пирс

ПИРС

ГЛАВА ПЕРВАЯ

цитата: «Разреши себе побыть тварью»

Был обычный летний день. До смены в лагере оставалась неделя, и я даже не знал, как реагировать на то, что весь второй месяц лета проведу в «Золотом колоске» — без телефон а и интернета. Хотя меня это пугало меньше всего: я особо в телефоне и не сижу. Меня больше глодал тот факт, что поеду туда со своим якобы другом. Мы с ним в ссоре больше года. Раньше были не разлей вода, а сейчас выросли, и взгляды на жизнь кардинально поменялись. Разговаривать с ним — всё равно что говорить со стеной.

Каждый день я задумывался, что я там вообще буду делать. Даже были мысли отменить путёвку. Но Сергей настаивал на обратном: «Путёвку можно отменить всегда, а купить потом будет ой как нелегко». В общем, я решил не отказываться.

Тогда я решил написать девочкам с прошлой смены — Алине и Вике. Они точно поедут. Я даже помню, как в начале лета они написали, что купили путёвки. Сначала написал Алине. Наша переписка была скучной — обычный разговор на тему: «Вы же поедете в смену?». Она писала, что не верит, что я могу быть настолько занятым, чтобы ни разу не пойти с ними гулять. Я хотел написать и Вике, но постеснялся. Она казалась мне более грациозной и скромной — не то что Алина, которая была как будто твой друг, не стесняющийся ничего.

После переписки с Алиной меня добавили в группу из трёх человек — я, Вика и Алина. Мы переписывались там до ночи, и я узнал о девочках много нового. Ведь с прошлого года мы практически не общались. Наш чат говорил только о лагере: девочки были очень рады смене, даже собрали чемоданы за неделю вперёд. Не то что я — вообще не хотел ехать. Я так и писал, что не рад. Меня, конечно, засыпали вопросами «почему?», но говорить, что я не хочу из-за Сергея, не хотелось. Да и выглядело бы это глупо: они же застали тот период, когда мы с ним очень хорошо общались. На мою голову посыпалось бы слишком много вопросов, поэтому я сказал, что просто ещё не отошёл от школы и только начал отдыхать. Несмотря на время.

Вся неделя пролетела незаметно. Да и я не хотел запоминать эти дни перед лагерем. Мне просто хотелось быстрее поехать и... быстрее уехать.

Собирать чемодан я начал только в последний день. Просто сгрёб все свои наряды, положил в сумку — и готово. В последний раз написал в группу с девочками, но ответа не было. Значит, они уже видели седьмой сон. А я спать не собирался вовсе — просто лёг и до утра смотрел в потолок.

Наутро я проснулся очень рано. Судя по родителям, они встали давно. Что ж, я смирился и начал собираться. Очень долго не мог выбрать, что надеть. Я был как маленькая школьница, которая носится с нарядами по дому — только это был я. Еле-еле нашёл, что надеть. Взял камеру, зарядки, второй телефон, положил всё в сумку — и на улицу.

Из окна машины уже виднелся пруд и надпись «Золотой колосок». У забора стояло очень много детей и родителей, и моё настроение вмиг поднялось. Я выскочил из машины, едва та успела остановиться, и начал искать людей с прошлой смены.

Первым я нашёл Сергея. Он нехотя поздоровался — ну и я тоже. Сразу к нам подошёл наш знакомый Артём. Сергей будто прыгал от счастья, а мне было всё равно. Я заметил других знакомых и разговаривал с ними, пока ворота лагеря не открылись.

В этот момент все устремились вперёд, а по закону подлости мы оказались последними. Мы подошли к стойкам регистрации — хотя стойками это было назвать сложно. Скорее, это была просто беседка со столами и стульями, где сидели директор и его зам. Чуть подальше находился маленький домик, а в нём — мужчина невысокого роста. Его лысина была выбрита до блеска, а на нём был обычный медицинский халат. Он только надевал перчатки. У меня в голове тут же мелькнула шутка: «Что за Гуф? Или Ленин восстал из мёртвых?»

За этим домиком начиналась развилка: две дороги расходились направо и налево, а посередине, прямо на асфальте, было нарисовано солнце.

Правая сторона дороги уходила вдаль и затем заворачивала за деревья. По обочинам, как солдаты на параде, стояли отряды — красивые, вылизанные, белые, хоть и очень старые. Если же свернуть на левую сторону, там скромно стоял один, самый младший отряд. А в конце дороги, будто яркая заплатка на старом полотне лагеря, красовалась совершенно новая спортивная площадка. Её окружал аккуратный забор, а за ним — яркие, точно только что привезённые, сидения для болельщиков. Глядя на эту новую часть лагеря, даже появлялась мысль: а не ошибся ли я адресом? Уж слишком это было похоже на какую-то федеральную площадку, а не на наш региональный лагерь.

На регистрации мы простояли ну очень долго — час-полтора, если не больше. В этой очереди мы на минуту разговорились с Сергеем. Всё из-за дурацкой шутки про дрожжи. Он прихватил их, чтобы в тишине отряда соорудить самогон из сока, но его мама их отобрала. Моя мама лишь смеялась и говорила, что это невкусно и мы только испортим сок. Тогда Сергей попытался намекнуть мне, шепча: «Она забрала не все пакетики…». Понял его намёк не только я, но и его мама — она уловила суть с полуслова и изъяла уже точно все дрожжи.

Я начал успокаивать Сергея: «Не ссы, если попадутся повара как в прошлой смене, мы у них выпросим!». Но мама Сергея рассеяла наши надежды, сказав, что столовую полностью откапиталили, и теперь там могут работать только повара с дипломом. Мы вздохнули и замолчали.

Наконец подошла наша очередь регистрироваться в отряды. Директор сразу узнала нас. Она хоть и строгая, но очень добрая женщина. Увидев меня, она сразу спросила: «Ну что, Максим, в этом году будем играть на гитаре?». На что я улыбнулся и сказал: «Разумеется». Она спросила, в какой отряд мы хотим. Мы хором выпалили: «В старший, номер два!». На что она покачала головой: «Не факт, что попадёте. Мест вообще нет — отряд полный, все тридцать человек уже в сборе». Нам посоветовали самый старший отряд номер один, но мы отказались — боялись, что там будут ребята намного старше, и мы не вольёмся в коллектив. Тогда мы стали упрашивать записать нас во второй. Она вздохнула: «Ладно, пишу второй. Но если там вообще не будет мест — вы идёте в средний, третий отряд». В средний отряд вообще не хотелось, но это был единственный шанс попасть во второй.

Нас отправили на медосмотр. Стоя около двери того маленького домика и наблюдая, как врач лениво проводит осмотр, нам стало смертельно скучно. Вместе с другими ребятами мы начала дурачиться: кричали, что у нас рак, и вообще, спасите, помогите! На что врач, ухмыльнувшись, взял в руки большие ножницы и сказал: «Щас будем вырезать». Стало тихо.

Следующим на осмотр был я. Это тоже сложно было назвать осмотром: меня попросили снять часы, показать вены, ладони, посмотрели волосы — и отпустили. Я думал, что за мной следом идёт Сергей, но его как ветром сдуло. Мне сразу сказали брать сумки и бежать в отряд. Отец протянул мне рюкзак и гитару в чехле.

Я взвалил свой скарб и рванул с места, но меня остановила главная воспитательница — Анна Бычкова. Я знал её с прошлой смены: женщина в принципе хорошая, но противная. Она всегда жила в одном корпусе с первым отрядом — бедные, с ними в корпусе два вожатых, воспитатель, да ещё и главный воспитатель. Короче, порядок там был железный.

Она вышла мне наперерез, и я моментально затормозил. Не успел я и слова вымолвить, как её рука резко вынырнула из кармана и показала три пальца. «У тебя три минуты, — отчеканила она, — чтобы положить сумку и прибежать сюда». В голове пронеслись воспоминания прошлого года: как она ночью врывалась в наш отряд, поднимала весь корпус из-за одного шума, звала директора, и нас отчитывали до утра. А наутро делали дежурными или запрещали купаться в пруду. Короче, отношения к ней были… особенные.

Я безропотно кивнул и рванул через всю территорию отряда. С такой сумкой три минуты — это только на дорогу в один конец, не считая заселения и записи в списки. Я еле добежал до своего второго отряда, дыхание сбилось, в ушах стучало. Я хоть и вёл здоровый образ жизни, но мои лёгкие явно не были готовы к такому спринту. Бежал я так быстро не столько из-за угрозы Бычковой, сколько из желания поскорее занять хоть какое-то приличное место — если оно, конечно, ещё осталось.

Я замер на пороге корпуса. Сам порог не изменился — такие же кафельные плитки, такие же скользкие. На террасе отряда, под навесом, стоял одинокий стол, а за ним сидела Дарина — вожатая с прошлого года. Меня удивило, что она теперь в старшем отряде, ведь раньше она всегда работала с самыми младшими. Наверное, это было не её желание, а просто попросили подменить.

Я широко улыбнулся и поздоровался. Дарина ответила улыбкой, но сразу перешла на чистый, грозный тон педагога: «Место проживания, ФИО родителей, твоё ФИО, номера телефонов, чем занимаешься, где учишься... Короче, всё по списку». Эта регистрация заняла минут десять. Короче, в три минуты я явно не уложился.

Войдя в корпус, я растерялся. И не потому, что он был большой — вовсе нет, корпус был раза в два больше того домика, где сидел врач. Просто я впервые был внутри. Прямо у входа в глаза бросились две двери по бокам, а в холле ютились железный шкаф, столик и одна табуретка. Впереди уходил длинный коридор, в конце которого виднелась ещё одна дверь — точь-в-точь как на балконах, пластиковая, с большим стеклом. По сторонам коридора стояли старые деревянные двери, все выкрашенные в белый цвет. Они были закрыты, и понять, где какая комната, было невозможно. А ещё в корпусе стояла гробовая тишина — как будто я первый, кто сюда заселился, хотя директор уверяла, что мест нет.

Я двинулся вперёд по коридору и решил открыть крайнюю правую дверь. Только взялся за ручку, как из соседней двери вышел пацан и довольно грубо бросил: «Эй, там девочки!». Я моментально одёрнул руку. В голове тут же мелькнула мысль, что он сам только что вышел оттуда и теперь, по какой-то обиде, так облагородил своё предупреждение.

Я зашёл в ту самую комнату, откуда он появился. Да, это определённо была мальчиковая — потом и дезодорантом несло так, будто готовились к вечерней дискотеке. Комната была не очень большой: по сторонам зеркально друг другу стояли кровати, а на стене прямо — большое окно, украшенное шторами в стиле «хай-тек и так сойдёт».

К сожалению, места около стенок уже были заняты. Мне пришлось занять среднюю кровать по левой стороне комнаты. Я швырнул туда свои сумки, прислонил к стене гитару в чехле и услышал сзади шаги. Это был Артём. Он, шутя, прикусил нижнюю губу и сказал: «Оу, мы спим рядом, бой». Я оценил шутку и ответил тем же.

Вышел из корпуса и побежал обратно к стойке регистрации, где меня ждали родители. Они стояли рядом с тем самым домиком врача. Сам врач о чём-то разговаривал с другими взрослыми. Тут же я увидел Серёгу с его мамой. «Ему очень не повезло, — пронеслось в голове. — Мест вообще не будет, когда он придёт в отряд».

Мама подозвала меня: «Щас будем фоткаться!». Я встал рядом с Серёгой и скривил лицо в самой дурацкой улыбке — настолько смешной, что даже девочки, стоявшие неподалёку, фыркнули.

Потом были объятия с родителями. Как и в прошлом году, они шутили: «Ура, целый месяц отдыха без вас!» — а потом крепко обнимали и зацеловывали чуть не до смерти. Провожать родителей всегда трудно.

В этот момент ко мне подошла Бычкова и ехидно спросила: «Чё так задерживаешься-то? Я же сказала — три минуты». На что я, запинаясь, ответил, что три минуты я только бежал до отряда. Она усмехнулась и пошла по своим делам в административный корпус.

Мы с Серёгой побрели обратно в наш корпус. Стоя на этих самых скользких кафельных порожках, меня накрыла тоска. В голове крутилась одна-единственная фраза, тяжёлая и безрадостная: «Вот и началась смена».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Зайдя в корпус и пройдя в свою новую комнату, мы начали знакомиться со всеми соседями. Нас, к удивлению, оказалось не шестеро, а восемь человек. Двум парням не досталось кроватей — это были близнецы, похожие как две капли воды. Их звали Марк и Матвей, Марк был покрупнее, а Матвей — похудее. Кроме них, в комнате уже были Артём и Серёга. Честно говоря, не знаю, как так Сергею повезло попасть к нам, но он смог. Радоваться за него, впрочем, не стану. Также с нами был тот пацан, который так грубо указал мне, где комната девочек. Его звали Кирилл. Рядом с ним сидел, видимо, его лучший друг — Андрей. И, наконец, на самой дальней кровати разместился ещё один житель нашей комнаты — Демьян. Он был невысокого роста, мне — чуть выше плеча, носил круглые очки, а на шее у него висел чёрный шнурок с какими-то рисунками. В общем, мои соседи меня вполне устраивали.

Марку и Матвею вскоре всё-таки принесли кровати, и теперь в нашей комнате стояло не шесть аккуратно расставленных кроватей, а целых восемь. От такой перестановки места между ними стало заметно меньше, но не критично.

В наших головах созрела неоспоримая идея — поесть. С утра мы были в дороге, на регистрации и вообще заняты, поэтому решили съесть всю «запрещёнку» в первый же час. Кирилл с Андреем вышли из комнаты — да и общаться с ними у меня не было ни малейшего желания.

Вдруг мы услышали, как вожатые собирают всех на улице, около нашего корпуса. Мы вышли и увидели уже и воспитательницу, и вторую вожатую.

Наша воспитательница начала знакомство первой: «Здравствуйте, я — Наталья Кириллова, а рядом со мной — ваши вожатые, Дарина и Соня». Остальные тоже начали представляться, но я никого не запомнил. Вожатые предложили всем пройти в отрядную беседку, чтобы выбрать капитана.

Придя в беседку, первой слово взяла Дарина: «Я предлагаю назначить Максима. Он в прошлом году был капитаном и справлялся хорошо». В этот момент я увидел, как весь отряд поморщился. Ребята настояли, чтобы капитаном стал Андрей. Спорить с ними никто не стал, но сам Андрей быть главным не хотел. Поэтому он ткнул пальцем в пацана с кавказской внешностью и сказал: «Вон, пусть Али будет капитаном». Али такого не ожидал, но не стал противиться. После этого над ним тут же начали подшучивать: «Ох, Чучмек и его команда!»

После этого вожатая Соня вскочила и объявила, что к первой вечерке нужно подготовить музыкальный номер. Все снова заныли, но Соня, не теряя позитива, сказала: «Споём песню "Лето, солнце, жара!"». Недовольство только усилилось, однако она с улыбкой протянула листы со словами, поставила колонку посреди беседки и включила минусовку. Так мы и провели первые два часа знакомства — в разучивании этой песни.

После двухчасовой какофонии в беседку зашла Наталья Кириллова и громко скомандовала: «Все на обед!». А следом Соня добавила: «После обеда — тихий час, а потом встречаемся на сцене Зелёного театра».

Уже на подходе к столовой мы заметили приятные изменения. В голове даже промелькнула мысль: «Ну могут же, когда хотят, просто лень обычно». Внутри столовой мы тоже удивились: новые столы и стулья, всё блестело и пахло свежестью. Мы решили сесть за тот же стол, за которым сидели в прошлом году. Наша компания почти не изменилась: я, Артём, Серёга, а также Алина и Вика. К нам подсели Демьян и ещё две девочки — Лена и Таня. Обе были блондинками и выглядели очень симпатично. Лена была миловидной, её лицо дополняли очки, а голос звучал ласково и тепло. У Тани были острые черты лица, сама она невысокого роста, с длинными светлыми волосами. Манера речи чем-то напоминала Алину. Они присели с нами, и мы начали знакомиться. Точнее, времени на это особо не было — Соня кружила над нашим столом и напоминала, что после тихого часа у нас репетиция. Но с девочками мы всё же успели перекинуться парой фраз. Они оказались приятными и доброжелательными. За столом выяснилось, что они приехали из большого города и добирались до лагеря два часа — не то что мы, живём в сорока минутах езды.

После столовой мы отправились на обещанный отдых. Но назвать это отдыхом было сложно: всем хотелось пообщаться и познакомиться поближе, а Дарина и Соня кружили по коридору, как стервятники, и ругали нас за каждый шорох. Было видно, что они привыкли работать с младшими отрядами, потому что на старших такие строгости обычно не распространялись. Но им, похоже, было всё равно. Тихий час для двух старших отрядов превратился в дополнительное свободное время: пока первый отряд гулял по территории и играл в волейбол, мы были заперты в корпусе на два часа.

Единственное, что нас спасло, — это книги Артёма. Он привёз их столько, что вся его тумбочка была забита. Пришлось читать то, что было. Главная проблема заключалась в том, что это все были мифы Древней Греции. Но мне повезло больше: у Артёма также оказалась электронная книга. Когда я об этом узнал, у меня появилось ещё больше вопросов: «Зачем тащить столько бумаги, если можно загрузить всё в электронный вид?» Ответа я не получил. Он просто дал мне свой Kindle, и тут уже было где разгуляться. У него там было столько книг, что и за год не прочитать. И даже в электронной версии хватало тех же мифов. Я, конечно, уважаю его вкусы (сам как-то читал мифы в кратком изложении), но зачем их так много? Мой взгляд упал на детектив «Хороших девочек не убивают». Детективы я читал редко, от случая к случаю, больше склоняясь к психологии или романам. Ну, как-то так мы и провели тихий час.

К нам ещё заходил охранник, Сан Саныч. Я помнил его с прошлой смены. У него была кличка «Раз-два-полтора», потому что на зарядке он тренировал нас, будто солдат, а не детей, приехавших отдыхать. Он зашёл в комнату, с недоумением посмотрел на читающих пацанов и похвалил нас: мол, первый отряд шумит, в баскетбол играет, а вы тут все в корпусе, книги читаете. Короче, немного уважения от физрука мы всё же заработали.

После тихого часа мы пошли репетировать на сцену театра. Придя туда, убедились — ничего не поменялось. Всё та же «Зелёнка», как мы её называли, те же аккуратные скамейки, покрытые лаком, и всё та же чуть небрежная сцена. Небрежная она из-за пола, сделанного из простых досок, — смотрелось это не очень.

Наш отряд выстроился в шеренгу на сцене, и Соня моментально начала нас расставлять, чтобы мы выглядели красиво. Меня опять запихнули на задний план из-за роста. Соня смотрела на нас и ругалась, потому что мы всё время расходились и не могли нормально спеть. К удивлению, коронным номером в нашем выступлении была не песня, а Серёга, который выходил на середину и танцевал. Сколько я знаю Серёгу, он всегда стремился быть в центре внимания. Да и танцевал он не в первый раз — хоть танцем это было назвать сложно, но получалось у него действительно смешно. Казалось, у нас были все шансы на победу.

К счастью, Соня пытала нас недолго — да и до выступления оставалось немного, поэтому она нас отпустила.

После мы опять пошли в столовую той же компанией. За столом мы обсуждали наш номер и какой это, по нашему мнению, позор. На что Серёга возмущался и говорил, что мы ничего не понимаем и вообще он танцует хорошо. Но думал так, кажется, только он один. Потом мы пошли собираться на вечерку.

В корпусе я понял, что нашёл себе брата по образу — им оказался, на удивление, Артём. Он тоже любил наряжаться, и тоже — «как на свадьбу». Поэтому мы с ним мгновенно сдружились. Оделись мы с ним не очень стильно, но очень подходяще под сегодняшний день. Я надел классические штаны и рубашку с гусями — выглядело странно, но красиво. А Артём — белую рубашку с пальмами и тоже классические штаны. В общем, чувствовали мы себя, будто «мы с Томарой ходим парой». Посмеявшись друг над другом, мы всё-таки решили погладить помятые рубашки. И на этот случай я подготовился — взял с собой отпариватель. «Вот как знал, что на гулянки пойдём!» За мой отпариватель дрался весь отряд, а ещё и вожатые.

В общем, не только мы с Артёмом так оделись — половина отряда тоже вырядилась. Прикол, допустим: Гоша из маленькой комнаты мальчиков надел футболку с огромной бутылкой виски, а его ремень на джинсах — это было что-то с чем-то, весь в стразах, блестел. Мы даже немного завидовали его образу.

Мы уже собрались около корпуса, чтобы всем вместе идти на вечерку. В общем, все успели собраться, и как только вышли вожатые с воспитателем, мы сразу отправились на «Зелёнку».

Подходя, я испытал резкое чувство дежавю с прошлого года. Те самые лампы, шум детей и как Анна Бычкова стоит у микрофона и что-то рассказывает. Всё это уже было, и так приятно было оказаться здесь снова. Мы уселись на свои отрядные места. На сцену выходит директор, Василиса Васильевна.

«Здравствуйте, дети!» — весь театр запел и заорал в ответ: «Здрав-ствуй-те!»

«Я — директор лагеря Василиса Васильевна, рада видеть вас. Дети, сегодня мы приехали сюда не просто в лагерь, а в место, где рождается детство и сбываются мечты. Сегодня я вам представлю всех, и мы познакомимся поближе!»

В этот момент выходят два физрука — Сан Саныч и какой-то очень милый дедулька. Кажется, я его где-то в городе видел. Он был невысокого роста, с очень добрым лицом, а его образ дополняла небрежная, уже седая щетина.

«Это наши воспитатели по физической культуре! С ними вы будете проводить каждое утро на зарядке, а ночью они будут следить за порядком».

Физруки расходится, и вдруг на сцену, сделав сальто-колесо, влетает Егор Анатольевич! Зал взрывается овациями и удивлёнными криками детей. Да и я тоже удивился. Егора Анатольевича я знал с прошлой смены, а ещё он — тренер по борьбе моего младшего двоюродного брата. Директор тоже очень удивилась, но сделала вид, что так и было задумано.

«А это наш физрук по плаванию и ночной воспитатель, Егор Анатольевич!»

Он уходит, и на сцену выходят воспитатели отрядов.

«А это ваши воспитатели! Это люди, на которых вы можете положиться в трудную минуту».

Воспитатели уходят, и на сцену выходят все вожатые. Сцена переполнилась. Весь вожатский состав в этом году был намного больше, чем в прошлом, но и намного страннее. Допустим, у третьего отряда было четыре вожатых, что не свойственно среднему отряду — вроде не маленькие, но самые громкие. Чтобы справиться с ними, решили поставить одного вожатого мужского пола. Но сам вожатый был как ребёнок — как по возрасту, так и по натуре. Ему было всего шестнадцать лет, то есть он мог сойти за отдыхающего. Я даже сам не до конца понял, как он попал в вожатский состав. Да и был он со странностями — по его лицу было видно, что он «потерялся» в себе. Когда мы это увидели, начали смеяться, а Артём прокомментировал тихонько: «Чем он вожатый-то?»

Директор продолжила речь: «Это ваши вожатые! Друзья, которые не оставят в беде и всегда помогут. Они всегда с вами и, по сути, тоже отдыхают!»

После этого директор посмотрела на часы и сказала: «А сейчас, дети, мне пора идти. Всем хорошего вечера!»

Микрофон взяла Бычкова и начала вечерку. Первыми вышли на сцену пятый отряд — самые маленькие. Они спели свой номер под песню «Если с другом вышел в путь». После них на сцену вышел четвёртый отряд, чуть старше. Они спели какую-то патриотичную песню и тоже ушли. После четвёртого пошёл третий отряд — они тоже спели патриотичную песню. В общем, было очень скучно. Вожатые ходили между нашими рядами и заставляли нас хлопать, за что наш отряд получил комплимент от Бычковой: «Давайте все похлопаем второму отряду за поддержку!»

Следующими были мы. Мы осторожно вышли на сцену и начали петь свой номер. Мне вид со сцены напомнил прошлый год: как мы сидели на полу, я с гитарой сзади, за мной — отряд, и мы пели песню, которую сами написали. Помню, тогда нам дали очень много баллов.

В момент, когда начал танцевать Серёга, зал начал хлопать и смеяться. Мы быстро допели свой номер и выдохнули с облегчением. Бычкова показала большой палец вверх, и мы прошли к своим местам.

После нас выступал первый отряд, но нам было уже всё равно. Мы просто сидели и разговаривали друг с другом. Я с Артёмом говорили с Викой и Алиной. Вика оказалась очень приятной девочкой, с ней было легко и смешно, но неудобно — они сидели сзади нас, и оборачиваться назад было не очень. Мы сидели, слушая выступление первого отряда, и ждали, что скоро уже оторвёмся на дискотеке и вообще хорошо проведём вечер.

После выступления Бычкова взяла микрофон и гордым голосом сказала: «Сейчас поём гимн лагеря и расходимся по отрядам! У вас будет "свечка"!»

Все скуксились и неодобрительно замычали. С лавочек первого отряда кричали: «Почемуу?» На что Бычкова ответила: «Все дискотеки — после открытия лагеря!» До открытия оставался один день.

Заиграла мелодия гимна лагеря. Мы встали, взялись за руки и начали петь. Слова сами выходили из уст, а душа счастливо играла внутри. Я был очень рад, что опять стою на «Зелёнке» в лагере и пою гимн.

Подходя к отряду, мы увидели, что Соня встала около крыльца. «"Свечка" будет на улице», — сказала она. Мы расселись на ступеньках, а Соня с Дариной устроились на лавочке напротив. Дарина включила фонарик на телефоне.

«Начинаем с меня. Я очень рада, что приехала в смену опять и сижу с вами», — начала она. Потом телефон передали Соне. «Я тоже рада, что сижу с вами», — её ответ прозвучал холодно. Но это можно было понять — что вообще могло случиться в первый день? Правильно, ничего.

Свечка прошла скучно. Все были грустные из-за того, что за целый день нам так и не дали толком пообщаться, а только гоняли из беседки в отряд, а с отряда — на сцену. Да и всех давило то, что не было дискотеки. Мы с Артёмом вообще оделись на гулянки, а тут после свечки все стали заходить в отряд.

Мы с Артёмом переоделись, взяли щётки и зубную пасту и пошли умываться. В нашем лагере было два варианта: пойти в лес, где стоят старые умывальники, и побыть одними, либо отправиться на другой конец лагеря, где находились новые. Мы пошли к новым, потому что ночью было уже холодно (а мы были в шортах), да и новые умывальники были в помещении, там гораздо теплее.

Всю дорогу до них мы молчали. Даже было такое ощущение, что мы обижены друг на друга. Но обижаться было не на что — да и мы вовсе не ссорились. Значит, и повода ругаться не было. Чтобы скрасить молчание, я хотел начать разговор, но он меня опередил.

«Слушай, а во втором отряде намного лучше, чем в третьем?»

Я усмехнулся и ответил:

«Ага. Да мы и в прошлом году могли во второй пойти, но вы не захотели».

Он повернулся ко мне и сказал:

«Ну, зато мы тогда хорошо провели смену, хоть и были самыми старшими».

Я решил добавить только то, что мне вообще кажется: третий отряд нужен только для того, чтобы размещать туда детей, которым не хватило места. Потому что у них в отряде очень большой разброс по возрасту — от одиннадцати до четырнадцати лет. В общем, разброс был ну очень большим. Сам не знаю, как там дети между собой общаются.

Мы пришли к умывальникам. Там была ну очень большая очередь. Там уже были наши с отряда. Гоша шутил над одной девочкой из первого отряда. Она вообще приехала из Москвы в наше захолустье. Когда мы её спросили «зачем?», она с улыбкой ответила, что в Москве нет души, а приехав в наш край, душа играет на всю. Гоша стоял и смеялся над тем, что у неё была электрическая щётка: «Вот приехали столичные со своими технологиями!» Девочка оценила шутку и посмеялась. Да и мы с Артёмом тоже перебросились с ней парой фраз и засмеялись.

У выхода стояли вожатые первого и второго отрядов. От нашего отряда — Дарина, а от первого — девушка со светлыми, блондинистыми волосами. Её внешность можно было бы назвать с изюминкой, но в голове у меня крутилось только одно: «Да она же вожатая третьего отряда!» Потому что я видел её, когда она была со средним отрядом. Но я решил промолчать. Моё состояние было похоже на состояние Дарины — по ней было видно, что она устала очень сильно. Бедная, ей ещё целую ночь быть на планёрке.

Под конвоем Дарины мы пришли к нашему корпусу. Мы с Артёмом зашли в свою комнату. Все уже лежали на кроватях. Мы тоже легли, достали телефоны. В этот момент зашла воспитательница.

«Пацаны, вы там сильно не палитесь. Я у отряда должна была забрать телефоны сегодня и отнести к директору, но забыла. Поэтому не светитесь сильно».

Мы с пониманием кивнули и снова уткнулись в экраны. Связи вообще не было, а чтобы позвонить родителям, приходилось идти на пляж — там еле-еле ловил интернет. Нам этого хватало.

Мне стало настолько скучно перелистывать старые фотографии и показывать их Артёму, что я спросил у него, есть ли у него тот детектив на телефоне. Он сказал, что есть, и мы, как во времена наших родителей, не отходя друг от друга, начали передавать файл по блютузу. Файл весил не очень много, но передавался он час, если не больше. Артём уснул, а я лежал и смотрел в потолок. В голове крутилось только: «И так ещё месяц...» Я не знал, как я вообще смогу провести месяц в лагере, глядя на первый день. «Не очень легко». Я так ни с кем и не познакомился. Девочки из отряда были какими-то странными, поэтому к ним вообще не хотелось подходить. Слишком много хотят, чтобы к ним хорошо относились. Но чтобы к тебе хорошо относились, нужно и вести себя подобающе, а не как они — обсуждать всех и пускать сплетни.

Я уже начал засыпать, как услышал шаги из коридора. Мы спали с открытой дверью. Точнее, мы не хотели этого, но воспитательница, когда уходила из комнаты, не закрыла её, а нам было лень вставать. К нам в комнату залетели те самые девочки, о которых я подумал буквально секунду назад. В руках у них была зубная паста. Серёга лежал на кровати по соседству, как и Артём, поэтому я, не рассчитывая силы, пнул их ногами. Они проснулись и начали недовольно кричать на меня, но когда Серёга увидел одну из девочек, склонившуюся к нему с зубной пастой, он перестал орать, а наоборот, поблагодарил меня. Девочки, когда поняли, что мы не спим, бросили пару слов и убежали.

Серёга предложил сдвинуть наши три кровати так, чтобы их концы сходились, то есть прохода между кроватями практически не было. Я сказал, что не надо — я всё равно не буду спать, а буду читать книгу, которая к тому времени уже перекинулась на мой телефон. Серёга и Артём сказали: «Если что — буди нас». Я кивнул головой и... моментально уснул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проснулся я от музыки, игравшей из колонок на «Зелёнке». Там звучала песня «Вставай!», а голос Бычковой был на фоне: «В лагере "Золотой Лужок" объявляется подъём!» В общем, всё как в прошлом году. Но в прошлом году нас будили вожатые, а они в этом году, похоже, хотели спать не меньше нас. Я бы тоже не отказался поспать после ночной планёрки.

Вместо вожатых нас подняла воспитательница. Она зашла в комнату быстрым тоном: «Быстрее, быстрее, мальчики, встаём! У вас зарядка! Быстрее!» Мы уже взяли щётки, как воспитательница сказала: «Пацаны, потом умоетесь, сейчас Сан Саныч ругаться будет». Я надел кеды и вышел на улицу. Сан Саныч уже бежал с другого конца корпуса. Он крикнул: «Побежали за мной!» — и мы, всем мужским коллективом, помчались через весь лагерь на спортивную площадку. Даже когда мы туда прибежали, Сан Саныч заставил нас бегать вокруг неё. В общем, зарядка прошла как обычно — очень сложно, как и в прошлом году. «Раз-два-полтора!» — даже не покреативил в этом году.

После зарядки мы пошли умываться, но в этот раз — на старые умывальники. Нам было просто лень идти опять на конец лагеря к новым. После спа-процедур мы направились в столовую, и после ночи снова увиделись своей компашкой за столом. Все те же девочки, и все те же Серёга, Артём и Демьян. Вид у девочек был уставший — по ним было видно, как они хотят спать. Нам принесли еду, но я есть не хотел вовсе, просто попил чай. Алина и Таня начали возмущаться: «Если сегодняшний день будет таким же, как вчера, то мы вообще отдохнуть не успеем!» На что я сказал: «Да у нас сегодня вообще открытие смены». Девочки скуксились и замолчали.

После мы дружно пошли в отряд. Уже там ко мне подошли девочки из нашей компании. Разговор начала Вика: «Максим, а ты не можешь узнать у Али, кто ему нравится?» Отказать Вике я не мог, хоть идея и казалась плохой. «Могу», — сказал я. Девочки радостно запрыгали и убежали к себе в комнату.

Я увидел Али и начал его «анализировать». Мне казалось, что веду себя очень подозрительно — как-то ни с того ни с сего начал с ним общаться. Али оказался хорошим парнем, с ним было приятно разговаривать. Но спросить его в лоб: «Али, а кто тебе нравится?» — я бы не осмелился. Поэтому мы просто болтали, а всё, что он мне говорил, я потом пересказывал девочкам. Я у них спросил: «Кому из вас мог понравиться Али?» Таня улыбнулась и сказала, что ей. В голове у меня кружился вопрос — чем? — но я промолчал.

Ко мне подошла Дарина и спросила: «Макс, а ты хорошо играешь на гитаре?» Я ответил, что играю хорошо, и вообще у меня есть диплом об окончании обучения. Она сказала, чтобы я брал гитару и шёл в вожатскую. Когда я зашёл, в маленькой комнатке сидели Соня и Дарина — как будто учителя на отчётном концерте. Дарина дала мне стул. Я с удивлением посмотрел на неё и спросил, зачем. На что она мне ответила: «В прошлой смене была девочка с гитарой. Она играла плохо и всегда сидя. Я подумала, тебе тоже надо». Я сказал, что люблю играть стоя — привык так играть на электрогитаре, и привычка вошла настолько сильно, что игру сидя вообще не рассматриваю. У Сони заблестели глаза. После чего она задала вопрос: «Тебе нужен телефон, чтобы настроить гитару?» Я только сказал, что настраиваю на слух. Глаза Сони заблестели ещё больше. Она пошла искать аккорды в интернете, но интернета в корпусе не было. Я у неё спросил: «Сонь, ну у тебя же есть эта песня в скачанных? Просто дай мне послушать, а аккорды я подберу сам». Глаза Сони уже сияли от счастья. Она дала мне послушать песню, я подобрал аккорды, сыграл и спел. Соня прыгала по комнате с Дариной и говорила, что в прошлой смене они могли только мечтать о таком гитаристе. Она спросила, что мы сможем сыграть на открытии. Я ей сказал, что в прошлый раз мы пели песню «Яхта "Парус"». Она сказала, что эту песню занял первый отряд. Тогда у меня появилась идея — сыграть песню «Два билета в лето» из сериала. Соня сказала, что это хорошая идея. Я сказал, что хочу спеть с Артёмом — в прошлом году он мне очень помогал, всегда держал микрофон, поэтому я очень хотел с ним спеть. Я уже хотел уходить за Артёмом, как Соня остановила меня и задала вопрос: «А ты прям любую песню сыграть сможешь?» Я сказал, что да. И после этого вожатые меня не отпускали. Я им играл их плейлист, они пели, смеялись и обнимали меня.

Артёма ждать не пришлось — он пришёл сам. Я ему рассказал всё, он был не против, и мы попросили вожатых найти слова и распечатать. Соня кивнула нам и пошла к директору распечатать слова, а мы с Артёмом сидели в комнате и репетировали.

Тут же к нам в комнату пришли наши девочки и начали рассказывать про Али. Я уселся рядом с Викой и слушал их сплетни. Ничего интересного не было, но мне было просто интересно их слушать. Девочки вскоре ушли, а к нам зашла Соня, протянула слова, и в этот же момент мы начали репетировать наш выход с Артёмом.

Через некоторое время нас позвала Бычкова, начала спрашивать, кто будет выступать на открытии. Когда она увидела нас, мило улыбнулась и только сказала: «Ожидаемо». Она подозвала нас к месту, где будет само открытие — это было место прямо впритык к нашему отряду. Мы его называли «Солнышком»: там было очень много лавочек, и каждое утро тут строились отряды, чтобы узнать от Бычковой, что сегодня будет происходить.

Мы с Артёмом и Бычковой подошли к пульту. Она сказала, что у нас за номер и какую песню мы будем петь. Она узнала песню и была очень рада, что мы её споём. Она спросила, куда подключать гитару. Я достал провод, но в звуковую карту гитара подключаться не хотела. Я начал объяснять Бычковой, что гитара подключена не в тот канал, но она не хотела слушать и сказала: «Ну, значит, подключим прямо в колонку!» Мы подключились, спели Бычковой, и она нас отпустила.

Цитата: Путь жизни подобен обширному лесу. Мы входим в него, и на разных тропах к нам присоединяются друзья — те, с кем легко и весело идти, с кем делим солнечные поляны. Времена меняются, тропы расходятся, и многих товарищей мы, к сожалению, теряем, оставляя в прошлых чащах.

Но если идти достаточно долго и прислушаться к тишине за всеми голосами, понимаешь: есть лишь один спутник. Тот, чей шаг созвучен твоему без слов, чье молчание — поддержка, а присутствие — как поляна с неизменным светом. Он не просто рядом в хорошую погоду. Он — часть самого пути. Он очень важный. И пока ты идешь, он остается. Навсегда.

Уже вечерело, начиналось открытие. Лавочки потихоньку занимали люди: какие-то родители, рабочие лагеря. Хотя открытие смены всегда проходило без родителей, некоторые всё же приехали. Лавочки стояли по трём сторонам «Солнышка». По средней стороне — той, что напротив сцены (ну, просто чуть приподнятой территории) — лавочек было мало, но там выделялась одна. Она была чуть выдвинута вперёд, и на ней сидела директор со своим мужем и внуками. Муж директора, на удивление, был обычным завхозом. Наверное, она его недолюбливала.

Когда все уже сидели на своих местах, отряды начали строиться в колонны, чтобы можно было удобно и быстро выйти. К тому времени на «Солнышко» вышли два титана: директор и Бычкова. Директор начала первой:

«Здравствуйте, дети! И родители, которые нашли время и смогли приехать к нам сегодня! У нас состоится открытие смены в нашем лагере "Золотой Лужок"!»

Речь директора была обычной, неинтересной, да и отчасти нудной. Директор передала микрофон Бычковой, и та начала:

«Давайте встречать наши отряды!»

Первыми, по традиции, вышли самые маленькие — пятый отряд. После них — четвёртый, третий, а дальше — вышли мы. Али крикнул: «Наш отряд!» В голове у меня всплыли воспоминания, что мы хотели назвать отряд «Чучмек и его команда», но нам не разрешили. Когда мы услышали Али, наш отряд закричал: «"Феникс"!» Али продолжил: «Наша речёвка!» Отряд снова закричал хором: «Мы горим и других зажигаем!» Директриса улыбнулась, похлопала, а наш отряд пошёл занимать свои места.

После нас вышел первый отряд, но мы были отвлечены на фотографа. Это была женщина с русыми волосами и в леопардовом костюме. Я её знал — она была знакомая моей мамы. Поэтому, когда она подошла нас фоткать, мы только и делали, что позировали для фото, а не слушали первый отряд. Первый отряд назывался «Радуга», на что Артём с Демьяном усмехнулись и сказали: «А это разве законно?» В общем, было хорошо. Играла музыка.

Речь снова подняла директор, и весь лагерь её слушал. После речи директора Бычкова взяла уже свою очередь:

«Давайте теперь посмотрим на номера, которые приготовили нам дети из отрядов!»

От пятого отряда вышла маленькая девочка, которая танцевала какой-то танец. Она была нерусской внешности, а на её голове была красная шляпа. После неё вышел четвёртый отряд. От них вышло уже несколько человек с чемоданами и в солнцезащитных очках — они танцевали под песню «На недельку до второго я уеду в Комарово». Их танец был правда хорош, мне понравилось. Далее вышел третий отряд. Из отряда вышли девочки, много девочек. Включилась неоднозначная песня для пубертатников — не то что директору, мне даже скривил лицо на пару секунд. Я решил посмотреть на Артёма и, на моё большое удивление, песня ему зашла. Ну, Артёму любая фигня нравится, и удивляться ему нечему — в свои пятнадцать лет пацан слушает и танцует кей-поп.

После третьего отряда пошли мы с Артёмом. Мы вышли на середину «Солнышка». Я взял гитару, Артём взял микрофон, поднёс к нашим ртам, и мы с покер-фейсом начали играть вступление. Как только мы начали петь куплет, наши лица стали весёлыми и жизнерадостными. Даже Бычкова удивилась и заулыбалась. Единственное, что мне сказал Артём на проигрыше перед вторым куплетом: «Макс, какие первые слова?» Я со спокойным лицом ему ответил: «Не помню, я думал, ты знаешь». Как только начался второй куплет, мы машинально его вспомнили и продолжили песню.

Наш номер закончился. На лицах директора и Бычковой сияла улыбка, а лавочки разрывались от оваций. Мы ушли на свои места, где получили море комплиментов от наших вожатых и воспитателя. Даже Бычкова подошла нас похвалить.

После нас вышла одна девочка из первого отряда. Она была сама невысокого роста, у неё были русые волосы, очки с красной оправой дополняли её образ. У неё были довольно-таки массивные плечи, а также одна губа была больше другой — но смотрелось это мило. Я знал её с прошлого года, вроде она даже жила в нашем городе, а зовут, вроде, Стёша. Ещё с прошлого года знал, что она поёт в церковном хоре. Да и пела она нормально, но иногда перегибала палку в своём вокале — иногда брала слишком высокие ноты, хотя не тянула их, или пыталась петь на октаву выше. В общем, получалось неплохо, просто нормально. Она вышла с микрофоном и начала петь песню, которая уже приелась к лагерю, и каждое открытие её кто-то пел — это песня «Небо славян». Она спела быстро. Директор тоже заулыбался — как от песни, так и, скорее всего, от того, что она снова приехала в смену. Как я понял, в «Золотой Лужок» она ездит очень давно, да и сама Стёша уже не девочка — в этой смене, как я понимаю, ей уже будет восемнадцать.

Она ушла к своему отряду, а директор встала, взяла микрофон у Бычковой и сказала: «Отряды, давайте сделаем совместное фото!» Директриса встала посредине отрядов, а фотограф фоткал их. Но когда наша очередь дошла до фото, мы налетели на директрису с объятиями. Она улыбнулась, тоже начала обнимать нас, а фотограф запечатлел моменты этой смены.

Бычкова взяла микрофон и сказала: «Сегодня будет очень большая дискотека, так что первый и второй отряд, готовьтесь! А сейчас все в столовую!»

Наши глаза заблестели. После столовой мы с Артёмом молнией залетели в корпус, нарядились на гулянки, вылили на себя весь флакон духов и пошли на дискотеку.

Дискотека была на «Солнышке». Там она бывает редко — обычно по каким-то поводам: открытие смены, закрытие смены или когда всем надоедает танцевать на привычном месте около первого отряда (и то такое бывает очень редко). Уже играла музыка. Мы с Артёмом, да и, в принципе, всей нашей компашкой, пошли в отрыв. Танцевали так, как будто в отряде у нас был напиток, который добавляет настроение. Но единственное, что могло нас опьянить, — это уж слишком большое количество духов на нашей с Артёмом одежде.

Наш отряд встал в круг и начал дружно танцевать под хардбасс. Потом, когда все устали, мы разошлись по разным сторонам. Тогда к нам подошёл один из близнецов с бумажным стаканом колы и сказал: «Чё, пацаны, за храбрость будем?» Мы переглянулись и, не думая, хлебнули все с одного стакана. После мы просто стояли, пока не заиграл медленный танец, и Бычкова сказала в микрофон: «Ну что, старшие отряды, действуйте!»

Я уже двигался в сторону лавочки, как ко мне подбежала подруга Стёши (я тоже знал её с прошлой смены). «Стой!» — крикнула она. — «Видишь ту девочку? Ты должен её пригласить на танец, ты ей очень нравишься!» Она указала рукой на одиноко стоящую Стёшу и убежала. Я подумал, что это шутка, и пошёл к Стёше разбираться. Первое моё слово было: «Это правда?» Она кивнула, на что я ответил: «Ну, пошли тогда». Я протянул ей руку, и мы утонули в танце, как и многие другие люди. Я только успел увидеть округлившиеся глаза Артёма и Серёги и уж слишком строгий взгляд Бычковой, а также довольное лицо как Стёши, так и её подруги, которая тем временем тоже время зря не теряла и танцевала с парнем из их отряда.

Я сказать ничего не мог, слова просто не выходили. Я сам удивлялся своей решительностью — ведь в обычной жизни решительностью (а точнее, её отсутствием) я сильно не блистал. Сама Стёша не умолкала весь танец: что-то рассказывала про себя, что-то про лагерь. Я только одобрительно кивал и улыбался, иногда тоже перекидывал пару слов, но что-то рассказать ей я не мог. Танец тянулся очень медленно. Я даже не знал — а мне вообще нравится, что я танцую со Стёшей? Больше в моей голове тогда царствовал здравый смысл, я очень холодно всё оценивал. Но недолго — танец закончился. Стёша ушла к своим подругам, а я пошёл к Артёму и Серёге. Единственное, что я увидел, — это трезвый взгляд этих «ларцов». Серёга сказал: «Я так и знал, что ты гетеросексуал. Ты больше не в нашей гейской компашке!» Артём засмеялся, а я улыбнулся. Воспитательница тоже удивилась и сказала: «Ну, я прям не ожидала, Максик». С воспитательницей мы тогда уже хорошо общались. Девочки из нашей компании были заняты другим — Лену тоже позвал какой-то парень с первого отряда (я тоже знал его с прошлого года, гитарист с длинными волосами, но для меня он был каким-то странным). Но я молчал — да и не до моего мнения им было дело.

Мы также, как и в прошлую ночь, почистили зубы и легли спать.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Утро началось хорошо. Единственное, что было плохим этим утром, — Али узнал, что я общаюсь с ним ради выгоды девчонок, и стал меньше разговаривать со мной. Но мне было особо всё равно. Я начал хорошо общаться с Викой. Хоть и знакомы мы с ней с прошлого года — да даже гуляли после прошлой смены — близко с Викой мы не общались, а зря. Очень хорошая и добрая девочка. Не знаю, почему именно в этом году мы стали хорошо общаться — возможно, потому что больше времени проводим в одной компании, а в прошлой смене практически не общались. Да уже и не важно. Сейчас я Вику, на удивление, называю ласково — «Мелкая» — больше из-за её роста, да и фамилия как-то связана с этим словом. Вике тоже нравится, когда я её так называю.

Даже сегодня не мог отойти от вчерашней дискотеки. Задумываться об этом не хотел, но мысли сами пробивались в голову. Больше не от собственных чувств, а по большей части из-за Артёма и Серёги — так и хотят прикольнуться надо мной в любой ситуации. А я ведь даже не заметил, как ушёл весь пыл на Серёгу. Вроде и злиться не хочется, он меня не трогает, да и я его задеть не пытаюсь, хотя в каких-то моментах хочется. Мои опасения были напрасны, но общаться с Серёгой так и не собираюсь. Слишком много мы с ним в ссоре, чтобы снова начать общаться спустя два дня.

Единственное, что я узнал за вчерашний день: Стёша — это бывшая девушка Кирилла, одного пацана из нашей комнаты. Не ожидал, если честно. Но в его глазах вилась какая-то злость на меня, хотя я и сам не очень хотел с ним общаться. Да даже девочки рассказывали, что он заходил к ним в комнату и общался со своей подругой, как ему плохо в нашей комнате. Он обозвал всех нас, кроме своего друга Андрея и Серёги. Желание говорить с Кириллом и Андреем пропало вообще — неприятные люди.

В моей голове было много вопросов и «загонов» ко всему. Почему именно я попал в такой отряд? Никто в лицо не скажет, что ты ему неприятен, а обсудят тебя за спиной. Спасали девочки из нашей компании, а в частности, Вика и Лена. Они правда выручали от скуки и тоски. К Алине с Таней я относился скептически и трезво. Хоть и до лагеря я написал первой Алине, но так сложились обстоятельства. Да и как я понимал, у Алины ко мне были не дружественные отношения — как только я хотел с ней поговорить или спросить что-то, сразу получал холодный и обидный ответ, как будто она специально хотела сделать так, чтобы с ней никто не общался. Больше обижало то, что к Артёму и к Серёге она относилась очень хорошо. Такая же история была и с Таней. Таня тоже по натуре неприятный человек, но сначала она мне показалась приятным человеком, с которым можно было поговорить. В общем, я оставался верным только Вике и Лене. Они были лучшими для меня — те самые подруги, которых порой так не хватает.

Единственное, что я могу сказать про Вику и Лену, — они были чем-то похожи. Хоть девочки и были совсем разными, но в моей голове их имена как будто путались или звучали одинаково — однородно и тепло.

Обе они носили очки, но у Вики были красивые русые волосы, да и сама Вика была невысокой, а точнее — компактной и очень красивой. А у Лены были красивые блондинистые волосы. Лена была чуть выше Вики, тоже очень красивой и милой. Даже несмотря на мой и так не очень большой рост, они для меня были просто крохотными — два маленьких ангела, которыми можно было любоваться вечно.

После всех утренних мероприятий на «Солнышке» и на «Зелёнке» мы все уставшие пошли в отряд. В отряде тоже было скучно, но мы спасли себя, сдав вторые телефоны и взяв свои — те, что прятали под матрасом. Мы с Артёмом пошли на пирс — там лучше всего ловил интернет.

Придя на пирс, было очень атмосферно. Было довольно-таки хмуро, дул несильный, но холодный ветер. А мы сидели с Артёмом, свесив ноги с края пирса. Только мы — два человека на всём пляже лагеря. Все сидят в отрядах, и только мы, два дурака, сидим и замерзаем. Я помогал Артёму с телефоном — он хотел себе установить игру, но она была только на компьютер, а его у него не было. Я ему помог через «костыли» поставить её на телефон, на что он был очень благодарен.

В какой-то момент мы сидели просто в тишине. После чего Артём включил какую-то атмосферную мелодию без слов и начал рассказывать, что он очень хотел бы стать барабанщиком и играть в какой-то группе. Я удивился — ведь это первый человек, который на полном серьёзе хотел играть в группе. Даже я со своими умениями не хотел это афишировать и играть на всеобщее обозрение. Круг друзей, семьи или просто маленькое выступление в школе — это был мой максимум. Да и большего я не хотел — не моё. Всё это время я искал себя в местах, где тихо и спокойно, и можно поговорить самим с собой. Поэтому всю свою жизнь просидел дома — гулять просто не хотелось: не было компании, желания. Да и в шумных местах просто не мог найти себе место, чувствовал себя не в своей тарелке. Я видел, как другие люди веселятся, но у меня просто не было такой шумной и такой компании, которой я бы доверял с головой. В прошлом году я всё же ещё общался с Сергеем, но уже тогда было сложно. Он из другого теста. Хоть и я знал, что я лучше него могу найти язык с людьми и хорошо с ними общаться, он просто стоял в стороне. Да и все его считали странным. У него практически не было харизмы, но было его странное поведение, которое все считали той самой харизмой. Такие люди, как Серёга, — смешные, но дружить с ними невозможно. Он всегда найдёт тебе замену и найдёт лишний повод, как тебя можно унизить, даже не смотря на самого себя со стороны. Да и я в целом рад, что больше не общаюсь с ним так близко.

Артём тем временем что-то рассказывал про себя, но я его слушал украдкой. Мне хоть и было интересно, но атмосфера была намного интереснее. Я смотрел на деревья, которые находились на другой стороне пруда, а также на проезжающие мимо машины. Рядом летали птицы, да и природа сама кричала: «Посмотрите на меня! Хватит разговаривать!»

Но из моих мыслей меня быстро выдернул Артём. «Чё сидим? Погнали на пирс!» Я молча пошёл с ним. Мы шли через весь лагерь и перебрасывались фразами — не то о текущей смене, не то о прошлой. Под ногами хрустели опавшие шишки, а от тёмного леса веяло прохладой и запахом хвои.

Дошли до пляжа. Тьма, никого от слова «совсем». Так ещё и холодно пробирал до костей. Мы по полной темноте, аккуратно и тихо, пробрались на пирс. Для меня это место уже стало чем-то вроде «места силы». Мы настолько часто сюда ходили, что уже привык просто лежать и отпускать мысли. Так и сделал. Артём сел на дощатый пол пирса, а потом и вовсе растянулся, закинув руки за голову. Я сделал так же.

Артём включил какую-то спокойную, почти эфирную мелодию, и мы минут десять лежали, глядя вверх, не произнося ни слова. Со стороны это, наверное, выглядело бы очень странно: два парня лежат в темноте на пустом пирсе под какое-то задумчивое музыкальное сопровождение. Но нам было глубоко всё равно на то, что скажут. Мы просто лежали, а над нами висела густая, почти осязаемая атмосфера ночи. Звёзды, хоть и неяркие из-за городской засветки, будто давили на грудь своим холодным, далёким сиянием. Небо было не чёрным, а с тяжёлым свинцово-серым оттенком — всё равно красиво.

Первым тишину разорвал Артём. «О чём думаешь?»

Я, в самом деле, не думал ни о чём конкретном, так и сказал: «Вообще щас не думаю, просто лежу».

Артём усмехнулся, встал, отряхнулся и сел на самый край пирса, свесив ноги и болтая ими над тёмной водой. Я посмотрел на него, тоже поднялся. Он молча подвинулся, давая место. И вот мы уже сидели вдвоём на краю, в полной, абсолютной тишине. Даже телефон Артёма, исчерпав последние проценты, тихо скончался, оставив нас наедине с ночными звуками — шелестом камыша и редким плеском рыбы.

«Странно это всё», — не выдержал я.

Артём, не поворачиваясь, спросил: «Что именно?»

«Первая смена… которая началась практически без ругани и без особого экшена. Прям… отдыхается как-то непривычно. Спокойно», — попытался я объяснить своё чувство.

Артём, подумав пару секунд, ответил с лёгкой усмешкой: «Не расслабляйся. Завтра пойдёшь на родник». Звучало это странно и резко — как мгновенный переход на другую, более авантюрную тему.

«Конечно, пойду. В прошлом году не получилось», — сказал я, и в памяти тут же всплыли прошлогодние события. Артём тихо засмеялся, наверняка вспомнив тот же эпизод: как их тогдашний отряд, пойманный директором на этом самом маршруте, выслушивал гневную тираду о вызове полиции. Угроза звучала дико даже без контекста. Но что характерно — через пару часов после «разбора полётов» Артём и компания всё равно рванули туда снова. Упрямство — их вторая натура.

Как я знал, «спалиться», идя на родник, — не так-то просто, но и лёгкой прогулкой это не назовёшь. Нужно было действовать как партизаны: отсиживаться в кустах у опушки, забираться дальше в лес, где тебя хуже видно с дороги. А само место — родник — было ещё тем испытанием. Чтобы до него добраться, приходилось буквально виснуть на коряге старого дерева и перепрыгивать через небольшой, но скользкий обрыв прямо у забора. Местность вокруг была холмистой и каменистой, пораниться или подвернуть ногу — проще простого. А если учесть соседнее поле с высоким зерном, часть пути предстояло пробираться сквозь колосья, которые шуршали на весь лес. В общем, даже если нас заметят, то караулить будут скорее на выходе из леса, а не полезят в чашу. Интересный денёк намечался завтра, ничего не скажешь.

С Артёмом на пирсе мы просидели, наверное, долго. Говорили обо всём и ни о чём: вспоминали смешные моменты прошлой смены, делились впечатлениями о новых ребятах, обсуждали странности вожатых. Узнавали друг друга заново, хотя казалось, что знаем уже всё. Проговорили, наверное, без малого час. А когда из далека, со стороны «Зелёнки», донёсся знакомый мотив отходной песни «Если б не было тебя», мы встрепенулись.

Быстрым шагом, почти бегом, поспешили обратно. Придя на дискотеку, мы влились в орлятский круг, который уже раскачивался под последнюю, медленную композицию. Как и всегда, все стояли, обнявшись, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Я как-то в прошлой смене подружился с внуком директора, и он в строжайшей тайне поведал мне, что эта песня — самая любимая у самой Василисы Васильевны. Не знаю почему, но эта мысль до сих пор меня веселит. Представлять строгую директрису, тайно вздыхающую под этот лиричный хит, было невероятно смешно.

В отряд мы с Артёмом возвращались вдвоём, усталые, но довольные. По пути видели весёлую ватагу девочек: Вику с Леной, а рядом с ними, тоже смеясь, шли Алина и Таня. Не знаю, что такого радостного случилось у них, но один только вид их беззаботных улыбок поднял даже наше слегка задумчиво-грустное настроение.

Мы ещё чуть посидели на пирсе и пошли в отряд. В отряде ничего не было — все сидят по комнатам и ничего не происходит. Единственное, что я делал по приходу в отряд, — это доставал Вику: подходил к ней, тыкал и убегал. Вика делала точно так же. А все на нас косились — ведь у Вики был парень, а тут нарисовался какой-то друг, который уделяет ей не меньше внимания. Уже вечерело, девочки что-то готовили к вечерке, а мы искали, что можно надеть. В общем, мы с Артёмом одели всё то же самое, что уже надевали на прошлую дискотеку.

Заиграла музыка общего сбора, и мы рванули на «Зелёнку». Мы заняли свои места и начали слушать. Вышла Бычкова, взяла микрофон и сказала: «Сегодня мы будем ходить по лагерю с маршрутным листом». Это когда на всей территории лагеря делают станции, на которой стоит один вожатый. Мы должны выполнить задания станции. Допустим, станция «Спорт» — на этой станции мы должны отжаться столько раз, сколько сможем, а вожатый записывает баллы в наш маршрутный лист. Бычкова продолжила: «Но сейчас смотрим номера, которые подготовили нам отряды, а после по традиции будет дискотека».

По другой традиции, первым пошёл выступать пятый отряд со сказкой «Теремок». Да и сказка подходила под название сегодняшней вечерки — «Книга на сцене». После пятого — четвёртый, после — третий, а потом и мы. А после нас — первый. В общем, как обычно, наш отряд выступил быстро и хорошо. Нас даже похвалила Аня-Бык — мы так называли Бычкову. Она даже по своей натуре была быком — упёртая и строгая женщина, но, в принципе, добрая.

Она взяла микрофон и начала: «Прошу капитанов отряда выйти за маршрутными листами! Так же напоминаю правила тем, кто забыл. У каждого отряда есть свой лист со станциями, по которым вы должны ходить. Но ходить вы будете под музыку! Когда музыка не звучит — вы стоите! Если какой-то из отрядов будет ходить без музыки, тот сразу выбывает. Отряд, который получит большее количество баллов, получит три тысячи лужков!» Лужки — это валюта, на которую можно было что-то покупать во время аукциона. А так же их можно зарабатывать тоже на аукционе. После все заработанные лужки можно будет потратить на аукционе, который проводится в конце смены.

Заиграла музыка. Мы встали паровозиком и потопали на первую станцию, которая находилась на спортивной площадке около первого отряда. Названия станции я не знал — просто не видел сам листок, а Али, как партизан, молчал и вёл нас как Сусанин. Мы остановились у станции. Там была одна из вожатых пятого отряда. Она сказала: «Выбирайте одного из отряда, чтобы он мог подтянуться тридцать раз». У нас был сильный пацан в отряде — Гоша. Но даже он не смог осилить тридцать раз, хотя был близок — подтянулся двадцать два раза.

Снова заиграла музыка, и мы пошли на другую станцию — около столовой. Там стояла вожатая третьего отряда и сказала: «Сейчас мы будем кружиться. Один человек пробегает вокруг этого стула, берёт другого человека, они пробегают, берут за руки ещё одного человека, и так — весь отряд». Сказать, что это было скучно — это врать самым наглым способом. Это было весело! Мы падали, кружились вокруг этого стула, да и вообще, мне это понравилось очень сильно. Было весело. Вожатая поставила нам что-то в лист, а мы уже шли на следующую станцию, как перестала играть музыка. И мы встретились лицом к лицу с первым отрядом. Первый отряд говорили, что выиграют они, а мы проиграем. Мы говорили то же самое, но с обратным значением. Как только заиграла музыка, мы молнией рванули на следующую станцию, которая была на «Солнышке». К нашему счастью, на станции стояла наша вожатая Соня. Мы моментально налетели на неё и сказали поставить нам баллы автоматом, на что она указала рукой на Бычкову, которая стояла и смотрела на нас с «Зелёнки». Мы поняли намёк и встали, слушая Соню: «Так, вам надо построиться в колонну и передавать мяч как можно быстрее». Мы поняли и в этот же момент стали передавать мяч — сначала через каждого, потом через одного, через двух, а потом вообще с начала колонны кидали его до конца. В правилах сказано этого не было, поэтому мы были самые первые по времени. Но Соня нас расстроила, сказав: «Аня-Бык сказала — нельзя ставить максимальный балл своему отряду». Мы отчаялись, но тут же одумались и рванули на предпоследнюю станцию, которая находилась на конце лагеря, прямо на той развилке дорог, где нарисовано солнышко. Это было довольно-таки далеко, поэтому вместо паровозика взялись все за руки и быстро побежали. Такой скорости не ожидали люди, стоявшие в конце нашей колонны. И разомкнуть её решил неаккуратный Серёга. Он упал и отделил всю колонну пополам — даже удивительно, как он так ровно упал и поделил всех на две равные колонны. Серёга выбыл из игры и пошёл в отряд, а колонны воссоединились и побежали мы дальше.

Прибежав на станцию, там была вожатая первого отряда. Она сказала: «Короче, нужно взяться за руки так, чтобы одна рука проходила между ног, чтобы получилась человеческая многоножка. И присесть так пять раз, а потом взять мяч и одеяло, на котором нарисован маршрут, и пройти его мячом, не выходя за линии». Мы приступили к коллективным приседаниям. Если честно, это было как и странно, так и очень смешно. С горем пополам и через смех (как нашего отряда, так и самой вожатой) мы присели, а после взяли одеяло, всем отрядом растянули. Вожатая положила мяч — не с первого раза, но мы смогли быстро пройти это задание. Вожатая что-то поставила в маршрутный лист, и мы побежали на последнюю станцию, которая была на самой «Зелёнке». Вместо вожатой там стояла Бычкова. Радовало то, что мы первые на последней станции. На этой станции были ребусы — их тоже не быстро, но умело разгадали и получили баллы и за прохождение станции, так и за то, что пришли первыми. Хоть и с потерями — Серёги. Мне даже было его жалко, упал он довольно-таки сильно. Но я решил включить режим пофигиста и забыл об этом.

Вскоре после нас прибежал третий, и только потом — первый отряд. Мы начали кричать: «Ну и кто тут первый?!» А потом вообще придумали: «Второй — всегда первый! Второй — всегда первый!» — и так мы кричали, пока не услышали замечание в микрофон от Бычковой. Она всё же любила первый отряд и уже не первый год живёт в их корпусе. Бычкова подсчитала баллы, и с большим отрывом победили мы! Мы ликовали и дразнили первый отряд — ведь в прошлом году так же они дразнили нас.

После Бычкова сказала всем, чтобы мы шли в столовую. Мы пришли, там давали ряженку и печеньки. Ряженку я не любил, но под влиянием моего уже любимого воспитателя я всё-таки осилил стакан. После заиграла музыка, и мы побежали на дискотеку.

Серёга уже был при параде — одел солнцезащитные очки и пошёл танцевать. Мы с Артёмом поступили так же и попросили очки у третьего отряда, а точнее, я попросил у моего знакомого. Он был тем самым пубертатным зумером и в стиле разбирался лучше нас, поэтому очки были довольно странной формы. И в сочетании с нашим с Артёмом прикидом мы выглядели как наркоманы.

Заиграл хардбасс, и мы опять всем своим отрядом встали в круг и стали танцевать. Даже пацаны с первого отряда встали с нами — к ним мы относились хорошо, поэтому, в принципе, мы не были против, чтобы они потанцевали с нами. Да даже вожатые как нашего, так и первого отряда присоединились к нашей тусовке, когда девочки из первого отряда танцевали с третьим.

Заиграл медляк. Ко мне снова подошла подруга Стёши и сказала, что я обязан её позвать. Я посмотрел на Стёшу...

Зашли в комнату и моментально рухнули на кровати, доставая телефоны. Наступало время ночного чтения. Артёму в этом плане повезло больше — у него была электронная книга с щадящим для глаз экраном. А мне предстояло снова выжигать зрение светом телефона. Артём, уже укладываясь, сквозь зевоту спросил, не нужна ли мне его читалка. Я ответил утвердительно, но, не разбираясь в её настройках, принялся тыкать в экран, периодически будя Артёма вопросом: «А как тут главу перелистнуть?» В какой-то момент он отрубился окончательно, и слабые пинки под бок уже не возымели действия.

От скуки и усталости глаз я отложил Kindle и повернулся к Серёге. Тот сидел, уткнувшись в свой телефон, и тоже что-то внимательно читал.

«Серёг, — прошептал я, — хочешь над Артёмом приколоться?»

Он с интересом поднял взгляд и молча кивнул, в глазах загорелся знакомый огонёк авантюризма.

Я бесшумно достал из сумки свою старую, но верную цифровую «мыльницу». Серёга посмотрел на камеру, потом на меня с немым вопросом. Я лишь успел прошептать: «Улыбнись!» — и нажал на спуск.

Всю комнату на секунду осветила ослепительная вспышка. У Серёги округлились глаза от неожиданности, и мы оба, зажав рты, поняли одно: у Артёма сегодня будет ночная фотосессия. Я прицелился, навёл объектив на мирно спящее лицо друга и сделал ещё один кадр. Вспышка снова рассекла темноту. Не знаю почему, но нас разбирал дикий, давящий смех. Мы ждали, что Артём сейчас взбунтуется от такого яркого света — ведь когда мы сами пару минут назад пытались сделать селфи, от зайчиков в глазах потом долго отходили.

Мы сделали Артёму штук десять фотографий с разных ракурсов: анфас, профиль, крупный план с полуоткрытым ртом. До того момента, как дверь в комнату тихо скрипнула, и на пороге появилась Наталья Кириллова.

Она увидела, что мы не спим, и уже собралась сделать замечание, но её взгляд упал на камеру в моих руках и на мирно посапывающего Артёма. «Что это у вас тут?» — строго, но с любопытством спросила она. Мы показали ей свежие кадры. Она посмотрела, качнула головой, и… вдруг тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Облокотившись о спинку моей кровати, она прошептала: «Только тише, ради бога. И выключите эту вспышку, а то всех разбудите».

И началось. Воспитательница, которую мы в первые дни побаивались, оказалась прекрасным собеседником. Мы с Серёгой и Натальей Кирилловной просидели в нашей комнате почти до четырёх утра. Разговоры текли самые разные: о лагере, о её работе, о наших домах и планах, о книгах и музыке. Спать мы, конечно, не успели. Но зато за одну эту ночь мы не только получили целую коллекцию компрометирующих фото спящего Артёма, но и обрели в лице воспитательницы неожиданного и очень душевного союзника. А утренняя зарядка, до которой оставалось чуть больше двух часов, казалась теперь не такой уж и страшной.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я проснулся уже уставшим. Знакомая музыка с колонок «Зелёнки» добивала ещё сильнее, но внутри уже клокотало предвкушение. День обещал быть насыщенным — мы ведь планировали поход на родник, а дорога до него обещала стать настоящим испытанием. Мы с Серёгой, едва открыв глаза, синхронно заявили, что будем сегодня дежурными и займёмся уборкой отряда. Идти на зарядку под крики Сан Саныча желания не было ни капли.

Не успели мы толком проснуться, как в отряд влетел сам Сан Саныч, красный от нетерпения. «Парни! Вы уже давно должны стоять на пороге отряда и готовиться к зарядке!» — рявкнул он. Вся мужская половина отряда, кряхтя и потирая глаза, поплелась за ним. Я лишь махнул рукой: «Мы дежурные!» Сан Саныч бросил на нас оценивающий взгляд, хмыкнул: «Ну смотрите у меня!» — и умчался во главе своей сонной колонны через весь лагерь.

Я вздохнул и взялся за швабру. Серёга моего трудового энтузиазма не разделял. Посмотрев на мои приготовления, он пожал плечами: «Ну, удачи, герой», — и бесшумно слинял из отряда, оставив всё на мне. Я, как честный человек, всё же начал убираться. «Вернётся к тебе это кармой, друг мой», — подумал я, склоняя швабру в очередной луже разлитого кем-то компота. Я верил, что жизнь — это бумеранг: плохое возвращается только к тем, кто его сеет.

Через некоторое время из своей комнаты вышла воспитательница, Наталья Кирилловна. Увидев, что я в одиночестве вытираю полы во всём отряде, она удивилась. «А где, собственно, Сергей?» — спросила она, оглядываясь. «Ушёл. Не захотел убираться», — честно признался я. Она какое-то время молча смотрела на меня, потом вздохнула, взяла вторую швабру и без лишних слов стала помогать. Мы работали молча, и в этой тишине было что-то очень спокойное и правильное.

Когда отряд, румяный и пропахший утренней пробежкой, вернулся, вместе со всеми явился и Серёга. Он что-то оживлённо обсуждал с Артёмом. В голове пронеслась мысль: «Один не лучше другого». Артём, хоть в этой смене и проявлял себя с лучшей стороны, в вопросах дружбы и ответственности, казалось, был с Серёгой из одного теста. И всё же я предпочитал общество Артёма. Было что-то общее. Даже люди в отряде, не знавшие нашего прошлого, часто думали, что мы давние друзья, и удивлялись, узнав, что сдружились только в начале этой смены.

После завтрака в столовой, поболтав с компанией, мы с Артёмом, как по зову души, снова направились на пирс — обсуждать план побега на родник. Усевшись на его край и свесив ноги над водой, первым заговорил Артём. «Короче, народу собирается много. Ещё и девочки хотят пойти», — сообщил он. «Наши?» — уточнил я.

«Нет, не наши, но с нашего отряда. Короче, первыми идут Гоша и Степан, пацаны из маленькой комнаты. Они будут разведкой. Если придут и скажут, что там чисто, — двинемся и мы», — изложил он стратегию. Внезапно Артём вскочил с пирса. «Ну чё стоим? Пошли собираться!» — крикнул он уже на бегу.

Этот же план мы быстро обсудили со всеми желающими. Артём, к моему удивлению, достал небольшое полотенце и повесил его себе на шею, как шарф.

«Зачем?» — не понял я.

«Буду там купаться», — невозмутимо ответил он. Я так и не понял этой логики, но это был его выбор.

Вскоре у заднего выхода из отряда, того, что смотрел прямиком в лес, собралась тайная экспедиция: я, Артём, пара пацанов и несколько девочек из маленькой комнаты. Мы нервно переминались с ноги на ногу, пока вдали не показались Гоша со Степаном. Они махнули рукой — сигнал «всё чисто». И мы рванули.

Мы бежали быстро, пригнувшись, стараясь не попасться на глаза с «Зелёнки». Хотя мы заранее проверили, что там никого нет, меры предосторожности лишними не бывают. Врываясь в прохладную тень леса, мы углубились в чащу и начали подниматься по знакомой только Артёму тропинке. Он вёл нас уверенно, как настоящий проводник. Шёпотом я всё спрашивал его: «Не поймают?»

Он лишь отмахивался: «Не ссы, всё окей будет».

Мы забрались уже достаточно высоко. Сквозь редкие стволы деревьев внизу блеснула вода пруда. С другой стороны тянулся старый зелёный забор, а за ним — бескрайнее золотое поле. Часть этого поля была и с нашей стороны забора, и по колосьям уже вела чья-то вытоптанная дорожка.

«Не Гоша со Степаном её вытоптали десять минут назад, — заметил я. — Кто-то тут ходил и не раз».

«Чё, первый отряд уже облюбовал родник?» — предположил Артём. Отношения между нашим и первым отрядом всегда были натянутыми, особенно между «старожилами», которые ездили в лагерь не первый год. Гоша как-то обмолвился, что ездит в «Золотой Лужок» уже восьмой год, и говорил об этом без особого восторга.

Мы подошли к концу забора, который резко обрывался над небольшим, но крутым спуском. Его можно было преодолеть, даже не держась за деревья, что мы и сделали. Дальше пошли пыльные, осыпающиеся холмы. Спускаться по ним было нелегко — я пару раз поскользнулся и едва удержался на ногах.

И вот он — родник. Небольшое, почти сказочное местечко, где из-под земли бил ключ. Вода была не кристально-прозрачной, а имела странный молочно-белый оттенок. Нам всегда объясняли, что это безвредный известковый осадок. Вода собиралась в маленький природный бассейн, который ручейком стекал в пруд. Над самым источником нависали две ржавые трубы, а само место было искусно скрыто от посторонних глаз густой листвой и нависшими ветками. С противоположного берега пруда, где был лагерь, нас действительно не было видно, но слышно — могло быть. Поэтому нужно было вести себя тихо.

Серёга устроился на коряге у воды, а Артём повернулся ко мне.

«Чё, пойдём до дороги?» — предложил он.

«Тут есть выход к дороге?» — удивился я.

Он молча показал рукой в сторону самой густой и тёмной части леса. Мы снова превратились в первопроходцев, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через мелкие ручьи. Внезапно лес расступился, открывая небольшую поляну, со всех сторон окружённую высокими, пушистыми елями. Это место было невероятно красивым: изумрудная трава, полная тишина и покой. Мы постояли, вдыхая хвойный воздух, и пошли дальше, пока не вышли к асфальтовой дороге.

Артём присел на корточки и жестом велел мне сделать то же самое.

«Смотри, если будет ехать машина — прыгай в кусты. Нас один раз так поймали», — проинструктировал он. Я кивнул, и мы осторожно подползли ближе. Вид открывался захватывающий: прямо перед нами простиралось лавандовое поле, мимо которого мы проезжали по пути в лагерь. А метрах в пятистах угадывалось КПП лагеря с будкой охранника. Его мы не видели, но предположили, что он там. Попасться охраннику означало верную смерть для нашей авантюры.

Мы быстро сделали пару фото на память — получилось, наверное, нормально, но смотреть их сразу не стали. Пора было возвращаться.

Вернувшись к роднику, мы застали Серёгу, сидящего со счастливой ухмылкой, и девочек, которые, к нашему удивлению, уже были в купальниках. Я пнул Артёма плечом.

«Ну чё, иди плавай. У тебя компания есть», — пошутил я.

Он лишь усмехнулся, сбросил кофту и с разбегу прыгнул в прохладную воду пруда. Девочки, визжа, последовали за ним.

Серёга громко засмеялся и вдруг выкрикнул: «Бычкова!»

Я фыркнул: «Нам бы была жопа, если бы тут стояла Бычкова!»

Но Серёга в этот раз не шутил. Я почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Инстинктивно я рванул вперёд. Оглянувшись, я увидел, что это и вправду была Бычкова, которая, запыхавшись, оперлась на меня, чтобы отдышаться. А из-за того что я дёрнулся, она потеряла равновесие и чуть не упала.

Мне стало дико стыдно и жалко её. Я хотел было помочь, но в этот момент Артём, вынырнув, закричал: «Беги, Макс!»

Я в панике схватил все валявшиеся на траве телефоны и бросился на холм, ведущий к лагерю. И тут на вершине этого холма, словно воплощение самой судьбы, возникла завуч — Валентина Кац. Она знала меня хорошо, да и всю мою семью. Лучше всех она знала моего отца, потому что когда-то была его классным руководительницей. «Миронов!» — громко, чётко, как на построении, крикнула она. А потом добавила, отчеканивая каждое слово: «Максим Маркович!»

Моё ФИО содержало три буквы «М», как и у мамы, но не у отца (у него их было две). Сейчас это не играло никакой роли. Я замер, незаметно передавая телефоны своим спутникам. Свой же я сунул в карман шорт и прикрыл ладонью.

И вот мы уже стоим, выстроившись в виноватую шеренгу, под прицелом взглядов двух титанов — Бычковой и Кац. Бычкова, всё ещё запыхавшись, начала свою гневную тираду.

«ЛАДНО, ЕСЛИ БЫ СЮДА ПОШЁЛ ПЕРВЫЙ ОТРЯД! НО МАКСИМ И АРТЁМ! ТАКОГО Я ОТ ВАС НЕ ОЖИДАЛА!» Валентина Кац стояла чуть в стороне, молча и спокойно. Её образ — милая бабулька со светлыми волосами — был обманчив. В спортивной подготовке она, как все знали, могла дать фору самой Бычковой. Та, пока шла за нами, еле дышала, а Кац — хоть бы что.

Бычкова протянула руку к девочкам, у которых не было карманов, и потому они держали телефоны прямо в руках. «Девочки, телефоны», — тихо, но твёрдо сказала она.

Девочки замешкались. Тогда Бычкова, уже не сдерживаясь, рыкнула: «ТЕЛЕФОНЫ!» На этот раз её послушались мгновенно.

Бычкова и Кац развернулись и пошли в сторону лагеря. Через пару шагов Бычкова обернулась: «Ну чё, стоим?» Мы, как стадо пойманных ягнят, побрели за ними на холм. Дорога обратно напоминала конвоирование: впереди нас невозмутимо вела Кац, а сзади, пыхтя и время от времени выкрикивая замечания, подгоняла нас Аня-Бык (это прозвище подходило ей сейчас как никогда).

Серёга не выдержал тишины. Сначала он что-то бормотал себе под нос, потом, несмотря на замечания, начал напевать. А вскоре из его уст полились слова гимна «Золотого Лужка». Сначала тихо, потом всё смелее. И, как ни странно, мы подхватили. Так, под нестройный, но громкий хор «Наш золотой Лужок, пой вместе с нами, танцуй вместе с нами!», мы и вышли из леса на глазах у изумлённых отдыхающих с других отрядов.

Кац, дойдя до территории лагеря, молча удалилась, явно предоставив Бычковой право вершить правосудие. Та построила нас в шеренгу прямо около нашего корпуса, достала телефон и сняла нас, как преступников. «И что мне с вами делать? Из лагеря отчислить не могу… Скажите спасибо Артёму и Максиму», — произнесла она с тяжёлым сарказмом.

Она замолчала, схватившись за голову, будто пытаясь найти хоть какое-то решение. В наступившей тишине я робко, но громко сказал: «Понять и простить… наверное?»

Она подняла на меня глаза, в которых читалась целая гамма эмоций — от ярости до усталости. «Все. Живо. В отряд. И чтобы я вас сегодня больше не видела!» — это прозвучало как приказ.

Мы не заставили себя ждать. Ворвавшись в отряд, мы столкнулись с нашими девочками, которые, услышав шум, высыпали из комнат.

«Что случилось? Что там было?» — засыпали они нас вопросами.

А из дальнего угла раздался громкий, издевательский смех. Это Гоша со Степаном, наши «разведчики», сидели на кровати и покатывались со смеху.

«Ну чё, поймали вас, певцы? Вас было слышно за километр!» — крикнул Гоша, и его слова поставили жирную точку в нашей неудачной, но от этого не менее памятной экспедиции.

После всех утренних происшествий мы с Артёмом просто лежали на своих кроватях в состоянии полной апатии. Делать ничего не хотелось, мысли медленно бродили по кругу. Вдруг Артём, не меняя позы, произнёс: «Видел, у девочек в комнатах кровати сдвигают. На них спать — ппц удобно, наверное».

Я удивился и с иронией спросил:

«А что, уже успел у девчонок поспать?»

Он скривился, но не стал развивать тему, а перешёл к сути:

«Ну так что, будем кровати сдвигать?»

Я в шутку прикусил нижнюю губу, изобразил томный взгляд и сказал:

«Конечно, мой мальчик».

Мы встали, с грохотом передвинули две железные койки так, чтобы они образовали одну общую площадку, и уселись на ней. Артём тут же провёл воображаемую линию посередине:

«Ты только на мою сторону не заходи».

Я посмотрел на него с преувеличенно возмущённым лицом и, демонстративно смахивая несуществующую слезу, вздохнул:

«А я-то думал, мы станем не просто друзьями, а самыми близкими…»

Наша дурацкая сцена была прервана приходом Андрея с Кириллом. Они оценивающе осмотрели нашу «композицию», переглянулись и, не говоря ни слова, проделали то же самое со своими кроватями. А когда вернулся Серёга и предложил присоединить к нашему «мега-ложу» и его кровать, мы с Артёмом хором отказались. Серёга лишь фыркнул и удалился.

Вскоре все разошлись по своим делам, и мы с Артёмом остались вдвоём на нашей сдвинутой территории. Уткнулись в телефоны, пытаясь убить время играми без интернета. Артёму, как счастливчику, иногда удавалось поймать нестабильные две полоски связи, и он на несколько минут погружался в соцсети, пока призрачный сигнал не растворялся в воздухе.

К нам поступали, и в комнату заглянули Вика с Леной. Девочки оценивающе оглядели нашу перестановку. «Ничего себе, обустроились», — усмехнулась Вика.

Они присели: Вика — на свободный край моей кровати, напротив меня, а Лена — напротив Артёма. Так мы и сидели вчетвером, болтая о всякой ерунде. Артём где-то раздобыл пакет семечек, который мы методично, почти медитативно, опустошали в течение следующего часа. Под конец наших посиделок вернулся Серёга. Молча, не спрашивая разрешения, он взял мою гитару, стоявшую в углу. Я не стал протестовать — просто наблюдал. Он уселся на свою одинокую кровать и начал водить рукой по струнам, извлекая хаотичный, дисгармоничный шум. Закончив свой «импровизационный этюд», он спросил:

«Как ты на ней играешь? Я тут просто рукой водил, и у меня ногти стёрлись».

Я посмотрел на него и, не выдержав, ответил:

«Надо уметь».

Серёга хмыкнул, аккуратно уложил гитару в чехол, поставил на место и так же молча вышел. Вслед за ним, попрощавшись, ушли и девочки.

Мне вдруг захотелось побыть одному. Я вышел из корпуса и без определённой цели направился в сторону спортивной площадки, решив не спеша обойти всю территорию лагеря. Возвращаясь уже после своего небольшого круга, проходя мимо корпуса первого отряда, я был остановлен.

«Стоять, молодой человек! Мне сказали вас остановить», — раздался строгий голос. Передо мной стояла вожатая первого отряда, та самая, со светлыми волосами.

Я остановился, с недоумением глядя на неё.

«Зачем? Кто сказал?»

Она закатила глаза с явным раздражением.

«Ой, а ты как будто не знаешь. Нефиг тогда девушек дёргать. Стой здесь».

Она развернулась и скрылась в дверях отряда. Минуту спустя она вышла уже со Стёшей. Вожатая злорадно посмотрела на меня:

«Ну, идите гуляйте, голубки», — и удалилась, оставив нас вдвоём.

Стёша посмотрела ей вслед с неодобрительной гримасой, а затем повернулась ко мне.

«Ты не против... прогуляемся?»

«Да нет, не против», — ответил я, внутренне готовясь к очередной неожиданности этого дня.

Мы пошли в сторону пляжа. Проходя мимо нашего корпуса, я краем глаза заметил Соню и Дарину, которые, присев на крыльце, пристально за нами наблюдали. Их лица расплылись в улыбках. Дарина, поймав мой взгляд, демонстративно сложила руки в форме сердца. Я сначала нахмурился от неловкости, но потом не смог сдержать улыбки — Дарину я искренне уважал, и её дурацкий жест скорее развеселил.

Мы вышли на пляж и уселись в самой дальней, уединённой беседке. Наступило молчание. Честно говоря, я не знал, с чего начать разговор. Но начинать и не пришлось. Стёша спасла положение, взяв инициативу в свои руки. И я стал просто слушателем. Она рассказывала — нет, не болтала, а именно рассказывала — о себе, о своей жизни, о том, что её волнует. Мне неожиданно понравилось это её качество. Бывают люди, с которыми приятно находиться, но разговор не клеится, упираясь в неловкие паузы. А здесь было иначе. О Стёше я, по сути, ничего не знал и особо не стремился узнавать раньше. Не потому что она была неприятна — совсем наоборот. Она казалась умной и искренней девочкой, с которой хотелось бы общаться. Но что-то останавливало. Возраст? Обычно я на возраст друзей не смотрю — среди моих приятелей есть люди и намного старше Стёши. Но с ними было проще. А здесь, вероятно, играла роль та самая симпатия, которую я, видимо, у неё вызвал. Да и, не буду скрывать, на какую-то секунду и она мне показалась… симпатичной. Но мысли в голове пронеслись отрезвляющим холодком: «Ничего не получится. Не та история, не тот момент».

Сидя в беседке, она рассказала, что это не последняя её смена этим летом — она получила путёвку ещё в один лагерь.

«А родители как относятся, что ты всегда где-то?» — поинтересовался я.

Она чуть наклонила голову, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть:

«Да что родители… Им главное, что я жива-здорова. А так… они не против».

Мы ещё немного поговорили о пустяках, как вдруг на её телефоне зазвонил будильник или таймер. Она взглянула на экран, а я, дав ей пространство, отвернулся и уставился на пруд. Он был, в общем-то, не самым чистым, но в предвечернем свете в нём было что-то умиротворяющее и по-своему красивое.

Мои размышления прервал её голос:

«Максим, пошли на КПП».

Я обернулся: «Зачем?»

Она поправила очки, и в её глазах мелькнула искорка авантюризма: «Родители приехали. Будете знакомиться». Я ощутимо «упал в ступор». Чего? Кого? Какие родители? До такого я в своей жизни ещё не доходил. Но, с другой стороны, я всегда умудрялся находить себе приключения на одно место. Поэтому, вздохнув, я просто кивнул: «Поехали».

Мы пошли по центральной дороге. Нас с нескрываемым любопытством окинул взглядом Сан Саныч, дежуривший у спортивной площадки. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Взгляд-то у него трезвый, а сам-то — не очень». Сан Саныч был известен тем, что иногда «прикладывался к рюмке», но именно это и делало его в наших глазах «своим», несерьёзным и смешным мужиком.

Мы пришли к КПП, но на парковке перед шлагбаумом никого не было. Охранник, выглянув из будки, спросил, что нам нужно. Стёша объяснила, что ждёт родителей, и назвала фамилию для пропуска. Пока мы ждали, ей снова позвонили. Поговорив пару секунд, она разочарованно повесила трубку, повернулась ко мне и с комичной грустью в голосе сказала:

«Ну, не судьба тебе с родителями познакомиться. Но зато познакомлю с одноклассником!»

В голове пронеслось: «Пипец. Ещё лучше». Мы отошли в сторону, к небольшой беседке у самого забора. Не успели мы в неё зайти, как к нам, немного неуверенной походкой, подошёл высокий, кудрявый парень в круглых очках. Стёша сразу бросилась ему на шею. Я, соблюдая формальности, протянул руку для рукопожатия. Если честно, я подсознательно ожидал увидеть какого-нибудь «амбала», который в проход не поместится. А оказался какой-то… «ботаник». Милый, но явно не уверенный в себе.

Они оживлённо заговорили о чём-то своём — видимо, о школьных делах или общих знакомых. Я вежливо стоял в стороне, изучая пейзаж за забором. Наконец, очередь дошла и до меня. Стёфания (я впервые услышал её полное имя) улыбнулась и представила:

«А вот и Максим».

Тот парень снова протянул мне руку и с лёгкой иронией произнёс:

«О, мой тёзка».

Мы пожали руки. Ещё пара минут ничего не значащего разговора — и парень, попрощавшись, ушёл. Стёша развела руками:

«Ну что ж… Пойдём по отрядам? Вечерка скоро, а мы тут гуляем».

Я лишь улыбнулся и кивнул, и мы направились обратно.

Подходя к её корпусу, она остановилась и, глядя прямо на меня, сказала:

«Ну что ж... Не прощаемся».

У входа в отряд, на лавочке, сидели те самые вожатые первого отряда. Увидев нас, они синхронно закачали головами, и один из них, подмигнув, с преувеличенным сюсюканьем пропел: «О-о-о, это любовь… это любовь!» Я в ответ лишь прищурился и сделал многозначительный жест, словно говоря: «Я на вас смотрю, ребята», — и пошёл дальше, к себе.

У нашего корпуса на ступеньках сидели Лена с Викой. Лена, завидев меня, первой спросила с лёгкой насмешкой: «Ну что, как погуляли?»

Я посмотрел на них и, указывая на то, что они сидят вдвоём, парировал:

«Нормально. А вы как?»

Лена пожала плечами: «Да мы только вышли. Вернее, собрались выходить».

«А что так рано-то?» — удивился я.

Лена снова пожала плечами, а Вика, поймав мой взгляд, вдруг прищурилась — точь-в-точь как я минуту назад вожатым. Я не смог сдержать смешок. Оставив девочек на крыльце, я прошёл в комнату — надо было готовиться к вечерке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я, как обычно, стал выбирать свой лук для вечерки. Артём разделил моё стремление одеться стильно, и мы уже собирались приняться за утюг, когда его позвали в комнату девочек. Я, верный хвостик, потопал следом. Оказалось, его позвали для важной миссии — разукрасить в черта.

Наш номер на вечерке был каким-то русским народным танцем под странную песню с хрипловатым баяном. И, как водится в такой крестьянской аналогии, в песне присутствовали два черта. Как ни странно, их роли достались Артёму и Серёге. Серёгу уже накрасили — он стоял, размалёванный чёрной краской, и выглядел максимально комично. Артёма же только начали гримировать. Девочка из нашего отряда достала гуашь, выбрала самую ядовито-красную краску и принялась выводить на его лице рога и козлиную бородку.

Пока Артём, смеясь, пытался отбиться от кисточки и что-то рассказывал нашим девочкам, я решил подговорить художницу.

«Слушай, а давай Артёма в четыре слоя накрасим, чтобы он потом часами отмывался», — прошептал я ей на ухо. Она хищно улыбнулась и кивнула, поняв мой коварный замысел. И когда первый слой ярко-красной гуаши уже лег на его щёки, можно было бы остановиться и рисовать детали. Но нет — за первым слоем последовал второй. Потом третий. И наконец, четвёртый. Артём уже начал возмущаться:

«Серёгу вы накрасили быстрее!»

На что наша «гримёрша», не моргнув глазом, парировала:

«Ну так мы его красили чёрной краской, она лучше ложится. А красная — не такая, прозрачная». Мы мастерски выкрутились.

Уже на вечерке мы сели все вместе. Серёга и Артём, на удивление, устроились рядышком, хотя обычно они садились через меня. Я пропустил это мимо себя, списав на свою привычку замечать мелкие, ничего не значащие детали в поведении людей.

И вот, как обычно, на сцену вышла Бычкова, отбарабанила вступительную речь и отошла в свою законную точку — в сторонку у кулис. Это было её место, и его знали все. Я даже помнил, как в прошлой смене, ведя наш номер, я по незнанию встал именно туда, держа микрофон и планшет. Это было на вечерке «Мифы Древней Греции» — до сих пор не знаю, чья это была безумная идея. Помню, после репетиции ко мне подошла Бычкова, улыбнулась, положила руку на мои кудрявые волосы и сказала: «Увидела себя со стороны. Но моё место ты всё равно не займёшь». Шутка была прикольная, я её оценил.

Но вернёмся в эту смену. Пока я предавался ностальгии, подошла очередь нашего отряда. Пацаны вышли, замерли за кулисами, и в момент икс выбежали на сцену с разных сторон. Было смешно, согласен. Но меня вдруг накрыла странная грусть. Хоть смена только началась, я чувствовал, что слишком мало в ней участвую. Даже в школе, где я далеко не отличник, я — ещё тот активист. И спасибо за это «Золотому Лужку» — именно здесь я перестал бояться быть активным, меня это зацепило настолько, что я рвался участвовать во всём.

К сожалению, наше общество часто строится не на фактах, а на иллюзиях. На тех же школьных оценках. Если учишься хорошо — тебя выставляют в пример, даже если ты в жизни полный ноль. А если не очень (чаще всего из-за обычной лени) — тебя отшивают в любой момент. Поэтому, попадая в места, где нет этого абсурда, где на тебя смотрят не из-за «рейтинга», а видят тебя настоящего, можно реализовать себя на все сто.

Но почему-то в этой смене я не рвался вперёд. Не знаю, то ли из-за отсутствия настроения, то ли из-за того, что стеснялся… из-за Стёши. Звучит глупо, но что только не надумает забитая не тем голова подростка.

Меня резко и трезво выдернул из мыслей Артём. Я был настолько погружён в себя, что даже не заметил, как товарищи вернулись на свои места — на скамейку «Зелёнки».

«Чёт ты грустный какой-то, — сказал Артём. — Давай завтра пойдём знакомиться с девочками из третьего отряда, развеемся».

Я улыбнулся и засмеялся. «Мы? Да они на два года младше нас, ты гонишь?»

Он тоже улыбнулся. «Ну тогда не знаю, как тебя развеселить. Даже выступление твоей любимой Стёши тебя не трогает».

Я обернулся к сцене. Действительно, выходил первый отряд. За кулисами мелькнула Стёша с короной из картона на голове. Я удивился, но потом по костюмам понял — это та самая сказка, которую первый отряд показывает уже второй год подряд, и Стёша в ней в главной роли. Неудивительно. Я уже привык к тому, что она всегда стремится быть в центре внимания, везде показывает свой лидерский характер. «Вот я, посмотрите, я — Стефания Мартенко!» — будто говорила она каждым своим движением. Да даже в своём отряде эта невысокая девочка в очках была самой главной. Мне иногда казалось, что она соревнуется за внимание даже с самой Аней-Бык.

Такие люди у меня не были во вкусе. Даже друзья с ярко выраженными лидерскими качествами стояли у меня, как говорится, «на карандаше». Чуть что — и из доверия человек вылетал. Честно? Я ненавижу, когда меня принижают. Не против, если человек возвышает себя, но занижать меня, показывая, какой он крутой, — такого я никому не позволял. Даже на расстоянии километра.

Но не будем о плохом. Бычкова уже стояла с микрофоном и объявляла, что после последнего похода в столовую нас ждёт дискотека. Мы с Артёмом чуть ли не под руку пошли к столовой. Это заметил Серёга. Он что-то буркнул под нос, громко фыркнул и демонстративно отстранился. Похоже, он ревновал друзей не меньше меня.

Когда мы подошли к умывальникам возле столовой, Артём начал смывать свой «мейкап». Он тёр и тёр лицо, но краска смывалась плохо. Я начал сдерживать смех, чтобы не расхохотаться на всю округу. К нам подошли девчонки — и наши, и из других отрядов. Картина была сюрреалистичная: я стою рядом с Артёмом, красный от сдерживаемого смеха, а он стоит у умывальника и красный от того, что не может смыть красную краску.

Наши девочки тоже не выдержали и начали смеяться. Артём, поняв, что стал центром всеобщего веселья, встал в позу, сделал максимально милое, невинное лицо и просто стоял. Но он был похож на марафонца, который пробежал всю Россию от Чёрного моря до Камчатки и от этого весь раскраснелся.

Одна из девчонок всё же решила помочь. Она принесла какое-то необычное мыло и мицеллярную воду. И вот мы всем коллективом — я, девочки, даже подошедший Серёга — принялись отмывать лицо Артёма. В итоге отмыли. Но Артём так и не узнал, что дело не в стойкости краски, а в том, что мы его накрасили в четыре слоя. Ну, пусть думает, как хочет, а мы тут будто ни при чём.

В столовой я, уже как заправленный любитель, пил ряженку, даже не морщась. На что воспитательница, Наталья Кирилловна, похлопала в ладоши и сказала: «Вот, вот! Научила тебя ценить ряженку!» Я, улыбаясь и вытирая белые «усы» от напитка, подмигнул ей и отправил воздушный поцелуй.

После столовой мы, вместо того чтобы рвать танцпол, направились в беседку третьего отряда. Там уже сидели Демьян и внук директора — Ваня. Ваню я знал косвенно, но, несмотря на это, мы здорово сдружились в прошлой смене и общались до сих пор. Ему нравилось разговаривать со мной, потому что я, как начитанный всякой ненужной литературой по психологии подросток, мог рассказать ему про НЛП или что-то подобное. А ему, на удивление, было интересно слушать. А я любил общаться с ним, потому что он был прекрасным слушателем, с которым можно было говорить на любые темы. Да и сам Ваня был прикольным малым — не матерился от слова «совсем», и я уважал его за это.

Но в нём был один огромный минус — синдром отличника, который ну очень сильно проглядывался. Впрочем, мне всё равно нравилось с ним общаться. Как и в этот раз: мы с Артёмом зашли в беседку, увидели их и без лишних слов присели рядом. Они тоже были рады.

Разговор как-то сам собой зашёл о религии. Я ненавижу такие темы — они провокационные, но мы уже погрузились в неё с головой.

«А ты такой огромный крест носишь чисто для красоты или ты правда в Бога веришь?» — спросил Ваня. Я пожал плечами. Я не был набожным человеком, но верил в чудо, в какую-то высшую справедливость. Поэтому смог ответить только одно: «Надо быть готовым ко всему, поэтому верь во всё, Ванька». Он усмехнулся. И в этот момент из динамиков рванул медляк.

Мы с Артёмом пулей полетели на танцпол. Прибежав, я начал высматривать Стёшу. Её не было. Артём, стоя рядом, заметил моё беспокойство и спросил с лёгкой усмешкой:

«Да где твоя-то?»

«Нету», — пожал я плечами.

Внутри я ничего не чувствовал. Просто понимал: если её нет, значит, у неё дела. Она же не будет прятаться от меня, если сама начала эту… кашу. И тут я вспомнил все истории, которые мне рассказывали мои смотрянки — мол, она просто развлекается, и верить ей не стоит. Я всегда смахивал это на то, что они из одной школы и у них там свои счёты.

Я сел на лавочку рядом с Артёмом. И тут мы увидели зрелище: Ленку пригласил на танец тот самый длинноволосый парень из первого отряда. А ещё один наш знакомый — Серёга — танцевал… с воспитательницей Натальей Кирилловной! Мы усмехнулись. «Наталья Кирилловна, у нас с вами роман! Не забывайте!» — крикнул я ей через весь зал. «Это танец по дружбе!» — парировала она, смеясь. «По дружбе…» — раздалось в моей голове тысячекратным эхом. «Вот бы и мне хотя бы по-дружески, но с настоящими чувствами, станцевать с кем-то». Но под такое описание подходил разве что Артём, а это был не мой случай.

Медляк закончился, началась заводная песня. И тут я вижу, как Стёша выходит из отряда. Она смотрит на меня… и проходит мимо, к своим подружкам. Я встал в ступор. Но сидеть сложа руки тоже не собирался. Я вскочил и погнал кружиться со своим отрядом, который, на удивление, теперь отрывался не с первым, а с третьим отрядом.

Та песня закончилась, и диджей, видимо в ударе, поставил второй медляк — редкость! И тут же я вижу, как Стёша, мелькнув в толпе, забегает обратно в отряд. В голове пронеслись два слова: «Бред» и «Детский сад».

Когда дискотека уже закончилась и народ начал расходиться, ко мне подошла воспитательница. На её лице была непроницаемая, даже немного хмурая маска.

«А чё ты не танцевал со своей-то?» — спросила она тихо.

Я пожал плечами. «Ну, уже всё, походу…»

Она приобняла меня за плечи и сказала так, чтобы слышал только я:

«Я сразу знала, что не пара она тебе».

Я удивлённо вскинул брови: «Почему?»

Она вздохнула, и в её глазах промелькнула материнская, понимающая грусть.

«Да не твой человек. Слишком яркая, да, красивая, да, привлекательная. Но ты достоин лучшего. И точно не такой девчонки, которая сама начала историю, а потом делает из тебя виноватого, не желая её продолжать».

Её слова задели ту самую струну трезвости, которая вернула мне здравый смысл. А ведь и вправду — Наталья Кирилловна дело говорит. Я обнял её в ответ, как родную бабушку, и сказал искренне:

«Спасибо вам огромное. Я вас обожаю».

Она улыбнулась, потрепала меня по волосам.

«А теперь — спать, давай».

Я сделал вид, что отдаю честь, и маршем, но уже с более лёгким сердцем, пошёл в комнату.

Зайдя в комнату, я понял, что пришёл последним. Все уже были на местах. Я только было устроился на своей кровати, как рука Артёма потянула меня за рукав.

«Ну чё, идём с девочками из третьего знакомиться завтра?» — прошептал он.

Я честно был не против самой идеи, но меня немного отпугивала их сильно выраженная внешность: синие волосы, странный макияж, одежда не как у всех.

«Ну, конечно, идём. Какие вопросы?» — ответил я шёпотом.

Наш разговор подслушал Серёга.

«А я?» — вклинился он.

На что получил холодный, но не менее смешной ответ от Артёма:

«Не бойся, тебе не перепадёт».

Я не сдержал тихого смешка. Артём, довольный, дал мне условную «пятюню» и, отвернувшись, почти мгновенно уснул. А я достал телефон и погрузился в какую-то бесконечную игру по созданию своей виртуальной фабрики.

Не прошло и получаса, как в комнату влетели девочки. Не наши, из большой комнаты девчонок. Артём проснулся в тот же миг, как скрипнула дверь. Оказалось, они пришли поиграть в карты с Андреем и Кириллом. Серёга тут же присоединился к ним. Мы с Артёмом переглянулись, пожали плечами и уже вдвоём улеглись поудобнее, решив не ввязываться в эту ночную посиделку. Но тут к нам подошла Милана, девочка из нашего отряда, и уселась рядом. Мы начали тихий разговор — и я, и Артём были рады, что хоть с нами кто-то общается, пока остальные азартно рубились в «дурака».

Мы, как настоящие сплетницы, обсуждали всех парней в отряде, смеялись над их странностями. Вскоре все разошлись, и на этот раз мы, наконец, все уснули — тихо, мирно и без новых приключений.

На утро мы, на удивление, выспались и были готовы заниматься полной фигнёй целый день. Не успели мы выйти из комнаты, как я краем глаза увидел мчащегося на нас Сан Саныча. По его лицу было ясно — бежал он не для того, чтобы погладить нас по голове. Мы все, как по команде, резко рванули через задний выход отряда и помчались к спортивной площадке. Выбора не оставалось — пришлось идти на зарядку.

Единственное, что бесило, — зарядка была нереально сложной для простого утреннего подъёма. Уже прибежав на спортивную площадку, Сан Саныч встал на своё привычное место и, пока мы отдышались, заявил: «Второй отряд сегодня молодцы! Почти все пробежали, даже догнать не успел».

После этой похвалы, больше похожей на издёвку, началась привычная пытка. Мы еле живые побрели в отряд.

Около дверей, на выходе со спортивной площадки, ко мне подошёл Артём и с хитрой улыбкой спросил: «Ну так чё, идём в третий отряд?»

Я посмеялся: «Ну конечно, решили же».

Но потом лицо моё стало серьёзным. «Только не сейчас. Сейчас у меня по расписанию — столовая. М-м-м…» — я изобразил крайнюю степень голода.

Он поднял руки, как будто его арестовали, и мы побрели дальше. Через пару шагов я задумался.

«А вообще, с кем мы там будем знакомиться? Мы же знаем только пацанов из их отряда, да и то — несколько человек».

Артём пожал плечами. «Ну, хотя бы спросим про этих… нефорок. Чё, как будто зря идея в голову ночью пришла?» Я посмотрел на него и покачал головой из стороны в сторону, как это делают учителя, когда удивляются глупости ученика. «Ну ты, конечно…» — только и добавил я.

Мы дошли до отряда. Первое, что я сделал, переступив порог, — начал искать свою цель. Мою мишень. Я уже целился пальцами, чтобы ткнуть Вику в талию. Где она? Я, как бабушка у подъезда, прищурился и начал высматривать всех в холле. И в этот момент почувствовал, как кто-то ткнул меня в бок. Я от неожиданности подпрыгнул. Вика оказалась проворнее.

«Я приду к тебе ночью и затыкаю», — сказал я ей, сделав многозначительный жест «Я слежу за тобой». Вика прищурила свои глаза и, уже как своё фирменное, сказала: «Угу». И мы разошлись.

Я хоть и до смены с Викой особо не общался… Точнее, общался, но очень редко. Если ещё точнее — мы пару раз гуляли компанией: Вика, Алина, я и Серёга. Это было давно, но не настолько, чтобы делать далеко идущие выводы. Только в этой смене я хоть как-то начал с ней нормально общаться, контактировать. И она, и правда, очень хорошая. Даже просто смотря на внешность Вики, можно почувствовать ту глубину и спокойствие, которое испытываешь, просто стоя с ней рядом. Но в ней есть и огонёк — она точно не из тех девушек, которые не могут за себя постоять. Вика хитрая, грациозная и точно может дать отпор, в этом я уверен. Несмотря ни на что, она просто очень приятная и красивая девушка.

Через некоторое время меня окликнул Артём.

«Эй, Макс! Пойдёшь в волейбол играть? В клетке».

Я тут же подскочил. «Ну, конечно!»

Я схватил свой телефон — оставлять его в комнате боялся, могли украсть. Мы компанией — я, Серёга, Артём и близнецы Матвей с Марком — пошли на спортивную площадку, ту самую «клетку».

Уже на месте я понял, как телефон будет мешать играть. А положить его на лавочку нельзя — если заметят, отберут. С такой же проблемой столкнулись почти все, с кем мы пришли. Мы решили взять у пацанов из четвёртого отряда сумку и сложить туда телефоны, чтобы их никто не заметил. Все так и сделали. Но Артём пошёл дальше. Он притащил не только телефон, но и наушники, электронную книгу и какой-то буддийский браслет. Мы все покатились на него взглядом, а Серёга только и сказал: «Серьёзно? Ты сюда на неделю шёл? Тебе ещё не хватает повербанка с зарядкой». Артём развёл руками, и мы, наконец, пошли играть.

Играли мы час, если не больше. Я потихоньку вспоминал, как играл в волейбол раньше. Для самого себя я играл хорошо, намного лучше Артёма и Серёги. Но просто рядом не стоял с близнецами. Марк и Матвей играли так, будто целыми днями и ночами проводят в спортзале, оттачивая мастерство. Они двигались как одно целое, предугадывая удары.

В общем, ничего экстраординарного не случилось, и это к лучшему. После игры мы забрали свои телефоны, а Артём торжественно собрал свой «набор для выживания в дикой загородной природе без интернета, но не без электричества» — и вправду, не хватало только повербанка.

Мы подождали, пока наша компашка разойдётся по делам, и наконец-то сделали то, что обсуждали ночью — рванули в третий отряд.

Порог третьего отряда манил меня не чем-то душевным, а скорее секундной ностальгией. Я вспомнил, как в прошлую смену ночью сидел на их крыльце и просто думал о чём-то хорошем, даже что-то писал в блокноте. Уже и не помню, что именно, — тот листок давно затерялся где-то дома, а потом, наверное, и вовсе был выброшен.

Как только мы вступили на порог, на нас сразу же вылетели те самые «фурии» — три девчонки, все в розовых тонах, с вызывающими взглядами.

«Вам кого?» — бросила одна из них, перекрывая собой проход.

Мы с Артёмом инстинктивно встали по стойке «смирно». Не ожидали такого приёма — думали, спокойно зайдём и всё.

Артём оказался смелее. «Привет, а мы просто в гости зашли», — сказал он, стараясь звучать непринуждённо. На что уже недобрым тоном ответила девочка, стоявшая посередине и напоминающая вожака стаи: «Нам тут не нужен первый отряд. Опять будете сидеть у нас час».

Тут я вступил. «Так мы и не первый отряд. Мы — второй».

Они слегка потупились и, не сказав больше ни слова, лишь закатив глаза, прошли дальше в отряд.

Я придвинулся ближе к Артёму и тихо сказал ему на ухо: «Может, да ну их? Они какие-то агрессивные». Артём посмотрел на меня с не меньшим удивлением. «Ну, мы тоже не ангелы, знаешь ли. Надо хотя бы попробовать».

Мы осторожно прошли внутрь. Отряд я знал наизусть — он был маленький, как на ладони. В холле особо не развернёшься, когда там много народа. Мы сразу решили найти их вожатых — мы же воспитанные, надо спросить разрешения. Да и знали мы пару пацанов из их отряда — можно было сказать, что пришли к ним.

Я аккуратно пробирался вглубь отряда, заворачивая в сторону вожатской. А те самые девочки уже сидели на диване посередине холла и пристально наблюдали за нами, как мы крадёмся по их территории. Я подошёл к двери вожатской и посмотрел на Артёма. Он с полным непониманием смотрел на меня. В его глазах читалось: «Чё ты как не родной?» Я понял намёк и, уже без лишней аккуратности, постучал и резко открыл дверь.

На нас обрушилось огромное, едкое облако дыма. Мы закашлялись, глаза сразу наполнились слезами. Из тумана послышался голос одной из вожатых:

«Ну, первый отряд, вы хоть ждите, пока вам ответят! Не так же резко дверь открывать, а то вдруг мы тут переодеваемся!»

«Извините…» — прохрипел я, всё ещё давясь кашлем. Артём стоял рядом в таком же состоянии. — «А чё тут дыма много?»

Потом я присмотрелся. В глубине комнаты, в сизой дымовой завесе, сидел весь состав тех пацанов, которых мы знали, и двое вожатых третьего отряда. Тот самый парень, который, казалось, вечно «потерян в этом мире», в такой обстановке выглядел как Ёжик в тумане. И ещё одна девушка, лет двадцати. Глядя на парня, сложно было поверить, что ему даже есть пятнадцать, но девушка была явно на свой вожатский возраст. На ней было что-то вроде платья (или оно было белое — из-за дыма ничего не понятно) и очки. Она была совсем невысокого роста. И все — и наши знакомые пацаны, и вожатые — сидели с сигаретами в руках.

Вожатая ответила на мой вопрос, как ни в чём не бывало: «У нас вечеринка».

Я обернулся посмотреть на Артёма. А он к тому времени стоял, как вкопанный, с таким же выражением лица «Ёжика в тумане». Непонятно было, что его шокировало больше — то, что дети курят, или просто едкий дым. Но мне казалось, если бы мы простояли ещё минуты две, у него бы отвисла челюсть.

Я повернулся лицом к комнате и выдавил: «Понятно. А мы пацанов искали… Вот, нашли. Ну, мы потом зайдём». Я закрыл дверь, развернул ошеломлённого Артёма в сторону выхода и толкнул. Он словно очнулся от статуи и побрёл к выходу. А те девочки, которые сидели на диване, теперь покатывались со смеху, глядя на нас.

В голове у меня было только одно: «Куда смотрят родители? Они же младше нас! Да даже в нашем возрасте курить — это сюр. А тут…» В общем, я был крайне удивлён и обескуражен.

Уже на пороге нашего отряда Артём подошёл ко мне и сказал, всё ещё находясь под впечатлением:

«Макс… ну нафиг. Они, похоже, там все такие… под чем-то. Как и те девочки, так и вожатые».

Я молча кивнул. Сарказма в этом кивке не было — только усталое недоумение. И мы побрели в наш отряд, где пахло не сигаретным дымом, а обычной, безопасной скукой.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Зайдя в нашу комнату, мы с Артёмом застыли на пороге, будто наткнулись на место преступления. Повсюду царил полнейший бардак. С большинства кроватей были сдёрнуты одеяла и простыни, личные вещи валялись вперемешку. Чудом уцелели только наши кровати — моя и Артёма.

Мы замерли в дверях, как сурикаты на страже. Я, пониже ростом, вглядывался в хаос с первых рядов, а Артём, значительно выше меня, выглядывал из-за моей спины, его удивлённое лицо отражалось в зеркале напротив.

Особенно выделялась кровать Серёги. Если у всех сумки и пакеты аккуратно прятались под кроватями, то здесь всё было будто вывернуто наизнанку. Половина его вещей валялась прямо на матрасе, а носки были разбросаны по полу вокруг спального места. Зрелище напоминало не то обряд сектанта, не то археологические раскопки.

Артём не выдержал и громко фыркнул:

«Пф-ф! Это что такое? Хорошо, что Серёга ещё не слышал про стакан с водой под кроватью — он же высасывает тёмные силы!»

Я тоже рассмеялся, но веселье было недолгим. Сделав первый шаг в комнату, я почувствовал, как мой тапочек намертво прилип к полу. Я попытался его оторвать — безуспешно.

Артём заметил это и поднял брови. Я, стараясь сохранить достоинство, поправил кофту, сделал совершенно невозмутимое лицо и шагнул второй ногой. И тут случилось непоправимое — второй тапочек тоже приклеился. Теперь я стоял, растопырив ноги, в позе, достойной мема «Безделье — игрушка дьявола».

Артём уже давился от смеха, а я лишь закатил глаза, но тут и моё терпение лопнуло — я сам не сдержал хриплого смешка.

«Ладно, ладно. Надо звать этих "конструкторов" и убирать комнату, пока нам не влетело от воспиталки», — проговорил я, с усилием отдирая тапки от липкого пола.

Выбравшись в коридор, я засунул руки в карманы и встал на цыпочки, делая вид, что кого-то высматриваю. Но на пороге никого не оказалось. Вместо этого услышал предложение от Артёма:

«Скоро тихий час. Давай свалим на пирс, под солнышко?»

Я повернулся к нему: «Умно. Предлагаю так и поступить».

Я направился не в нашу комнату, а к двери воспитательницы. Открыв её, услышал знакомый скрип и почувствовал лёгкий, успокаивающий запах лаванды — наверное, духи Натальи Кирилловны. «Наталья Кирилловна, можно мы на тихом часу уйдём на пирс?»

Воспитательница сидела на кровати, читая книгу. Она подняла на нас недоуменный взгляд, потом смягчилась: «Можно. Но только чтобы вас никто не видел. Особенно Сан Саныч — а то опять начнёт на мозги капать». Я улыбнулся, кивнул и закрыл дверь, вызвав новый, протяжный скрип, прокатившийся по всему коридору. «Какой многообещающий звук», — прокомментировал я.

Артём фыркнул. Ситуация была не то чтобы смешной, но абсурдной. Кстати, общаясь с Артёмом, я заметил одну его особенность: он очень любит смеяться. Ну, или делать вид. Иногда он закидывает голову так сильно, что на его шее появляется каёмка — мушка, которую никто, кроме меня, вроде бы не замечал. И я до сих пор не могу понять: он смеётся искренне, из-за лицемерия или просто чтобы заполнить неловкую паузу после неудачной шутки?

Мы вернулись в комнату, заходить в которую по-прежнему не хотелось. Оттуда прямо-таки пёрло запахом немытых носков, и раскиданные вокруг кровати Серёги «артефакты» красноречиво указывали на источник аромата. Обходя липкие пятна на полу и «носковые обряды» Серёги, я добрался до самой ценной вещи в этом лагере — моей чёрной «Фурии». Это моя первая гитара, и отчасти самая ценная вещь в моей жизни здесь.

Я купил её из бешеного стремления научиться играть, даже не подозревая, что меня затянет так глубоко и я окончу обучение. Скучно как-то вспоминать, как зимой прошлого года (да и позапрошлого тоже) я ходил в музыкалку. Там был мой любимый преподаватель, с которым можно было говорить на любые темы, а ещё мы просто пили чай и болтали о жизни. До сих пор скучаю по тем временам — они были какими-то… насыщенными, что ли.

Потом я стал играть на второй моей любимице — белой электрогитаре. Если бы мне дали выбор между длительными отношениями с красивой девушкой и моими гитарами, я бы, не колеблясь, выбрал гитары. Звучит странно, но моя любовь к музыке — самое необъяснимое и сильное чувство в моей жизни. Иногда, слушая какую-то песню, я не просто пропускаю красивое звучание сквозь уши, а сажусь и на полном серьёзе разбираю все слои: барабаны, бас, ритм-гитару, соло. Вслушиваюсь в слова, в которых иногда находишь скрытый, горький смысл. Но такая музыка не даёт мозгу отдохнуть — он только анализирует. Поэтому лучшая музыка для отдыха — классика. Она бессмертна, в ней нет слов, но есть целый мир в самих звуках.

Пока я прокручивал эти мысли в голове, мы втроём — я, Артём и гитара — уже дошли до пирса. Только переступив за ворота, отделяющие лагерь от пляжа, я почувствовал знакомый запах — смесь влажного песка, воды и тины. Если такой запах вообще существует, то это был он. На противоположном берегу к воде склонялись ивы, а на нашем высился старый деревянный пирс. Вода тихо журчала, а по её поверхности скользили водомерки, оставляя за собой едва заметные круги. В голове пронеслась мысль: «Боже, как можно тут купаться?» Хотя я сам делал это в прошлом году и даже не брезговал.

Мы уселись на самый край пирса. Я — в обнимку с гитарой, Артём — с телефоном. Я начал наигрывать перебором, аккорды ложились один за другим, рождая простую, но мелодичную грусть. Потом Артём начал говорить, но его слова и звуки гитары слились в единое целое — как финальные титры в кино, где герои произносят главную мысль всей истории.

Артём заметил это и, улыбнувшись, продолжил уже нарочито торжественно:

«Мы приехали сюда, совсем не понимая, что будет в этой смене. Мы не знали, что будем до утра просиживать на пирсе, хотя он нас вообще не привлекал в прошлом году. Кто-то из нас поймёт смысл людей, которые сейчас далеко...»

Я поднял бровь, не переставая играть: «Это кто?»

«Это я, который понял, что не совсем то и нужен своей второй половинке», — ответил он, и его слова прозвучали почти в такт музыке.

Меня скривило от таких слов — я не очень люблю выслушивать подобные откровения.

«Ё-маё, мог бы в финальные титры что-то поинтереснее запихнуть», — пробормотал я.

Он погрозил мне пальцем и продолжил с пафосом:

«Мы, Артём и Максим, не знали, что мы делаем тут на пирсе. Зато Максим познал любовь к милфе Стефании, которой уже в этом месяце будет полностью дееспособна!»

Я не смог промолчать: «Какие мы слова знаем, Артём! Да и милфа уже не моя».

Я оторвался от струн и сделал жест, будто смахиваю слезу со щеки, потом добавил: «Похоже, я хоть чуть-чуть сожалею».

Артём нахмурился: «М-да. А тебе как будто всё ровно».

Я начал нервно теребить пуговицу на рубашке: «А почему мне не должно быть всё равно?»

Артём пожал плечами и отвернулся. Я перестал мять пуговицу и снова взялся за гитару, начав протирать глянцевый чёрный лак от пыли рукавом своей рубашки.

В этот момент к нам подошла девушка из первого отряда — вроде бы Алиса. Невысокая, с белокурыми пышными волосами, в круглых очках с толстыми линзами. Это была та самая подруга, которая на первой дискотеке подходила и настаивала, чтобы я пригласил Стёшу танцевать. Она приблизилась неслышно и тихо спросила: «Привет. А можно с вами посидеть?»

Мы с Артёмом ответили почти синхронно: «Да, можно».

Она была одета просто — белая футболка и шорты болотного цвета, на шее висели наушники. Мы уже думали, что разговор не сложится, но стараться не пришлось — Алиса оказалась разговорчивой.

«А что вы тут с гитарой сидите? Можно подержать?» — спросила она.

Я улыбнулся и протянул ей инструмент, который только что начинал. Сам в это время начал поправлять свои непослушные волосы.

Артём, не теряя времени, спросил напрямую:

«А что вы с тем "шпалой" не танцуете больше?»

Алиса нахмурилась: «У Миши и спрашивайте. Это он не хочет».

Артём замешкался: «Прости, я не знал».

Девушка немного поникла, но потом улыбнулась и перевела тему: «Ничего. Вы лучше расскажите о себе, а то я вас вообще не знаю».

Артём оживился: «Ну, я занимаюсь народными танцами. А так ещё в музыкалку ходил».

Алиса чуть приподняла гитару в руках, намекая: «На этом?»

Артём отмахнулся: «Нет-нет, не на гитаре. Родители меня отдали на аккордеон. Всегда хотели, чтобы я был идеалом».

Алиса повернулась ко мне, слегка склонив голову набок и прищурившись:

«Ну, давай, ты что-нибудь расскажи. Не зря же на тебя Стёша запала».

Я чуть закатил глаза: «Ну, я тоже чуть музыкой увлекаюсь. Вот так вот».

Алиса выпрямилась: «И всё?»

«И всё», — подтвердил я.

Она покачала головой, но продолжила: «Вы, когда только приехали в лагерь… мы хотели вас в первый отряд взять. Я хоть в прошлом году не была, но мне сказали, что вы активные и, типа, крутые. Поэтому и хотели вас забрать, но вы отказались. Хах!»

Я улыбнулся, взглянул на Артёма. На его лице читалась улыбка, которая ясно говорила: «Мы сделали правильный выбор». Но я добавил:

«У нас в этом отряде — друзья. А в первом — только знакомые. Мы хоть и пол-вашего отряда знаем, но почти не общаемся. Думаю, нам было бы скучно».

На что Алиса чуть привстала на колени и начала махать руками:

«Нет-нет, вы чего! Мы же все дружные! Да и весь отряд хотел, чтобы вы к нам пришли!»

Артём поднял брови, и на его лице появилась тень неуверенности: «Прям весь отряд?»

Алиса снова села в позу лотоса, поправила волосы:

«Ну, как весь… Я, Миша, Стёша… ну и ещё там люди».

Я снова улыбнулся, но теперь не от того, что нас ждали, а от того, кто нас ждал. Вспомнилось, как Стёша во время танца спрашивала, не гей ли Артём — мол, больно уж он «допой матыляет», когда идёт по столовой. Мне до сих пор смешно. Когда-нибудь расскажу это Артёму.

В общем, мы хорошо поговорили с Алисой. Буквально «связались» с самим первым отрядом. Я даже начал сомневаться: а почему, собственно, наши отряды так ненавидят друг друга уже не первый год? Лично Стёша говорила, что ненавидит несколько «особей» из нашего отряда — Андрея и Кирилла. Потом я узнал, что Стёша — бывшая Кирилла, и всё встало на свои места. Понял, из-за чего он стал относиться ко мне ещё хуже. Танцуя со Стёшей, я, по сути, вторгся на его территорию, хоть они и были в прошлом. И по Стёше было видно, что она по нему скучает — я это узнал благодаря нашим «сплетницам». Честно, что бы я без них делал? Наши девочки нашли её в соцсетях, и по постам, которые были все про Кирилла, всё стало ясно. Возможно, она хотела вызвать у него ревность таким способом. Честно? Просто смешно.

А Алиса рассказала ещё и про себя — что живёт в тысяче километров отсюда, в Москве. И сказала, что каждый раз, приезжая сюда, чувствует, какой должна быть настоящая жизнь.

Вот так и получается: мы все — люди, даже одного возраста, но какие у нас разные представления о счастье. Мы, местные, мечтаем переехать в большие города и «засыпаться работой», а они, столичные, хотят сбежать от суеты и просто жить — так, как мы живём здесь и сейчас.

После всех посиделок на пирсе мы пошли в отряд, но уже без Алисы. Она осталась готовиться к вечерке, и, оглянувшись, я увидел, как её стройная, почти воздушная фигурка в белом платье кружилась в такт невидимой музыке в дальней беседке у самой кромки воды. В последних лучах заходящего солнца её белокурые волосы, выбившиеся из хвоста, горели медовым золотом. Со стороны это смотрелось завораживающе, как будто она ловила в танце ускользающий день. Да и у нас с Артёмом тоже были планы — не знаю, какие у него, а у меня был один: поспать. Хотя, зная себя, я этого точно не сделаю.

Тихий час, тот самый час вынужденной тишины, что пахнет пылью на подушках и скукой, наконец истёк. Сейчас все, как по конвейеру, двинутся в душ, где будет стоять густой пар, пахнуть мокрым кафелем и дешёвым гелем для душа. Потом — столовая, с грохотом тарелок и запахом сегодняшней каши. А потом — всеобщий сбор на вечерку. Короче, времени не было совсем. Ни на мысли, ни на паузу.

Подходя к отряду, я остановился метрах в шестидесяти, на той самой развилке, где асфальтовая дорожка раздваивалась, и посмотрел. Просто посмотрел. И в этот момент поймал себя на мысли, как же он прекрасен, этот крошечный мир. Наш корпус, выкрашенный в выгоревшую на солнце васильковую синеву, стоял, пригревшись под сенью двух огромных, раскидистых сосен. Их рыжие стволы были шершавыми, как кожа великана, а длинные тени медленно ползли по земле, накрывая цветочные клумбы у крыльца, где алели неугомонные бархатцы и белела скромная ромашка.

Если смотреть с высоты птичьего полёта, как говаривала Наталья Кирилловна, наш отряд был всего лишь маленьким синим пятнышком, простым домиком: два окна с одной стороны, два с другой, два спереди — из вожатской и комнаты воспитательницы. Но внутри этого «пятнышка» бушевала своя жизнь, помещалось и спорило тридцать разных судеб. Сзади, за корпусом, начиналась узкая, вытоптанная поколениями лагерников тропинка. Она вела вглубь, к основной дороге, по которой иногда, громко урча и чадя, проползал трактор Сан Саныча, собиравший мусорные мешки у каждого крыльца. Серёге как-то даже повезло прокатиться на нём, и он потом неделю ходил героем, пропахший соляркой и приключением.

Через дорогу, прямо напротив, высилась «Зелёнка» — наш летний театр. Её крыша была покрыта старыми, порыжевшими от времени листами оранжевого шифера, которые в солнечный день слепили глаза. Это было неказистое, но бесконечно родное строение. Маленькая деревянная сцена, по бокам от которой вели две тёмные двери в подсобки — там хранились гитары, бутафория и, по слухам, иногда ночевали сами физруки. Если встать на самый её край, на ту самую половицу, что всегда скрипела громче других, и повернуться лицом к зрителям, взгляду открывалась особенная картина. Все лавочки стояли на естественном склоне, поднимаясь амфитеатром, так что даже с последнего ряда было всё прекрасно видно. А на самом верху этого зелёного холма, почти у кромки леса, притаилась маленькая, похожая на скворечник, будка звукооператора с одним-единственным тёмным окошком. Честно говоря, пользы от нынешнего звукача было немного. Он, кажется, просто включал музыку на колонке и крутил ручку, чтобы звук затихал, когда кто-то говорил в микрофон. Я до сих пор с теплотой вспоминал того парня, Кирилла, что работал здесь первые полторы недели. Он приходил к нам, спрашивал, что мы хотим послушать на дискотеке, качал треки, а потом ещё и сидел с Соней и Дариной, смеясь над их шутками. Нынешний же, чьё имя я даже не знал, казался мрачным и отстранённым. Мне казалось, за такую работу ему нужно было не платить, а штрафовать — он умудрялся так настроить эквалайзер, что из песен исчезали все сочные басы, оставляя только пищащие, режущие уши верхи.

Я всё-таки пересилил себя и вошёл в корпус. И сразу же попал в эпицентр знакомого, бурлящего хаоса. Вечерка! Значит, снова все двери распахнуты настежь, и по коридору носятся, как ураган, взмыленные и возбуждённые обитатели. Девочки с мокрыми от укладки волосами, пахнущие феном и лаком, сновали из комнаты в комнату, одалживая друг у друга заколки и тушь. Пацаны громко спорили у зеркала в холле о том, чья футболка «вайбовее». В воздухе висел густой коктейль запахов: парфюм, гель для волос, мужской дезодорант и сладковатый аромат какого-то нового освежителя воздуха.

В принципе, мы с Артёмом вели себя так же, но сегодня меня тянуло к проверенному источнику спокойствия. Я пошёл искать своих персональных «стилистов». В комнате Лены и Вики царила творческая атмосфера. Лена, её блондинистые волосы уложенные в аккуратные волны, сосредоточенно подводила Вике стрелки. Вика сидела перед зеркальцем, зажмурившись, её лицо было безмятежным и умиротворённым. Дарина, наша вожатая, уже полностью готовая, в лёгком сарафане в цветочек, сидела на кровати и давала ценные указания: «Легонько, Лен, только контур подчеркнуть!». Я постоял в дверях, наблюдая за этой мирной картиной, и почувствовал, как суета отступает.

Я тоже начал собираться. Выбор был невелик — я надел свою проверенную, белую рубашку с принтом летящих гусей. Я одевал её практически на каждую дискотеку, потому что она — чистой воды вайб. Гуси, с их важным и глуповатым видом, напоминали мне, что не стоит ко всему относиться слишком серьёзно. Артём, следуя своему внутреннему барометру стиля, выбрал бордовую рубашку и даже повязал галстук с абстрактным узором, что делало его похожим на юного профессора, сбежавшего с лекции. Вскоре все были готовы — нарядные, немного неловкие в своей праздничности, мы гурьбой отправились в столовую, поняли, что оделись уж слишком нарядно для ужина с макаронами, потом вернулись, построились под присмотром Сони и стройной колонной двинулись на «Зелёнку».

Вечерка, как часто бывало, оказалась не слишком увлекательной. На сцене показывали какой-то старый мультфильм, и мы еле досидели до долгожданных слов: «А теперь — дискотека!».

Музыка ударила привычными битами. Мы с Артёмом, переждав первую, самую агрессивную волну танцующих, уселись на лавочку с краю. Я наблюдал за жизнью, кипевшей передо мной. Вот Серёга, закатав рукава и расстегнув верхние пуговицы рубашки, вытворял невообразимые па, пытаясь привлечь внимание девчонок из первого отряда. Вот близнецы, Марк и Матвей, танцевали сдержанно и синхронно, как два элемента одного механизма. А вот Вика и Лена кружились в центре, улыбаясь и ловя ритм, их движения были лёгкими и грациозными. Я просидел так минут десять, пока Артём не толкнул меня локтем.

«Чёт скучно здесь. Погнали подальше, посидим вдвоём», — сказал он, и в его глазах читалась та самая усталость от общего веселья, что была и у меня.

«Погнали», — согласился я, снял серебристые солнцезащитные очки, одолженные у пацана из третьего отряда, и вернул их со словами благодарности.

Мы выскользнули из круга света и шума, ступив на тёмную тропинку, что вилась между корпусами первого и нашего отрядов. Воздух здесь был другим — прохладным, влажным, пахнущим скошенной травой и сырой землёй. Из открытых окон первого отряда доносились обрывки смеха и музыки.

«Подожди, я в отряд зайду», — неожиданно сказал Артём и скрылся в тёмном прямоугольнике двери нашего корпуса.

Я остался стоять один, прислушиваясь к ночным звукам. И тут из темноты, словно призрак, выплыла одинокая фигура. Это была Вика — из нашего же, второго отряда. Она шла неспешно, опустив голову, её руки были скрещены на груди, а пальцы теребили край тонкой чёрной кофты. Почему одна?

«Вик, чё одна?» — окликнул я её.

Она вздрогнула, подняла голову. В свете одинокого фонаря её лицо показалось мне уставшим, а в зелёных глазах, обычно таких спокойных, мелькнуло что-то неуловимое — досада, растерянность.

«Да там… неважно», — отмахнулась она, и в её голосе прозвучала та самая нота, после которой не спрашивают.

В этот момент из отряда выскочил Артём, что-то сжимая в руке. Он подошёл, кивнул в сторону пирса. «Пошли».

Я посмотрел на Вику, на её одинокую фигуру в ночи. «Подожди», — сказал я Артёму. И, сделав шаг навстречу Вике, спросил уже мягче: «Пойдёшь с нами? На пирс?»

Она посмотрела на меня, потом на Артёма, и в её глазах будто что-то дрогнуло, оттаяло. «Пойду», — просто сказала она, и я понял, что не ошибся, позвав её. Хоть что-то красивое будет с нами, пока мы тупо будем сидеть и смотреть на пруд.

Путь к пирсу в темноте казался сказочным. Лунная дорожка колыхалась на чёрной воде пруда, превращая его в огромное, живое зеркало. Звуки дискотеки сюда почти не долетали, их забивало мощное, размеренное кваканье лягушек и неустанный стрекот сверчков. Мы втроём улеглись на ещё тёплые доски старого пирса. Артём включил какую-то меланхоличную английскую песню из своего плейлиста, и её нежные гитарные переливы растворились в ночных шорохах.

Мы лежали молча, уставившись в бесконечный полог неба. Такое молчание было нашим с Артёмом ритуалом, языком, на котором мы говорили о самом важном. Но сейчас здесь была Вика. Я украдкой взглянул на неё. Она лежала на спине, её чёрная кофта сливалась с темнотой, а лицо, освещённое лунным светом, казалось фарфоровым и невероятно хрупким. Она была красива этой тихой, глубокой красотой — не как Стёша с её вызывающей яркостью, а как что-то настоящее, простое и от этого бесконечно ценное.

Идиллию нарушило внезапное, шумное появление. Из темноты, словно чёртик из табакерки, выскочил Серёга, запыхавшийся и довольный собой.

«И чё вы тут разлеглись?» — оглушительно спросил он, и тишина разлетелась на осколки.

Мы втроём, будто по команде, повернули к нему головы.

«А нельзя?» — спокойно, но с лёгким вызовом сказала Вика.

Серёга, не теряя темпа, подошёл к ней вплотную, и прежде чем кто-то успел среагировать, ловко стащил с её ноги один кроссовок. Вика вскрикнула: «Отдай!» — но Серёга уже закатил глаза и начал свой монолог, размахивая кроссовком, как дирижёрской палочкой.

«Кроссовки — это как два лучших друга! Ты всегда вместе с ними, они тебя поддерживают и защищают! Но приходит время, и их приходится менять! Поэтому, Вика, этот кроссовок идёт в жертву пруду!»

На такую витиеватую чушь удивился даже Артём. «Как ты такое генерируешь? Давай ещё что-нибудь!» — засмеялся он.

Пока Артём восхищался, Вика, покраснев от возмущения, вырвала свою обувь обратно. Серёга, не смутившись, тут же сменил тему, ударив в философское: «Грудь — это две твои лучшие подруги, но как ни крути, одна всегда ближе к сердцу!»

От такой неожиданной поэзии мы покатились со смеху. Шумный, непредсказуемый, как весенний ветер, Серёга разрушил наше уединение, но сделал это с такой дурацкой искренностью, что злиться на него было невозможно. Решив, что на пирсе больше нет покоя, мы двинулись к ближайшей беседке.

Идя по тропинке, мы наконец-то подняли головы. И замерли.

Небо… Оно было не просто тёмным. Оно было живым. Бесчисленные, невообразимо далёкие звёзды усеяли бархатный купол, образуя причудливые узоры, россыпи, целые реки из света. Млечный Путь висел над нами бледной, сияющей косой. Такого я не видел никогда. В городе свет фонарей пожирал звёзды, оставляя лишь несколько самых наглых точек. А здесь… Здесь была вся Вселенная.

«Красиво-то как…» — прошептала Вика, и её голос прозвучал с непривычным благоговением. Её зелёные глаза, отражая звёздный свет, сияли, как два изумруда, потерявшихся в космосе.

Мы стояли, задрав головы, ещё минут пять, слушая уже не Серёгу, а саму тишину мироздания. Потом молча устроились на длинной скамейке в беседке. Серёга остался стоять, прислонившись к стойке, а мы трое легли в ряд, голова к голове. Вика лежала рядом так близко, что я слышал её тихое, ровное дыхание, чувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, свежий запах шампуня, смешанный с ночной прохладой.

В голове у меня столкнулись, смешались два чувства. Первое — острое, щемящее понимание: «Золотой Лужок» — это волшебное место. Такого безмятежного счастья, такой немой, всеобъемлющей красоты я, наверное, больше никогда не увижу. Это миг, который живёт лишь сейчас, в шепоте воды и сиянии далёких солнц.

И второе чувство — сладкое, тёплое, пугающее. Вика лежала рядом. Её рука почти касалась моей. В этой невероятной, звёздной тишине её присутствие было таким же реальным и огромным, как само небо. Мне захотелось повернуться к ней, сказать что-то, найти слова, которые передадут этот восторг, этот ужас, эту благодарность за то, что она здесь.

Но тут, как холодный душ, пришло отрезвляющее понимание. Нет. Она не может мне нравиться. У неё есть парень. Да и мы… мы практически незнакомы. Что я ей? Мальчик из соседнего отряда, с которым пару раз перекинулся словом. Вика — это цветок, который точно растёт не для меня. То, что мы с ней хотя бы начали общаться, — уже подарок судьбы. Я и вправду не видел в своём городе девушек, обладающих такой… неброской, но проникающей в самую душу красотой.

Навязчивые мысли бились в висках, как мотыльки о стекло. «Скажи что-нибудь. Повернись. Она слышит твоё дыхание». Но нет. Я не мог воспринимать их всерьёз. В тот момент мне с мучительной ясностью казалось, что я слишком скучный, слишком замкнутый в своих мыслях, чтобы стать ей хоть сколь-нибудь близким человеком. Кому нужен друг, у которого в голове целый зоопарк тараканов, который предпочитает четыре стены шумным компаниям? Я такой, какой есть. И этот внезапный, грустный факт обрушился на меня всей своей тяжестью.

Пока все вокруг — Серёга, Артём, даже тихая Вика — жили, знакомились, смеялись под этим бескрайним небом, я просиживал свою жизнь в комнате, в наушниках, в книгах. Я наблюдал за жизнью через окно. И теперь, когда сама жизнь легла рядом на скамейку, я не знал, что с ней делать.

Сладкое приятное чувство под звёздами медленно утекало, как вода сквозь пальцы, сменяясь смутной, глухой грустью. Я лежал, глядя в бесконечность, и чувствовал себя бесконечно маленьким и одиноким под этим великим, равнодушным, ослепительно красивым небом.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЦИТАТА: Каждый, кого ты когда-либо любил, уже кем-то любим заново. Теми, кого ты не знаешь. В городах, где ты не был. В домах, где для тебя не зажгут свет. Их утро начинается с чужих имён, их вечера пахнут другим табаком, другим чаем, другими ладонями. Они смеются над шутками, которые родились без тебя, и молчат в паузах, в которых тебя никогда не было. Ты носишь их в себе как затонувшие корабли, а они уже давно причалили к другим берегам. И сколько бы ты ни кричал в прошлое — эхо принадлежит настоящему, в котором для тебя не осталось места. Ты не предательство, ты не ошибка, ты просто — уже не здесь. Можно любить так, что трещит земля, можно помнить так, что стираются пальцы, можно ждать так, что время ломает хребет, — но они не вернутся. Потому что некуда. Потому что их дом теперь — это кто-то другой. И ты остаешься с этой любовью, которая никому не нужна, даже тебе самому. Ты остаешься с вопросами, на которые есть только один ответ: да, это навсегда. Да, это без надежды. Да, ты действительно их любил. Но любовь — это не якорь, это ветер. И он давно унес их за горизонт, за которым ты будешь сниться им всё реже, пока однажды не перестанешь сниться совсем.

————————

Звук дискотеки затих — вроде только началась, а уже закончилась. Мы встали с лавки. Я посмотрел на Вику.

Она поправляла сползшую лямку футболки, сбившуюся, пока мы сидели, и смотрела куда-то в сторону пруда. Там уже ничего не было видно, только чёрная вода и редкие блики от окон дальних корпусов. Её лицо в этом свете казалось ещё спокойнее, чем обычно. Ни тени улыбки, ни следа усталости. Просто — Вика. Такая, какая есть.

— Пойдём? — тихо спросила она.

Я кивнул. Слова застряли где-то между горлом и грудной клеткой.

Мы пошли в отряд. Артём чуть позади, в наушниках, смотрел в телефон и периодически тихо посмеивался — наверное, нашёл мем с котами, которые падают со шкафа. А я шёл и молчал. И думал.

Не о звёздах. Не о шутках Серёги. Да в принципе — не про лагерь.

А только про неё.

Вика шла рядом, чуть левее, её кроссовки мерно стучали по асфальту. Она смотрела прямо перед собой, иногда перекидывала волосы с одного плеча на другое, и каждый раз этот простой, будничный жест выбивал меня из колеи.

Она засела глубоко в моём глупом сознании и не хотела выходить оттуда.

Я понимал: в любом случае мы не можем быть вместе. И это та самая ситуация, от которой одновременно и больно, и приятно. Приятно — оттого что человек, который тебе нравится, находится рядом с тобой. И даже если он не проявляет чувств в ответ, само нахождение этого человека — уже подарок. Моим этим подарком была Вика.

Сладкое чувство. Приятное. Как будто светлый, тёплый воздух поднимается внутри, и в голове появляется слабая, мягкая дымка, после которой не хочется думать о плохом. Хочется только о хорошем. И о ней.

А плохо то, что какие бы сюжеты я ни строил у себя в голове — они только у меня в голове. И нигде иначе.

Как и Вика.

Она вроде тут, рядом, идёт вместе со мной в отряд, её плечо иногда касается моего локтя, когда мы заворачиваем за угол. Но думает она точно не обо мне. А скорее всего — о звёздах, которые были самыми красивыми, что я видел. Но они даже близко не сравнятся с красотой Вики.

Может, я и вправду сильно зациклился на этой маленькой по росту девчонке, которую мило называю «Мелкая». А ведь ей это может быть как-то… неловко? Что какой-то рандомный пацан из её отряда позволяет себе такое, хотя у неё есть любимый человек. И на моём месте мне надо вести себя поскромнее.

— Чё застыл? — Артём ткнул меня в спину. — Пришли.

Я и правда застыл прямо перед порогом корпуса. Вика уже зашла внутрь, её светлая футболка мелькнула в глубине коридора и скрылась за поворотом.

— Да так, — ответил я. — Задумался.

Артём хмыкнул, но ничего не сказал. Он вообще в последнее время стал меньше лезть с расспросами. То ли привык, то ли просто устал от моей вечной задумчивости.

Мы разошлись по комнатам. Я лёг на кровать, даже не раздеваясь. В отряде уже готовились ко сну: кто-то шуршал пакетами, собирая вещи на утро, кто-то тихо переговаривался в телефонах. Серёга, как обычно, смотрел рилс и периодически фыркал. Кирилл с Андреем о чём-то спорили вполголоса у окна.

А я лежал и смотрел в потолок. И в голове — ни одной чёткой мысли. Только ощущение. Тёплое, тягучее, как вечерний воздух после заката. Имя без звука. Профиль на фоне пруда.

————————

Утро. Такое же скучное, как и все утра на протяжении уже двух недель.

Я даже не заметил, как пролетела смена. Ещё через пять дней — домой. А вроде бы только приехали, только разложили вещи, только привыкли к скрипучей двери и запаху хвои за окном. И вот уже скоро чемоданы собирать.

Сквозь свои слишком навязчивые мысли я устало свесился с кровати и ногой — чисто по-братски — растолкал Артёма, который дрых на нашем мега-ложе, раскинув руки и ноги в разные стороны, как морская звезда.

Он приподнял голову, щурясь от утреннего света, пару секунд соображал, где находится, потом молча сел и начал нашаривать ногами тапки.

— Чистить бивни, — сказал я.

Он кивнул.

В первый раз за всю смену мы молчали утром.

Обычно мы с Артёмом нет-нет да заводили какой-нибудь диалог — обсуждали планы на день, вспоминали вчерашние приколы, спорили, что лучше: «Дюна» или «Властелин колец». Но сегодня, видимо, ни он, ни я не были в настроении.

Мы так же молча дошли до умывальников. Там уже толпился первый отряд — девочки в пижамах, сонные, но уже вовсю щебечущие о чём-то своём. Вики среди них не было.

Я умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Волосы торчат во все стороны. Рубашка помятая. Красавец, в общем.

Мы так же молча пошли в столовую.

Завтрак был обычный: омлет, который уже успел остыть, пока мы дошли, и чай, пахнущий непонятно чем. Я ковырял вилкой в тарелке, Артём листал ленту, периодически вздыхая — интернет опять почти не ловил.

А потом — в отряд. Настроение так и не улучшилось.

До тех пор, пока мы не выглянули в окно.

Там, на площадке перед корпусом первого отряда, творилось что-то невообразимое. Кто-то бегал с бутылками, кто-то кричал, блеск воды в воздухе — настоящая война.

— Обливаются! — Артём вскочил с кровати так резко, что чуть не снёс тумбочку.

Я выглянул. Точно. Наш и первый отряд устроили водную битву. Миша, тот самый «шпала», носился с пятилитровой бутылкой от кулера и поливал всех подряд. Девчонки визжали, пацаны смеялись, вожатые делали вид, что ничего не замечают.

Мы синхронно встали. Кинули телефоны под матрас. И уже полностью заряженные позитивной энергией, пошли на войну с первым отрядом.

Это было весело вдвойне: и то, что мы обливаемся водой в такую жару, и то, что можно наконец-то отомстить первому отряду. Победить их в этой водной войне.

Мы вылетели из отряда с бутылками, полностью наполненными водой. Наша цель — полностью облить первый отряд. И не только у нас двоих была такая цель. Девочки с нашего отряда тоже подтянулись: Лена несла маленький спрей, который больше подходил для поливки цветов, чем для войны, но она отчаянно прыскала им в первого попавшегося парня. Вика стояла чуть в стороне с бутылкой в руках и довольно улыбалась — она уже успела кого-то облить, и теперь с её волос на футболку стекали прозрачные капли.

А Серёга где-то нашёл пятилитровую бутыль и, как танк, попёр на врага. Поле боя он покидал уже мокрый до нитки и без бутылки — видимо, его одолели. Зрелище было незабываемым: Серёга, весь в воде, с гордым видом человека, который только что проиграл битву, но выиграл войну.

Миша из первого отряда тем временем взял ту самую бутылку от кулера и носился с ней по всей территории, поливая всех, кто попадался под руку. Я, честно говоря, сильно в этой войне не участвовал — пару раз брызнул, пару раз увернулся — но уже через пять минут был тоже полностью мокрым. Футболка прилипла к спине, волосы облепили лоб, вода затекла за шиворот и приятно холодила кожу.

— Я в отряд, — крикнул я Артёму. — Телефон надо взять, заснять этот цирк.

Он махнул рукой, продолжая поливать близнецов из четвёртого отряда, которые случайно затесались в нашу разборку.

Я забежал в комнату, нашарил под матрасом телефон, включил камеру и выскочил обратно. Но пока я бегал, всё как-то само собой утихло. Народ рассосался. Кто-то убежал в лес, кто-то — сушиться в отряд. Миша с пятилитровкой исчез в неизвестном направлении.

— Ну и где война? — вздохнул я, убирая телефон.

Артём пожал плечами. Мы постояли пару секунд, оглядывая опустевшую площадку, переглянулись и, не сговариваясь, побрели гулять по территории.

Полностью мокрые, мы выглядели точно не как джентльмены. Но нас это не смущало. Зато у нас было хорошее настроение.

Солнце уже поднялось высоко, асфальт нагрелся, и от него шёл лёгкий пар — остатки утренней влаги. Мы шли медленно, даже не пытаясь высохнуть. Вода в кроссовках приятно чавкала при каждом шаге.

Подходя ближе к административному корпусу, мы увидели Ваню.

Тот самый Ваня — внук директора, с которым мы в прошлой смене здорово сдружились и до сих пор нормально общались. Он стоял с огромной чёрной штангой и поливал цветы у крыльца. Важный, сосредоточенный, как будто занимается делом государственной важности.

— Ваня, берегись! — крикнул Артём, доставая бутылку, в которой ещё плескалось немного воды.

Ваня обернулся, но было поздно. Мы окатили его велюром воды — прямо с ног до головы. Он ахнул, выронил шланг и уставился на нас.

— Вы… вы чего? — выдавил он.

— За храбрость! — Артём поднял указательный палец вверх, как проповедник.

Ваня посмотрел на свою мокрую рубашку, на шланг, бьющийся на асфальте, на нас — и вдруг расхохотался.

— Ну вы даёте, — покачал головой он, вытирая лицо рукавом.

— Компания у нас такая, — усмехнулся я, доставая телефон, чтобы сделать фото на память.

И тут я понял: телефон не работает. Экран потух и никак не реагировал на касания.

— Ой, — выдохнул я.

Артём заглянул через плечо:

— Воду поймал?

— Ага.

Я сунул телефон в карман. Ладно, потом высохнет. Или не высохнет. В любом случае, сейчас уже ничего не сделаешь.

Мы пошли в отряд. Мокрые, с отключившимся телефоном и чувством глубокого удовлетворения от проделанной работы.

В комнате я положил телефон на подоконник, на солнце. Серёга, увидев это, только хмыкнул:

— Утопленника спасаешь?

— Ага.

— Бесполезное дело.

— Посмотрим.

Я почему-то был уверен, что заработает. Телефон у меня упрямый.

————————

Тихий час.

Мы с Артёмом, как по зову сердца, снова пошли на пирс.

Солнце стояло высоко, небо — чистое, без единого облачка. Вода в пруду блестела, переливалась, и от этого блеска невозможно было оторвать взгляд. Мы сели на самый край, свесили ноги, и я взял гитару.

Я играл то, что приходило в голову. Без слов, просто перебор. Аккорды сменяли друг друга, рождая лёгкую, почти невесомую мелодию. Артём молчал, смотрел на воду. Где-то на том берегу кричали птицы, рядом шуршал камыш.

Природа в этом райском уголке под названием «Золотой Лужок» — просто прекрасна.

Мы сидели на том самом месте, где вчера лежали и смотрели на звёзды. Вместо звёзд сейчас было голубое небо, по которому медленно плыли редкие облака. Летали птицы, журчала вода пруда, и был слышен гул проезжающих мимо фур и камазов — где-то там, за забором, за полями, за лесом, шла большая, настоящая жизнь.

А здесь, на пирсе, была только тишина. И гитара. И друг рядом.

————————

После тихого часа мы опять пошли сидеть в отряде.

Уже заходя в корпус, мы услышали странный звук. Что-то гудело, ровно и монотонно.

— Это кондиционер? — удивился Артём.

— Не может быть, — я завернул за угол. — У нас же всё лето без него парились…

Соня стояла посреди коридора с телефоном в руках и с победным видом смотрела на сплит-систему, которая, на удивление, работала.

— Я смогла! — объявила она. — Он подключается через приложение! Вы всё это время могли его включать!

— Да мы и не знали, — пожал плечами я.

— Ну теперь знаете.

Мы взяли подушки и одеяла и расстелились прямо в коридоре.

Прохладный воздух медленно заполнял пространство. Я лёг на спину, закрыл глаза и чувствовал, как отступает духота, как расслабляются плечи.

К нам присоединились наши девчонки. Лена пришла с электронной книгой, устроилась у стены, поправила очки и углубилась в чтение. Вика села рядом со мной, поджав ноги, и достала телефон.

— Будешь дом достраивать? — спросил я.

Она улыбнулась и открыла игру.

Я просто сидел рядом и смотрел. Она полностью руководила процессом: выбирала обои, вешала картины. Я только изредка вставлял «да» или «норм», когда она спрашивала. Мне ничего не надо было делать. Только быть здесь.

— Готово, — сказала она наконец и протянула мне телефон. — Нравится? Я посмотрел на экран.

— Нравится, — ответил я.

Она довольно кивнула.

— Я знала.

Алина и Таня сидели впритык к Артёму и Серёге. Таня что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками, Алина слушала, иногда вставляя короткие, но едкие комментарии. Серёга лежал на животе, уткнувшись в телефон, и периодически взрывался смехом — видимо, очередной ролик сработал без промаха.

Артём читал что-то с телефона — я мельком глянул на экран, но не разобрал, то ли книгу, то ли статью. Он листал страницы медленно, иногда останавливался и задумчиво смотрел в потолок.

Лена читала с электронной книжки. Я покосился на обложку — экран был маленький, но название я всё же разглядел: «Капитанская дочка». Классика. Я даже не удивился — Лена вообще была из тех, кто читает не то, что модно, а то, что хочется.

А мы с Викой сидели и молчали. Точнее, говорили, но о ерунде. О том, что скоро домой. О том, что кондиционер наконец-то заработал.

Обычные разговоры. Ничего особенного.

Постепенно к нашим посиделкам в коридоре присоединялись и другие люди из отряда.

Кто-то просто проходил мимо и зависал на пять минут. Кто-то приносил подушку и оставался до конца. Коридор превратился в одно большое лежбище — одеяла, пледы, разбросанные кроссовки, телефоны на зарядке, втиснутые в единственную розетку.

А потом к нам зашли наши друзья из первого отряда.

В наших реалиях слова «друзья» и «из первого отряда» — это что-то несовместимое. Мы с ними соревнуемся, дразним друг друга, иногда откровенно бесим. Но здесь, в прохладном коридоре, под работающий кондиционер, все границы как-то стёрлись.

К нам зашёл Миша.

Он постоял в дверях, оглядывая нашу «коммуну», и неуверенно спросил:

— А можно к вам?

— Валяй, — махнул рукой Серёга, не отрываясь от телефона.

Миша присоединился. Посидел минут двадцать, посмеялся над нашими приколами, даже сыграл пару раундов в «крокодила» — и ушёл. А через час вернулся. С чемоданом.

— Вы чего, — только и сказал Артём.

— Меня в своём отряде теперь предателем считают, — вздохнул Миша. — Из-за того что я с вами часто общаюсь. Вот такие вот пироги.

— Ну, располагайся, — я подвинулся, освобождая место на одеяле. — У нас скромно, но душевно.

Миша улыбнулся, поставил чемодан у стены и сел.

А я смотрел на Вику, которая в этот момент хохотала над чем-то, что показал ей Артём, и думал: вот такие вот пироги между отрядами, между людьми, между мной и ей.

Но как быстро начался день — так быстро он и закончился.

Уже вечерело. Все забрали пледы и подушки, разобрали телефоны с зарядки, кто-то побежал в комнату доглаживать рубашку, кто-то искал вторую кроссовку под кроватью. Крики, шум отряда, хлопанье дверей — всё как обычно. Сборы на вечерку.

В общем, как всегда.

Каждый приближающийся вечер мы проводили одинаково. И этот не стал исключением.

Мы просто просидели всю вечерку на лавочке. Сцена, свет, выступления отрядов — всё это проходило где-то на периферии, фоном. Я сидел и смотрел, как Вика впереди меня поправляет волосы, как свет от прожекторов скользит по её плечам, как она иногда оборачивается и что-то шепчет Лене.

А ещё я тыкал её в спину.

Просто так. Беспричинно. Указательным пальцем — аккуратно, но настойчиво. Она дёргалась, оборачивалась, стреляла глазами, но ничего не могла сделать — ей было неудобно тянуться назад, чтобы ткнуть в ответ. Я победил в этой войне. Полное превосходство.

— Хватит, — шипела она, но в голосе не было злости.

Я не хватил.

Вообще ничего особенного не происходило. До тех пор, пока из колонок не раздалось:

— А теперь — дискотека!

И вот тут… не знаю.

Я не мог там находиться. Не мог нормально танцевать, не мог делать вид, что мне весело. Я просто стоял у края танцпола, смотрел на мелькающие в свете стробоскопов фигуры и думал. Думал. Думал.

О чём? Да обо всём сразу. О том, что смена почти закончилась. О том, что я так и не разобрался в себе. О том, что Вика сегодня в белой футболке, и ей очень идёт белый.

И пока я стоял и бессмысленно пялился в одну точку, рядом возник Артём.

— Пошли отсюда, — сказал он без предисловий.

Я даже не спросил куда. Просто кивнул.

Мы уже развернулись, чтобы уйти, когда я оглянулся. Вика стояла одна, чуть в стороне от Лены, и смотрела куда-то в пустоту. В свете софитов её лицо казалось бледным, почти прозрачным, и в этом было что-то такое… беззащитное.

— Вик, — позвал я. — Пойдёшь с нами?

Она подняла голову. Пауза. Секунда. Две.

— Пойду, — сказала она тихо.

На удивление — не отказалась.

В этот раз мы решили взять не только её. С нами пошли Лена, Серёга и ещё одна девочка из нашего отряда — кажется, Катя, или Кира, я вечно путал их имена. Мы устроились в беседке у пруда, той самой, где прошлым вечером лежали и смотрели на звёзды.

С дискотеки отдалённо, приглушённо доносились песни. Басы ушли, остались только верхние частоты — они звенели где-то в ветвях деревьев, смешивались с шумом воды и стрекотом сверчков.

Мы танцевали. Точнее, Серёга танцевал. Он рвал всех — своими фирменными движениями, от которых одновременно хотелось смеяться и аплодировать. Он выделывал такое, что даже Лена, обычно сдержанная, улыбалась и качала головой.

— Да ну вас тут, — сказал Серёга минут через двадцать, запыхавшийся и красный. — Скучно с вами.

И ушёл на дискотеку.

Лена продержалась ещё немного. Она сидела на краю скамейки, болтала ногами и поглядывала на тропинку, ведущую к «Зелёнке».

— Скоро медляк, — сказала она наконец. — А меня, скорее всего, позовут.

— Длинноволосый? — уточнил Артём.

Она кивнула и как-то по-детски смущённо улыбнулась.

— Они смотрятся мило, — заметила Вика.

— Ага, — Лена встала, отряхнула шорты. — Ладно, я пойду. Всем пока.

— Удачи, — сказал я.

Она махнула рукой и ушла. Девочка из отряда — Катя? Кира? — увязалась за ней.

И остались мы трое.

Вика сидела в самом углу скамейки, забившись туда, как в нору. Она обхватила колени руками, уткнулась в них подбородком и смотрела на тёмную воду пруда. Её лицо в сумерках казалось вырезанным из фарфора — гладким, спокойным, чуть холодным.

Артём сидел рядом со мной, в наушниках, полностью уйдя в телефон. Что он там смотрел — не знаю. Может, читал. Может, листал мемы. Он был здесь, но одновременно где-то далеко. И это было нормально.

А я сидел и молчал.

В пруду отражались редкие огни — от корпусов, от фонаря у пирса. Вода была почти чёрной, только лунная дорожка дрожала на поверхности тонкой серебряной нитью. Где-то далеко, на дискотеке, заиграла медленная песня.

Я узнал её сразу.

Баста. «Выпускной».

Та самая, легендарная. «Медлячок, чтобы ты заплакала», как мы его называли в отряде. Каждый раз, когда она играла, кто-то обязательно вздыхал: «О, опять эта…» Но втайне все её ждали. Потому что это была не просто песня. Это был момент.

Я чувствовал, как мурашки пробегают по коже. Не от песни даже — от того, как тихо стало вокруг. Даже сверчки, кажется, притихли.

Артём поднял глаза от телефона, скользнул взглядом по Вике, потом по мне, и снова уткнулся в экран. Ничего не сказал. Но этот взгляд — короткий, почти незаметный — я прочитал без слов.

Я сидел. В голове — белый шум. Ни одной чёткой мысли, только гул, как в пустой комнате.

Песня играла уже больше минуты. Вступление тянулось бесконечно долго, и каждая секунда этой тишины давила на грудь.

И вдруг Вика резко встала.

Скамейка качнулась. Она распрямилась, отбросила волосы назад и посмотрела на меня сверху вниз — хотя какое там сверху, она же мелкая, просто я сидел.

— Я так не могу, — сказала она.

И протянула руку.

Я поднял глаза. Полное непонимание. Слова застряли где-то в горле.

— Что за альфа передо мной? — выдавил я, вставая.

И принял её приглашение.

Артём замер. Я краем глаза увидел его лицо — рот чуть приоткрыт, брови взлетели куда-то к волосам. Он смотрел на нас так, будто мы только что сделали что-то невозможное. Запрещённое.

— Не буду мешать, — сказал он тихо.

Поднялся, сунул телефон в карман, наушники смотал в кулак и медленно пошёл по тропинке в сторону отряда. Не обернулся.

А мы остались.

Её руки легли мне на шею. Мои — упали на талию.

И начался танец.

————————

Я не знаю, как можно описать этот момент моей жизни.

Слова — они слишком грубые, слишком неловкие. Ими невозможно передать то, что случилось там, в тёмной беседке, под старую песню, которую мы слышали тысячу раз.

Можно сказать: было темно. Горел один фонарь на другом конце пруда, и свет от него падал на воду длинной, дрожащей полосой. Можно сказать: пахло сыростью и мокрой травой, где-то рядом плеснула рыба. Можно сказать: её пальцы чуть касались моего затылка, и от этого прикосновения по спине бежали токи.

Но это всё не то.

Потому что главное было не в этом.

Главное было в том, что она стояла так близко. Ближе, чем когда-либо. Я чувствовал тепло её рук, лёгкий запах шампуня — тот самый, с утра, свежий, чуть сладковатый. Я слышал её дыхание. Ровное. Спокойное. И от этого спокойствия у меня внутри всё переворачивалось.

Мы двигались медленно. Почти не двигались — покачивались в такт музыке, которая лилась откуда-то издалека, словно из другого мира. Её голова чуть склонилась, волосы касались моей щеки. Я боялся дышать.

Честно? Я даже в голове не держал, что когда-нибудь буду танцевать с Викой.

Я думал об этом. Конечно, думал. В три часа ночи, лёжа на пирсе и глядя в звёздное небо. Или утром, когда она заходила в столовую, сонная, с неубранными волосами. Или когда мы играли в её телефоне, и она улыбалась, выбирая обои

Я думал. Но не надеялся.

Потому что надежда — это слишком громко. Слишком больно. Я просто позволял этим мыслям приходить и уходить, как волны на пруду. Не задерживал. Не цеплялся.

Надо меньше думать, — пронеслось в голове.

Но мысль не улетела.

Она застряла где-то между ушами и билась там, глупая, бестолковая, бессильная. Потому что как можно меньше думать, когда ты танцуешь с ней? Когда её руки у тебя на шее, и ты чувствуешь, как бьётся пульс у неё на запястье? Когда она смотрит куда-то в сторону, но ты знаешь — она здесь, с тобой, в этом танце, в этой минуте?

Я смотрел на её лицо. Оно было спокойным, почти отрешённым. Ни улыбки, ни напряжения. Просто — Вика. Такая, какая есть.

И я подумал: она прекрасна.

Не той яркой, кричащей красотой, от которой захватывает дух и хочется писать стихи. А другой — тихой, глубокой, как этот пруд ночью. В ней не было ничего показного. Она не пыталась нравиться, не играла, не строила из себя кого-то. Она просто была. И этого было достаточно.

Более чем достаточно.

Песня текла медленно, как смола. Куплет, припев, снова куплет. Я перестал считать секунды. Время исчезло. Остались только мы — две фигуры в тёмной беседке, почти неподвижные, почти слившиеся с ночью.

Её пальцы чуть сжались на моём затылке. Случайно? Нарочно? Я не знал. Я боялся дышать, чтобы не спугнуть этот момент.

Внутри всё дрожало. Не от холода — ночь была тёплой. От чего-то другого, чему я не мог подобрать названия. Счастье? Страх? И то, и другое сразу.

Я никогда не умел быть в моменте.

Я всегда анализировал. Прокручивал в голове варианты, просчитывал последствия, готовился к худшему. Это было моей суперспособностью — и моим проклятием. Я мог испортить любой хороший момент, просто начав о нём думать.

Но сейчас — не получалось.

Потому что Вика была рядом. Её дыхание касалось моей шеи. Её ладонь лежала на моём плече, и через тонкую ткань футболки я чувствовал тепло её пальцев. Я не мог думать. Я мог только чувствовать.

И это было…

Это было как в первый раз взять в руки гитару и понять, что ты не отпустишь её уже никогда.

Странное сравнение. Дурацкое. Но честное.

Потому что Вика — она как музыка. Её нельзя объяснить словами. Её можно только слушать. И чувствовать.

Песня подходила к концу. Я слышал это по тому, как изменилась мелодия — она стала тише, прозрачнее, будто таяла в воздухе. Скоро всё закончится.

Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Ни этот танец. Ни эта смена. Ни этот вечер, когда она протянула мне руку и сказала: «Я так не могу».

Я хотел, чтобы это длилось вечно.

Но песня всё-таки допела последние аккорды. И наступила тишина.

Мы замерли.

Её руки медленно соскользнули с моей шеи. Мои — с её талии. Мы стояли друг напротив друга, и между нами было сантиметров двадцать, но они казались километрами.

Вика подняла глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

Она развернулась и пошла по тропинке в сторону отряда. Её фигура быстро растворилась в темноте, только белая футболка ещё какое-то время мелькала между деревьями.

А я остался стоять в беседке.

Один.

С бьющимся сердцем, сбившимся дыханием и тысячей мыслей, которые наконец-то прорвали плотину и хлынули в голову.

Что это было?

Зачем она это сделала?

Она просто хотела танцевать? Или…

Нет. Не думай. Не надо.

Но как не думать?

Я сел на скамейку. Положил руки на колени. Посмотрел на пруд, на лунную дорожку, на тёмные силуэты деревьев на том берегу.

Внутри всё болело. Сладко, тягуче, как будто вместо крови теперь текла патока.

Она сама протянула руку.

Она выбрала меня.

Хотя бы на одну песню.

Хотя бы на три минуты.

Я закрыл глаза. В ушах всё ещё играла мелодия.

И я понял: этот вечер я запомню навсегда.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я ещё постоял минут пять в беседке. Один.

Вокруг было тихо — так тихо, что я слышал, как где-то далеко, у самого горизонта, шуршит камыш. Вода в пруду стояла неподвижно, чёрная, густая, как растопленная смола, и только редкая рябь от ночного ветерка пробегала по ней, разбивая лунную дорожку на тысячи мелких осколков.

В голове было пусто. Нет, не пусто — там всё ещё звучала та самая мелодия. И её голос: «Спасибо». И ощущение её рук на моей шее, которое никак не хотело уходить.

Я потёр лицо ладонями, глубоко вздохнул и наконец заставил себя двинуться с места.

Ноги несли меня к отряду почти на автомате. Тропинка, знакомая до последней кочки, до каждого выступающего корня. Кусты, за которыми мы прятались от Сан Саныча. Поворот, где Вика вчера поправила волосы. Всё то же самое. И уже совсем другое.

В отряде горел дежурный свет — тусклый, жёлтый, разлитый по коридору тонкой плёнкой. Из комнат доносился приглушённый говор, чей-то смех, шорох одеял. Обычная предсонная жизнь.

Я зашёл в нашу комнату и сразу наткнулся на взгляд Артёма.

Он сидел на своей половине нашей мега-койки — мы так и не раздвинули кровати после того утра, просто привыкли спать на этом огромном ложе, как два медведя в берлоге. Телефон валялся рядом, экран погас, а сам Артём смотрел прямо на меня.

Не осуждающе. Нет.

Прожигающе.

Как будто видел меня насквозь. Как будто знал что-то, чего не знал я сам.

Я замер в дверях. Секунда. Две. Он ничего не сказал. Просто перевёл взгляд на потолок и уставился в одну точку, будто там, на побелке, было написано что-то невероятно важное.

Серёга тоже смотрел.

Он лежал на своей кровати, закинув руки за голову, и в его взгляде читалось что-то среднее между любопытством и насмешкой. Губы чуть скривлены, бровь приподнята. Он тоже молчал.

Но это молчание было тяжелее любых слов.

«Он что-то рассказал Серёге, — прострелило голову. — О боже, он рассказал»

Я не знал наверняка. Может, Артём и правда ничего не говорил. Может, Серёга просто так смотрел — он вообще любил пялиться на людей, особенно когда те заходили в комнату с потерянным видом. Но внутри уже закипало. Злость. Глухая, иррациональная, от которой нет спасения.

На что я злюсь? На Артёма?

Он же ничего не сделал. Он поступил правильно. Ушёл. Не мешал. Промолчал. Не задал ни одного вопроса, хотя мог — и имел право, потому что друг, потому что мы всё это время были вместе, потому что он видел, как я смотрел на Вику, и наверняка догадывался раньше меня самого.

Я ждал другого.

Я ждал всплеска. Вопросов. Таких, на которые и сам не знал ответов, но хотел бы их услышать, чтобы хоть как-то разобраться в этом чёртовом водовороте, в который меня затянуло.

А он молчал.

И это молчание било сильнее любых слов.

Я лёг на свою половину кровати, уставился в потолок и начал перематывать назад. Всю смену. Все дни.

Артём был рядом с самого начала. С первой минуты, когда мы зашли в эту комнату, и он, дурачась, прикусил губу и сказал: «Оу, мы спим рядом, бой». С первого похода на пирс. С первого раза, когда мы лежали на досках и молчали, слушая ночь. С того момента, как он настоял на том, чтобы я написал Стёше.

«Напиши. Чего ты боишься?»

Я тогда не понял, зачем он это говорит. Думал, просто подкалывает. А теперь сидел и перебирал в памяти каждое его слово, каждый взгляд, каждую паузу.

Он делал это по-хорошему? Или чтобы потом посмеяться?

Мысль была мерзкой, липкой, как те пятна на полу в комнате, когда Серёга разлил компот и никто не убрал. Она прилипала к сознанию и не хотела отпускать.

Может, он специально сдружился со мной? Может, ему просто нужен был клоун, чтобы было весело? Может, он собирал мои секреты, как коллекцию, чтобы потом раздать их по отряду?

Я вспомнил все наши разговоры на пирсе. Всё, чем мы делились. Всё, о чём молчали вместе.

Но он же тоже говорил. Тоже рассказывал о себе. О семье. О том, как родители заставляли его играть на аккордеоне. О том, что хочет стать барабанщиком. Доверял.

Доверчивость к Артёму снова ударила в голову, как волна — тёплая, одуряющая, сбивающая с ног.

«Что со мной?» — пролетело в мыслях.

Неужели я просто хотел обвинить Артёма? Найти виноватого, потому что сам не мог разобраться в себе? Потому что боялся того, что случилось в беседке? Потому что Вика протянула мне руку, а я до сих пор не понимал, что это значит?

Он сделал всё правильно. Как и должен поступать друг.

Но как же это бесило.

Я покосился на его кровать. Артём лежал на спине, смотрел в телефон, и на его лице не читалось ровным счётом ничего. Обычное выражение. Спокойное. Дружелюбное даже.

А Серёга уже через пять минут забыл про меня и уткнулся в рилсы, периодически фыркая.

В комнату заглянул Андрей, спросил что-то у Кирилла про зарядку. Демьян листал книгу, близнецы о чём-то тихо переговаривались. Всё как обычно.

Кроме меня.

Надо чистить зубы.

Я встал, нашарил щётку и пасту. Повернулся к Артёму, готовый сказать привычное: «Погнали».

Но он уже поднялся. И пошёл к двери.

Один.

— Артём, — позвал я.

— А? — обернулся.

— Ты… куда?

— Зубы чистить.

— А…

Он пожал плечами и вышел.

Я остался стоять посреди комнаты с щёткой в руке.

Мы всегда ходили вместе. Каждый вечер. Ни одного дня не было, чтобы мы не пошли вдвоём.

Я вышел в коридор. Артём уже завернул за угол, к выходу. А из большой комнаты девчонок как раз выходили Лена, Алина и Таня. Они что-то обсуждали, смеялись, и Таня махала телефоном, показывая какой-то мем.

А следом за ними вышла Вика.

Она была в той же белой футболке, что и на вечерке, только волосы уже распустила, и они падали на плечи мягкими, чуть вьющимися прядями. На её лице — еле заметная улыбка. Такая, которую замечаешь только если специально присматриваться. И глаза.

Тёмно-зелёные. Почти карие от бликов ламп в коридоре. Они блестели — то ли от света, то ли от чего-то другого, чему я боялся давать название.

— Макс, — кивнула она.

— Вик, — ответил я.

И сам не знаю, откуда взялись слова:

— Пошли прогуляемся?

Я бросил щётку с пастой на полку за дверью нашей комнаты. Даже не глядя, попадёт или нет. Просто отпустил руку.

Вика молча кивнула.

Мы вышли из корпуса через заднюю дверь — ту самую, которая вела к лесу, мимо которой мы убегали на родник. За спиной остался свет, голоса, привычная вечерняя суета. Впереди — темнота и тишина.

Шли молча.

Не потому, что не о чем было говорить. А потому что слова сейчас были лишними. Мы делили это молчание на двоих — как одеяло в холодную ночь. Иногда перебрасывались парой фраз, но выглядело это так нелепо, так натужно, что мы оба чувствовали: лучше просто идти. Ощущать друг друга рядом. Слышать дыхание. Ловить краем глаза движение.

Мы прошли главную дорогу лагеря.

Сначала наш отряд — тёмный, притихший, только в окнах дежурный свет. Потом первый — там ещё горели лампы, слышались голоса, кто-то смеялся. Третий — тишина, только в вожатской горел свет, и я невольно вспомнил тот вечер, когда мы с Артёмом зашли туда и наткнулись на дымовую завесу.

Административный корпус. Там уже было темно — директор и завуч давно разошлись по домам.

Развилка с солнышком на асфальте. В темноте рисунок был почти не виден, но я знал, что он там. Мы столько раз здесь проходили.

Четвёртый отряд. Пятый.

И наконец — спортивная площадка. Та самая «клетка», где мы играли в волейбол, где Сан Саныч гонял нас по утрам, заставляя бегать круги.

Там нас и остановила воспитательница пятого отряда.

Она стояла у входа на площадку, скрестив руки на груди, и явно кого-то ждала. Увидев нас, ухмыльнулась — широко, почти по-дружески.

— Чо, в лес хотели вдвоём? — спросила она, и в голосе звенела насмешка. — Вышли и чо? Чо вы там делать будете?

Вика слегка покраснела. Я почувствовал, как щёки начинают гореть.

Мы развернулись и пошли обратно.

Снова мимо пятого. Мимо четвёртого. Мимо административного. Мимо третьего.

По дороге туда-сюда двигались дети — группками, поодиночке, с вожатыми. Кто-то спешил в корпус, кто-то, наоборот, только вышел подышать перед сном. Вожатые перекликались, фонарики мелькали в темноте, из окон лился тёплый свет.

А мы с Викой шли против течения. Две белые вороны, которые летели против ветра, против стаи чёрных, сытых, устроившихся на ночлег птиц.

Красивые ели давили на нас своей высотой. Они стояли вдоль дороги, как стражи, как молчаливые великаны, и смотрели сверху вниз. Разговоры детей. Свет в окнах. Гул административного корпуса, где ещё работали какие-то лампы.

Всё это давило.

А потом я увидел их.

Наш лагерный врач — тот самый, что на медосмотре в первый день шутил про ножницы. Он стоял у крыльца четвёртого отряда и о чём-то разговаривал с вожатым. С тем самым весёлым пацаном, с которым мы иногда пересекались на волейболе.

Я успел сдружиться с ними, несмотря на разницу в возрасте. Врач часто приходил к нам в отряд по вечерам, садился на край кровати и рассказывал истории. Про то, как лечил людей на войне. Про то, как однажды вытащил парня с того света, а тот через месяц пришёл к нему с благодарностью и банкой солёных огурцов. Про то, что жизнь — штука хрупкая, и надо успевать жить, пока есть возможность.

Вожатый четвёртого отряда был проще. Обычный пацан, чуть старше нас, но весёлый, без понтов. Мы иногда играли с ним в «крокодила» на вечерках, и он всегда смеялся громче всех.

Я увидел улыбку врача ещё за километр — она светилась в темноте, как маяк. Рядом улыбался и вожатый.

Вика пошла чуть быстрее — то ли застеснялась, то ли просто хотела побыстрее пройти мимо. А я, наоборот, замедлился.

— Здорово, мужики, — сказал я, протягивая руку врачу.

Он пожал её крепко, по-мужски. Ладонь у него была тёплая, мозолистая, с той особенной силой, которая бывает у людей, привыкших держать в руках не только ручку

— Макс, — кивнул он. — Гуляете?

— Ага.

— Молодец, — он перевёл взгляд на Вику, которая уже отошла на несколько шагов, и добавил тише: — Такая девочка хорошая.

Я не нашёлся, что ответить.

Вожатый четвёртого тоже протянул руку, пожал, хлопнул по плечу.

— Бывай.

— Ага.

Я пошёл догонять Вику.

«Такая хорошая», — стучало в голове в такт шагам.

Но не моя. И не я заслуживаю её красоты. Не я. А кто-то другой. Тот, кто не будет теряться в собственных мыслях, не будет бояться сделать шаг, не будет стоять столбом, когда она сама протягивает руку.

Может, я поступаю неправильно?

Позвал её гулять. Куда? Зачем? Чтобы что? Чтобы она снова почувствовала себя неловко? Чтобы я снова замолчал и уставился в землю?

Может, я делаю что-то не так?

Но мне не скажут. И это к лучшему.

Мы уже дошли до отряда.

Я ткнул Вику в плечо — легонько, по-дружески, как всегда.

— Спокойной ночи, Мелкая.

Она улыбнулась той самой еле заметной улыбкой.

— Спокойной ночи.

И мы разошлись по тёмному, уже отдыхающему корпусу.

————————

Я не спал всю ночь.

Просто лежал на спине и смотрел в потолок. Руки за голову, ноги вытянуты, глаза открыты. В комнате было тихо — только чьё-то ровное дыхание, изредка всхрапывал Серёга, где-то скрипнула кровать.

В голове крутились картинки. Обрывки. Кадры.

Вика в беседке. Её рука, протянутая мне. Тёплая ладонь врача. Ухмылка воспитательницы пятого отряда. Взгляд Артёма.

Я не мог разобраться в этом хаосе. Всё смешалось — вечер, танец, слова, молчание, злость, благодарность, надежда, страх. Огромный ком, который давил изнутри и не давал дышать.

Больше всего напрягало то, что я сплю не один.

Впервые за всю смену захотелось побыть одному. По-настоящему. Не в комнате, где восемь человек, не на пирсе, куда в любой момент мог ворваться Серёга, а в пустом пространстве. Где только я и стены, которые что-то шепчут в ответ на мои мысли.

Я представил, что сижу на подоконнике у себя дома. Четвёртый этаж. Маленький городок, который давно спит. Улочки пустые, фонари горят тускло, и только одна машина едет куда-то вдаль, одинокая, как я сейчас. Я смотрю на неё, провожаю взглядом, а потом возвращаюсь на кровать и засыпаю. Забываю про всё. Про Вику. Про Артёма. Про эти дурацкие мысли, которые грызут изнутри.

Но здесь я так не могу.

Точнее, могу. Но меня не поймут.

По лагерю ходит Сан Саныч — он обязательно заметит, если я выйду. А через час-другой кто-нибудь точно придёт играть в карты. Андрей с Кириллом любят резаться в «дурака» до двух ночи. А я даже не замечу, потому что буду спать.

Со мной такое бывало не раз.

Я закрыл глаза.

И, кажется, впервые за долгое время уснул на спине.

————————

Утро было самым обычным.

Солнце светило в окна, из колонок на «Зелёнке» орала бодрая музыка, Сан Саныч бегал по корпусам и поднимал всех на зарядку. Обычное утро обычного лагерного дня.

Я встал, потянулся, посмотрел на Артёма.

— Чистить зубы?

Он кивнул.

Мы пошли вместе. Как всегда.

Я надеялся, что он хоть слово скажет про Вику. Хоть полслова. Хоть взглядом намекнёт. Но он молчал. Всю дорогу молчал. Просто шёл рядом, иногда поглядывал по сторонам и молчал.

Он хороший друг, — подумал я.

И эта мысль согревала.

Единственное, что было между нами — грусть. Она висела в воздухе, как предрассветный туман над прудом. Последние дни.

В отряде уже начали раздвигать кровати. Андрей и Кирилл вернули свои на прежние места. Близнецы тоже. Мы с Артёмом посмотрели на наше мега-ложе, вздохнули и, не сговариваясь, принялись раздвигать.

Комната снова стала такой, как в первый день. Только вещей прибавилось, да и нас самих стало чуть больше — внутри.

Вожатые объявили уборку.

Когда мы вернулись с умывальников, девочки уже вовсю мыли корпус. Лена с тряпкой в руках гонялась за Алиной, которая пыталась отобрать у неё ведро. Вика стояла на подоконнике и протирала стекло — я видел только её спину и распущенные волосы, которые чуть колыхались от сквозняка.

А мы помогали перетаскивать лавочки.

Их нужно было вернуть на «Солнышко» — туда, где они стояли в начале смены, во время открытия. Мы таскали их вместе с пацанами из первого отряда, и в этот момент даже не хотелось ссориться. Просто молча делали дело, изредка перекидываясь короткими фразами.

Корпуса сияли. Девочки постарались на славу — стёкла блестели, полы были вымыты до скрипа, даже перила на крыльце, кажется, натёрли чем-то особенным. Они сияли так, как не сияли никогда.

Красиво, — подумал я. — И грустно.

Весь день мы не сидели на месте. Точнее, сидели, но мало. В основном — бегали, помогали, что-то переставляли, носили, складывали.

Пару раз забегали в отряд, падали под кондиционер, лежали молча, грустя от того, что смена заканчивается. Артём рядом, Вика где-то в коридоре, Лена читает свою «Капитанскую дочку», Серёга орёт над рилсами. Всё как обычно. И уже не как обычно.

Потом побежали на «Зелёнку».

Бычкова стояла посреди сцены с огромными мешками шаров. Красные, синие, жёлтые — они лежали кучами, и нужно было надуть их к закрытию. Мы помогали. Кто-то надувал ртом, кто-то — насосом, кто-то просто лопал шары, потому что не умел завязывать.

Там же, на «Зелёнке», мы учили песню для закрытия.

Под гитару. Я играл, отряд пел. Слова вылетали из головы, но мелодия въелась намертво. Ещё директор сказала, что я должен сыграть партию в самом начале закрытия. Зачем — не знаю. Но сказала — значит, надо.

Мы много говорили про последнюю дискотеку. Про аукцион. Про то, что завтра всё закончится. Весь день обсуждали, что надеть, как выглядеть, чтобы запомниться.

Но я уже знал.

Когда начнётся последняя дискотека, мы пойдём на пирс. Сядем на самый край. Будем сидеть молча и стрелять взглядами по воде. Смотреть на отражение луны, слушать тишину и чувствовать, как внутри что-то заканчивается.

Начинается что-то новое, непонятное, пугающее.

Но это потом.

А пока — последний день. Последняя ночь. Последний рассвет в «Золотом Лужке».

По крайней мере, я так думал.

Но уже очень быстро наступил вечер. Тот самый вечер, который я так не хотел.

Я не хотел, чтобы день пролетал. Я цеплялся за каждую минуту, за каждый луч солнца, за каждый взгляд, за каждую случайную улыбку. Но время — оно как вода в пруду: течёт себе и течёт, не спрашивая, готов ты или нет. И вот уже солнце клонится к закату, вот уже лагерь начинает гудеть предвечерней суетой, вот уже кто-то кричит: «Через час вечерка!»

Я знал, что буду делать на последней дискотеке.

Которая, если честно, была уже не «последней» — она была прямо сейчас. После вечерки. Через час. Совсем скоро.

Я знал. И я сделаю.

Я хочу позвать Вику танцевать медляк.

Сам. Не она меня — а я её. Впервые в жизни я хочу подойти к человеку и протянуть руку. Не потому что кто-то подтолкнул, не потому что Артём сказал «давай», не потому что подруга Стёши прибежала и закричала «ты должен». А потому что сам. Потому что внутри — там, глубоко, где обычно сидит страх и шепчет «не надо, дурак, отойди, не позорься» — вдруг включилось что-то другое. Решимость. Или отчаяние. Или просто понимание, что это последний шанс.

Я вспомнил Стёшу. Тогда, на первой дискотеке, меня подбадривал Артём. Он сидел рядом, смотрел, как я мнусь, и говорил: «Иди, чего ты боишься?» А потом прибежала та девчонка и почти силой заставила.

Сейчас всё иначе.

Артём… Артём в принципе был всегда со мной. Каждый час. Каждую минуту. Каждую секунду этой смены. Мы не были приклеены друг к другу, но если оглянуться назад — он всегда оказывался рядом. На пирсе, когда я молчал и смотрел в воду. На дискотеке, когда мы вдвоём уходили от всех. В очереди в столовой. На зарядке, когда Сан Саныч орал «быстрее, быстрее». Он был где-то там, в поле зрения, и от этого было спокойно.

Я до этой смены практически ничего о нём не знал. Знал, что он существует. Знал, что он нормальный — не такой активный, как Серёга, не такой странный, как некоторые. Просто человек, который может держать себя в руках. А оказалось — друг. Настоящий. Тот, с кем можно молчать, и это не будет неловко. Тот, кто не лезет в душу, но если надо — выслушает. Тот, кто уйдёт, когда ты танцуешь с Викой, и не задаст ни одного вопроса.

По главному закону подлости, если ты хорошо с кем-то общаешься — вы точно поругаетесь.

Я даже думать об этом боялся. Отгонял эту мысль, как назойливую муху. Не сейчас. Только не сейчас. Я просто хотел ценить. Ценить нового друга, который появился в этой смене. И новых подруг. Особенно Вику. Особенно Лену.

Без них я не знаю, что бы делал в этом лагере.

Без Лены, которая всегда находила нужные слова. Без её спокойствия, без её книжек, без её тихой улыбки, когда мы дурачились в коридоре. И без Вики. Без Вики вообще ничего бы не было. Ни этого вечера. Ни этого решения. Ни этих мыслей, которые сейчас гудят в голове, как трансформаторная будка.

Все начали бегать.

Сборы на вечерку — это всегда хаос. Кто-то ищет вторую кеду, кто-то орёт, что у него села зарядка, кто-то уже нагладил рубашку и теперь ходит гоголем, боясь сесть и помять. Девочки носятся по коридору с плойками и лаком для волос, пахнет духами и почему-то вафлями.

Я одел свою рубашку с гусями.

Ту самую, белую, с летящими птицами, которую надевал почти на каждую дискотеку. С которой все смеялись. А Вика вообще говорила:

— Ты эту рубашку взял, чтобы Стёшу соблазнять?

Я тогда отшучивался. А сейчас подумал: нет, Вика. Не для Стёши.

Для тебя. Только ты об этом не знаешь.

И хорошо, что не знаешь. Я и сам не знаю, как бы она отнеслась к тому, что весь мой день состоит из мыслей о ней. Что я просыпаюсь и первое, о чём думаю — увижу ли её в столовой. Что засыпаю и последнее, что вижу перед глазами — её улыбку, её зелёные глаза, её смешные попытки ткнуть меня в спину, когда я сидел впереди на вечерке.

Она не знает. И, наверное, не должна.

Мы пошли на вечерку.

Самую обычную вечерку. Выступления отрядов, крики, аплодисменты, Бычкова с микрофоном, директор в первом ряду. Всё как всегда. Весь этот день был вроде обычный, а в голове у меня — самый насыщенный в жизни. Настолько, что он один такой из всего месяца. Из всех смен. Из всего лета.

Мы сидели на лавочках и пытались не уснуть. Я смотрел на сцену, но ничего не видел. Перед глазами стояло другое. Завтрашний день. Закрытие. Отъезд. И Вика, которая сядет в машину и уедет в свою жизнь, а я — в свою.

— А теперь — дискотека! Самая большая дискотека этой смены!

Все побежали.

Музыка грохнула так, что заложило уши. Свет замигал, кто-то уже рванул в центр танцпола, Серёга понёсся с криками «Йоу!», размахивая руками.

Я сразу подошёл к Артёму.

— Ну что, на пирс?

Он посмотрел на меня. В его взгляде было что-то странное — виноватое, но при этом тёплое. Дружеское.

— Макс, прости, — сказал он. — Но у меня тут тоже… планы. На одну гёрл появились.

Я замер. Переварил.

— Чего? — выдохнул я. — У тебя же есть девушка. Вроде.

Он замялся. Потёр шею, отвёл глаза.

— Есть, но…

— Нооо? — я нетерпеливо дёрнул плечом. — Но что но?

Артём застыл. Секунду смотрел в пол, потом поднял глаза.

— Мы с ней практически не общаемся. И ты понимаешь, к чему это всё ведёт.

Я посмотрел в сторону. На танцпол, где мелькали фигуры, где хохотали девчонки из первого отряда. Потом перевёл взгляд на Артёма.

— И ты хочешь упустить самое главное в расставаниях?

Он поднял брови.

— И что там такого главного?

Я улыбнулся. Шутя, но по-дружески. Тепло.

— Ну как что? Стоять на коленях, плакать над её фото. Классика.

Он фыркнул. Я толкнул его в плечо.

— Я на пирс, — сказал я, уже отворачиваясь.

— Один что ли? — крикнул он вдогонку.

Я ничего не ответил.

Но в мыслях пролетело: «Ну, может быть, и один».

Это было сказано без особой радости. Скорее — смирение. Готовность. Если Вика не захочет, если у неё свои планы, если она останется с Леной или с тем длинноволосым, или просто захочет танцевать — я пойду один. Сяду на пирс, свешу ноги, буду смотреть на луну и вспоминать эту смену. Все её дни. Все ночи. Все разговоры.

Но сначала я решил попробовать.

У отряда я увидел Вику. Она стояла чуть в стороне, обнимала себя руками, смотрела куда-то в темноту. В свете фонаря её волосы отливали медью, а белая футболка светилась, делая её похожей на что-то неземное.

Я подошёл. Остановился. Выдохнул.

— Вик, пойдёшь со мной? На пирс?

Она повернула голову. Её глаза — тёмно-зелёные, почти чёрные в этом свете — смотрели спокойно. Без удивления. Без вопросов.

— Пойду, — сказала она.

И мы пошли.

Пирс встретил нас тишиной.

Вода была неподвижной, чёрной, как зеркало, упавшее лицом вверх. Луна висела низко, почти касаясь горизонта, и дорожка от неё тянулась через весь пруд — серебряная, дрожащая, живая.

Мы сели на самый край. Свесили ноги. Молчали.

Я всегда делал на этом акцент в своих мыслях. Мне всегда было интересно: почему, когда ты друг девушке, тебе не страшно говорить с ней? Ты можешь спросить что угодно, обсудить любую ерунду, ржать над глупыми мемами и не бояться, что тебя неправильно поймут. А когда она тебе нравится — ты ведёшь себя по-другому. Ты молчишь. Ты наслаждаешься ей. Ты боишься разрушить момент лишним словом.

Со мной так и случилось.

Я сидел и молчал. Смотрел на воду, краем глаза видел её силуэт, чувствовал тепло, исходящее от её плеча. И внутри было так хорошо, так спокойно, так правильно, что хотелось, чтобы это длилось вечность.

Но вечность длилась недолго.

На другом берегу показалась машина. Она подъехала прямо к воде, фары осветили кусты, и из неё вылезли люди. Несколько человек. Они громко орали, сигналили, размахивали руками. Издалека было непонятно, что они там делают, но выглядело это так, будто они все пьяные. В стельку.

— Ого, — тихо сказала Вика.

Я только хмыкнул.

И тут на пляж пришёл Серёга.

Он выскочил из темноты с телефоном в руке, видимо, искал место, где ловит связь, чтобы кому-то позвонить. Увидел людей на том берегу — и замер.

А потом началось.

Серёга и эти люди — они как будто были созданы друг для друга. Как две капли воды. Они начали что-то орать через пруд, перекрикиваясь, размахивая руками. Серёга что-то им кричал, они — ему. Потом до нас донеслось:

— У нас пиво есть!

А Серёга в ответ, не будь дурак:

— А я уже разливаюсь! Ща приплыву!

Я посмотрел на Вику. Она улыбалась — той самой еле заметной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Может, в беседку? — предложил я. — А то тут как-то… не как-то.

Она кивнула.

Мы встали и пошли к беседке. Той самой, где вчера танцевали. Где ещё пахло сыростью и мятой, где скамейки хранили тепло прошедшего дня.

Сели. И заговорили.

О чём? Да обо всём. О лагере. О странных людях. О том, что Серёга — это отдельный вид искусства. О том, что Лена, кажется, влюбилась в того длинноволосого, и это так мило, что аж зубы сводит. О том, что Артём — хороший, хотя и странный.

Говорили и говорили. Я смотрел на неё, слушал её голос и думал: как же хорошо.

А потом заиграла музыка.

С дискотеки, издалека, приглушённая расстоянием и деревьями, донеслась мелодия. Я узнал её сразу. Та самая. Баста. «Выпускной». «Медлячок, чтобы ты заплакала».

Вика что-то оживлённо рассказывала, но когда заиграли первые ноты — она прикусила губу.

И тут я встал.

Она подняла глаза. В них было непонимание. Зелёные, тёплые, с крапинками, которые я мог разглядеть даже в темноте. Она смотрела на меня и ждала.

Я протянул руку.

И чуть ли не заикаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, выдавил:

— Станцуем, подруга?

Она улыбнулась. Взяла мою руку. Встала.

И вот мы уже танцевали.

Её руки — на моей шее. Мои — на её талии. Тепло. Запах духов — лёгкий, свежий, тот самый, который я запомнил ещё вчера. Её волосы касались моей щеки. Её дыхание — ровное, спокойное — где-то совсем рядом.

Вот она. Вика.

Тот самый ангел, который по какой-то невероятной, немыслимой ошибке танцует сейчас со мной.

Я его не заслуживаю.

Эта мысль пришла и ушла. Не задержалась. Потому что сейчас было не до мыслей. Было только чувство.

Вика — совсем другой мир. Не такой, как мой. Не такой, как у Артёма или Серёги. У неё своя Вселенная — со своими законами, своей гравитацией, своими звёздами. И мне очень хочется понять этот мир. Вглядеться в него. Узнать, как он устроен.

Но и не хочется туда лезть.

Потому что можно разрушить. Можно спугнуть. Можно сломать ту тонкую, натянутую как струна нить нашей дружбы, которая сейчас запутывает нас, пока мы медленно покачиваемся в такт музыке.

Мы танцевали. Молча. Просто двигались, чувствуя друг друга.

Песня текла медленно, как смола. Куплет, припев, снова куплет. Я перестал считать время. Оно исчезло.

А в голове крутилось только одно:

А что дальше?

Дальше — закрытие смены. Дальше — дом. Дальше — конец лета. И мы с Викой так и останемся друзьями.

Наверное.

Скорее всего.

Но знаешь что? Я рад. Я правда рад, что у меня есть такая подруга. Что я встретил её в этом лагере. Что мы сидели на пирсе, играли в дурацкие игры на телефоне, смеялись над Серёгой, молчали под звёздами и танцевали под эту песню.

Она светится. Она такая — Вика. И пусть даже косвенно, даже издалека, но она насыщает мои мрачные дни. Делает их ярче. Теплее. Настоящее.

Я хочу сказать ей спасибо.

За эту смену. За этот вечер. За этот танец.

И даже если бы она была не Вика, а, например, Настя или Катя, или кто-то ещё — я всё равно хочу сказать спасибо. Потому что она сделала эту смену. Она, Лена, Артём — все они.

Я не хочу, чтобы эта смена кончалась.

Песня затихла. Мы остановились. Её руки медленно соскользнули с моей шеи. Мои — с её талии. Мы стояли друг напротив друга, и между нами было сантиметров двадцать, но они казались километрами.

Вика подняла глаза.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Я кивнул. Не нашёлся, что ответить.

Она улыбнулась и пошла по тропинке в сторону отряда. Её фигура быстро растворилась в темноте, только белая футболка ещё какое-то время мелькала между деревьями.

А я остался стоять в беседке. Один.

С бьющимся сердцем, сбившимся дыханием и чувством, что только что случилось что-то очень важное. Что-то, что останется со мной навсегда.

————————

КОНЕЦ ИСТОРИИ