука метнулась к поясу — пусто.

В проеме показалось лицо. Мужчина, лет сорока, с короткой стрижкой, в кожаном панцире, с мечом на боку. Увидел меня, сидящего на шкурах, и лицо его осветилось радостью.

— Царь! — выдохнул он. — Очнулся! Клянусь Зевсом, очнулся!

Он обернулся в коридор и заорал:

— Эй! Кто там! Царь очнулся! Бегом за врачевателем! Гефест! Кина! Царь жив!

Царь.

Он назвал меня царем.

Я смотрел на него, и в голове всплыло имя. Это Киней. Фессалиец, советник Пирра, человек, которого царь отправлял послом к разным правителям — потому что Киней умел говорить так, что убеждал даже врагов. Умный, хитрый, преданный.

— Киней... — сказал я.

Голос прозвучал хрипло, но имя я произнес правильно. На греческом.

Киней подскочил ко мне, опустился на колено, схватил мою руку.

— Я здесь, царь. Я здесь. Ты как? Помнишь ли, что случилось?

Я напряг память. Чужую память.

Битва при Гераклее. Только что отгремела. Римляне — проклятые римляне — лезли как бешеные. Мои слоны их испугали, но не остановили. Мы победили. Но какой ценой...

— Помню, — сказал я. — Римляне.

Киней кивнул, и в глазах его блеснула влага.

— Ты был в самой гуще. Копье попало в шлем, ты упал с коня. Мы уж думали... Врачеватель сказал, удар был сильный, мог размозжить голову. Ты не дышал почти, мы уж и факелы приготовили...

Он сжал мою руку сильнее.

— А ты жив. Боги тебя хранят, царь. Сам Ахилл, дед твой, заслонил тебя своим щитом.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается.

Ахилл. Дед.

Для него это не метафора. Для этих людей Ахилл — реальный предок, божественный пращур, который вмешивается в дела потомков. Они верят в это так же свято, как я верил в автомат Калашникова.

А для меня? Для меня Ахилл был героем книжек, которые я читал в детстве. «Илиада» в переводе Гнедича — тяжелая, как кирпич, с длиннющими строками. Я продирался через нее в училище, когда другие девок клеили. Потому что Пирр. Потому что интересно.

И теперь я — его внук.

Не в переносном смысле. Буквально. Потому что дед Пирра — Неоптолем, сын Ахилла, тот самый, который зарубил царя Приама у алтаря Зевса, когда Трою брали.

Вот это родословная.

— Киней, — сказал я, — дай воды.

Он метнулся к столу, схватил кружку. Я взял, отпил. Вода была теплая, отдавала глиной и чуть-чуть — вином, наверное, разбавляли для вкуса.

— Где мы? — спросил я.

— В Таренте, царь. В доме, который дал нам Милон. Ты помнишь? Мы пришли сюда по зову тарентинцев, они просили защиты от римлян.

Я помнил. Тарент — греческий город в Италии. Они позвали Пирра воевать с Римом. Предложили деньги, корабли, воинов. Пирр согласился — потому что хотел создать свою империю на западе, как Александр создал на востоке.

И приперся в Италию с армией и слонами.

— Римляне? — спросил я. — Что с ними?

Киней усмехнулся — горько так, по-стариковски.

— Бежали. Как зайцы. Твои слоны их разметали, конница добила. Лагерь их мы взяли. Консул Валерий еле ноги унес.

— А наши потери?

Киней помолчал.

— Большие, царь. Очень большие. Пехота пострадала — римляне дрались как звери. Легионеры у них... они не греки. Они не бегут. Их нужно убивать до последнего, иначе они убьют тебя.

Я кивнул. Это я и без чужой памяти знал. Римские легионы — это машина. Тупая, железная, безжалостная машина.

— Сколько? — спросил я.

— Тысяч четыре, — тихо сказал Киней. — Может, пять. Точнее еще считают.

У меня внутри все оборвалось. Четыре тысячи. За одну битву. При том, что армия Пирра — не миллионная орда персов, а профессиональное войско, каждого бойца растили годами.

— А римлян?

— Тысяч семь, — ответил Киней. — Может, восемь. Мы победили, царь. Славная победа.

Славная победа.

Я закрыл глаза.

Вот она. Та самая «пиррова победа», о которой я читал в учебниках. Выиграть битву — и потерять столько людей, что вторая такая же оставит без армии.

И теперь это моя армия. Мои люди. Моя война.

— Киней, — сказал я, открывая глаза. — Слушай меня внимательно.

Он подался вперед.

— Никаких переговоров с Римом. Никаких посольств с предложениями мира. Ты понял?

Киней удивленно моргнул.

— Но, царь... ты же сам хотел. Ты говорил, что после такой победы они запросят мира на наших условиях.

— Я передумал.

Я смотрел ему в глаза. В голове крутилось: «Не показывать слабость. Не показывать, что ты не в себе. Царь должен быть царем».

— Римляне не запросят мира, — сказал я. — Они придут снова. У них людей — тьма. Италия огромна, каждый сабинян, каждый латин, каждый, кто носит имя римлянин, возьмет меч, если мы дадим им время. Поэтому времени мы им не дадим.

— Что ты хочешь делать? — осторожно спросил Киней.

— Идти на Рим.

Киней открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.

— Царь... это безумие. У нас нет сил для осады. У нас нет продовольствия на долгий поход. Нам нужно...

— Нужно ударить, пока они не опомнились, — перебил я. — Не осаждать. Идти быстро, легким отрядом, на плечах бегущих. Ворваться в город, пока они не закрыли ворота.

Я говорил и сам не верил, что это говорю. Это была не тактика античности. Это была тактика спецназа. Рейд. Глубокий, дерзкий, наглый рейд в тыл противника, пока он не очухался после разгрома.

Но Киней смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Царь... Рим — это не лагерь. Это город. Стены. Граждане, которые будут драться за каждый дом. У нас нет стенобитных машин, у нас нет...

— Будут, — сказал я.

Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но она была.

В дверь постучали. Киней встал, открыл. Вошли трое.

Я узнал их сразу, как только память Пирра подсказала имена.

Гефест — пожилой, кривой на один глаз, начальник царской гвардии. Ветеран, прошедший с Пирром все войны. Лицо в шрамах, рука на перевязи — тоже сегодня досталось.

Милон — тарентинец, хозяин дома, богатый купец, который уговорил Пирра прийти в Италию. Лысый, улыбчивый, хитрый, как сто греков вместе взятых.

И врачеватель — сухой старик с длинной седой бородой, в грязном хитоне, с сумкой через плечо. Имени его память Пирра не сохранила — просто «врачеватель», их при царе менялось много.

Гефест подошел первым. Опустился на колено, взял мою руку, прижался лбом.

— Царь... — голос у него дрогнул. — Думали, потеряли тебя. Думали, все...

— Я здесь, Гефест, — сказал я. — Вставай.

Он поднялся, и я увидел в его глазах слезы. Мужик пятидесяти лет, битый, стреляный, плакал, как ребенок. От радости.

Милон подошел следом, поклонился.

— Боги услышали наши молитвы, царь. Тарент ликует. Твоя победа при Гераклее — величайшая победа греков над варварами за сто лет.

— Это не победа, — сказал я. — Это начало.

Милон удивленно поднял бровь.

— Мы поговорим об этом позже, — добавил я. — Сейчас — дайте мне прийти в себя.

Врачеватель подошел, бесцеремонно отодвинул Милона плечом.

— Дай посмотрю.

Он ощупал мою голову, заглянул в зрачки, пощупал пульс на шее. Потом отстранился.

— Сильный удар. Кровь под кожей, но череп цел. Зрачки... странно, не расширены. Должен быть мертв или в беспамятстве, а сидит, разговаривает. Чудо.

— Я же говорил — Ахилл защитил, — вставил Киней.

— Ахилл там или не Ахилл, — буркнул врачеватель, — но дня три ему лежать. Никаких дел, никаких разговоров. Только покой и сон.

Он повернулся ко мне.

— Ты понял, царь? Если встанешь раньше — кровь ударит в голову, и тогда точно конец.

Я кивнул.

— Понял.

Врачеватель еще раз оглядел меня, что-то пробормотал и отошел к столу — смешивать свои снадобья.

Киней снова подошел ближе.

— Царь... я должен спросить.

— Спрашивай.

Он помялся.

— Ты... ты точно помнишь все? После таких ударов люди иногда... ну... говорят не то. Делают не то.

Я посмотрел ему в глаза. Он проверял. Осторожно, мягко, но проверял.

— Помню, — сказал я. — Ты Киней, фессалиец. Твой отец был кожевником в Лариссе, ты учился в Афинах, у самого Демосфена. Я посылал тебя к Деметрию, к Птолемею, к царю Македонии. Ты никогда не подводил меня. И сейчас не подведешь.

Киней выдохнул.

— Прости, царь. Прости. Я должен был спросить.

— Правильно сделал.

Гефест шагнул вперед.

— Царь, люди хотят тебя видеть. Воины. Они не верят, что ты жив. Им нужно увидеть тебя своими глазами.

Я покачал головой.

— Не сейчас. Передай — я жив, я приду. Скажи... скажи, что Пирр еще повоюет. Что римляне еще пожалеют, что перешли дорогу внуку Ахилла.

Гефест кивнул и вышел. Милон замялся, потом тоже поклонился и ушел. Врачеватель оставил на столе какую-то склянку, буркнул «пить на ночь» и тоже исчез.

Остался только Киней.

Он стоял у двери и смотрел на меня.

— Что-то еще? — спросил я.

— Ты изменился, царь.

— Удар по голове.

— Не только. Раньше ты... раньше ты был горячим. Вскакивал, хватался за меч, кричал. А сейчас сидишь тихо и смотришь так... будто видишь что-то, чего другие не видят.

Я усмехнулся.

— Может, и вижу.

Киней помолчал.

— Ты действительно хочешь идти на Рим? Сразу? Сейчас?

— Да.

— Это безумие.

— Это война.

Он вздохнул.

— Хорошо. Я поговорю с командирами. Но они будут против. Им нужен отдых, добыча, женщины. Они хотят пировать в Таренте, а не умирать под римскими стенами.

— Они получат и то, и другое, — сказал я. — Но сначала — Рим.

Киней покачал головой, но спорить не стал. Вышел, прикрыл дверь.

Я остался один.

Сидел на вонючих шкурах, смотрел на свои чужие руки и пытался осознать, что, мать его, происходит.

Я погиб на СВО. Это факт. Тот снаряд, тот свет — это смерть. Я не выжил. Меня разобрало на куски где-то под Кременной или под Угледаром — какая разница.

Но я здесь.

В теле человека, который умер три тысячи лет назад. Который только что выиграл битву, но потерял кучу народу. Который собирается воевать с Римом — и, если верить истории, проиграет эту войну, хотя не проиграет ни одного сражения.

Хрен там.

Я поднял руку, сжал кулак. Сила в теле была — звериная. Пирр тренировался всю жизнь, это вам не офисный планктон. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие. Это тело умело убивать. И память Пирра умела убивать — мечом, копьем, кинжалом, голыми руками.

А моя память умела убивать и по-другому. Автомат, снайперка, гранатомет. Минометы. БпЛА. Тактика малых групп. Засады. Диверсии. Подрывное дело.

Если соединить это...

Я усмехнулся.

Римляне, вы даже не знаете, что на вас идет.

Я лег на спину, закрыл глаза. Голова гудела, но мысли были ясные, как бетон.

Первое — не спалиться. Никто не должен знать, что царь Пирр — уже не совсем Пирр. Для них я — прежний. Огненный, бешеный, бесстрашный.

Второе — армия. Нужно оценить, что осталось от войска. Сколько бойцов, какое оружие, какая дисциплина. И нужно срочно менять тактику. Римляне сильны в лобовых столкновениях? Значит, не давать им лобовых. Биты оттуда, откуда не ждут. Ночью. Из засад. Резать обозы, жечь склады, убивать командиров.

Третье — союзники. Тарент, греческие города Италии, самниты, луканы — все они ненавидят Рим. Их можно поднять. Можно создать коалицию. Но для этого нужно не выглядеть чокнутым.

Четвертое — оружие. Порох. Я не химик, но базовые вещи помню. Селитра, сера, уголь. Смешать в правильной пропорции. Если найду мастеров, которые смогут отлить стволы...

Я заснул, не договорив мысль.

Снилась Рязань. Снег, казарма, запах махорки. А потом снились горы Эпира и рев слонов.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Царь! Царь, проснись!

Я открыл глаза. Надо мной стоял Киней. Лицо бледное, встревоженное.

— Что?

— Гонцы из города. Римляне... они не бежали. Они собирают новую армию. Два консула, восемь легионов. Идут на нас.

Я сел.

— Когда будут?

— Через неделю. Может, раньше.

Я усмехнулся. Восемь легионов. Это тысяч сорок, если не больше. Против моего войска — тысяч пятнадцать, израненных, уставших.

— Киней, — сказал я. — Зови командиров. Всех. Через час.

— Что ты задумал?

— Я же сказал. Идем на Рим.

Киней открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— Не спорь. Иди.

Он вышел.

Я встал. Голова кружилась, ноги подкашивались, но я устоял. Подошел к стене, снял доспехи. Кожаные, тяжелые, пахнут потом и кровью. Потрогал меч. Пальцы сами нашли рукоять, сжали. Память Пирра подсказала — хороший меч, спартанский, острее бритвы.

Я посмотрел на свое отражение в бронзовом щите.

Из щита на меня смотрел чужой человек. Лет тридцати пяти, рыжий, бородатый, со шрамом на скуле. Глаза — серые, холодные, мои.

— Ну что, Пирр, — сказал я своему отражению. — Внук Ахилла, мать твою. Сын спецназа. Покажем этим римлянам, что такое настоящая война?

Отражение молчало.

Я улыбнулся.

— То-то же.

---