Писатель Рахметов

Честно говоря, коньяк был посредственный, но Рахметов всё равно его выпил. Ему нравилась идея уничтожения чего-то дагестанского с помощью собственного рта. Была в этом какая-то извращённая издёвка в обе стороны, но настолько тонкая, что ухватиться и вытащить её на свет рационального осмысления не получалось. Но к тому времени, когда он добивал первую чекушку и с хрустом сворачивал пробку у второй - эта издёвка вылезала на его лицо полуусмешкой, кружила голову, учащала дыхание.

Дверь на балкон притянулась к раме, будто от сквозняка, занавески втянулись, словно щёки еврея в концлагере, что-то щёлкнуло и вновь стало тихо.

- В этот раз на второй, - Рахметов отломал кусок шоколадки с орехами и изюмом и протолкнул между влажных от коньяка губ. Хохотнул, подумав, что влажными от коньяка могут быть и другие губы. Выискивать стилистических “блох” в собственных оконьячённых мыслях было забавно.

Позади балконная дверь медленно раскрылась. Занавеска поднялась вверх, почти касаясь плеча Рахметова, но он даже не обернулся. Плеснув коньяка в рюмку, он облизнул палец, по которому стекала тёмная масляная капля, и, немного поведя плечами, будто от холода, кашлянул.

- Холодно что-то, - сказал он, как бы невзначай. - Балкон, что ли, закрыть.

- Не надо, пожалуйста, - раздался позади девичий голос. - Я ненадолго.

- Ого, - Рахметов с наигранным удивлением повернулся. - Кто это проник ко мне в ночной час! Что за странное существо в цветастом скафандре!

Она стояла перед ним, немного смущённая. затем тряхнула волосами, сощурилась и рассмеялась.

- Вы не удивлены! - сказала она. - Вы меня ждали!

- А то ж! - Рахметов ловким движением подхватил двумя пальцами полную до краёв рюмку и обернул её над своей розовеющей бурятской пастью. - Оххх, куда-то, куда надо упало, прямо сердце зашлось, - он выгнулся в скрипнувшем под его весом кресле и сладко потянулся. - Итак, ты из будущего.

- Именно, - она улыбнулась. - Я почему-то так и знала, что будет что-то особенное. А что вы ещё знаете?

- Знаю, что вы там, в этом своём, - он покрутил в воздухе мозолистым от мышки пальцем, - светлом будущем по какой-то причине считаете, что я - писательский гений, или вроде того.

- Вы считаетесь одним из самых недооценённых…

- Да хватит, - Рахметов поморщился, достал ещё одну рюмку. Хрустнула, ломаясь, металлическая крышка третьей чекушки дагестанского. - Это вообще не я придумал. Это Шиков начал, тот ещё… вы знаете там Шикова, в будущем своём? Ну вот, а я знаю. Это он прогнал, что я недооценённый.

- Да что вы говорите, - её глаза с интересом смотрели, как коньяк заполняет чистую рюмку. - А у нас по вам диссертации пишут. И о вашем творчестве, и о вашей жизни. Вы ведь ушли из литературы по неясным никому причинам. Я трижды читала ваше жизнеописание. Тяжёлая судьба, ужасная, выматывающая работа, из-за чего вы каждую субботу начали напиваться кавказским коньяком в своей маленькой квартире до тех пор, пока не начинали бредить…

- И поэтому вы все здесь по субботам и начали появляться, - Рахметов протянул ей рюмку, она, помедлив, приняла. Пальцы у неё были значительнее длиннее, чем у девушек настоящего, и совершенно бледные - видны были даже маленькие розоватые сосуды на каждом сгибе суставов. - Мол, когда я напивался - тогда мой затуманенный разум не мог породить временной парадокс или что там…

- Вы просто нажрётесь, проблюётесь и утром ничего не вспомните, - она смущённо улыбнулась под его взглядом. - Извините, но это ваше описание “обыкновенной субботы”.

- Ну да, ну да…- Рахметов кивнул на шоколадку - Будете? Она с изюмом. Знаете, что такое изюм?

- Да, это сушёный виноград.

- Жаль, - Рахметов вздохнул. - Я хотел блеснуть аутентичностью. Но на самом деле, ничего аутентичного здесь нет. Строение советское, меблировка икеевская, писатель, - он усмехнулся, - перестроечный.

- Вы же так и не признали собственный талант, - её улыбка стала жалостливой. - так и не поверили, что вы - гений.

- Вы пейте, - Рахметов взял початую вторую чекушку, хотел было налить себе, но потом, махнув рукой, приложился прямо из горла. - Ух-х! Дагестан!

- Это же Кавказ, да? - спросила она, нюхая рюмку в своей руке.

- Не-ет, - засмеялся Рахметов. - Дагестан - это же пиздец. Давай, заливай уже, а то трезвой ты подбешиваешь. Так вот, - сказал он, когда она выпила и, закашлявшись, приняла у него из рук шоколадку. - Зря ты так. Про то, что я не понимаю своего… таланта. Ты ведь хочешь узнать, почему я бросил писать? Первая учёная девка, которая разоблачила… или там открыла тайну творческого затыка у непризнанного, недооценённого, или как там...

- Ну, если честно…

- Пей, - он вновь наклонил бутылку над её рюмкой, сам же закинул другую чекушку над головой и стал жадно глотать, одним глазом продолжая следить за медленно поднимающимся уровнем коньяка в её стопке. Это её, кажется, впечатлило, потому что выпила она в этот раз без промедлений. - Так вот, я знаю, что я талантлив. Но писательство - это так, поверхностное… Вы просто в своём светлом будущем не можете признать, что человек прошлого мог отказаться от бумагомарания в пользу того, что приносит настоящее, полноценное мужское удовольствие.

- И что же это такое, интересно? - спросила она с интересом. Глаза у неё блестели.

- Конечно же - охота, милая, - Рахметов улыбнулся и чётким, незаплетающимся голосом продолжил. - Выслеживание, похищение, пытки, иногда - некрофилия и поедание половых органов.

Она хихикнула, но потом, встретившись с ним взглядом, замолчала.

- В смысле вы…

- В смысле - я самый успешный маньяк в истории этой страны. Сначала было страшно, а вдруг поймают, но потооом, - Рахметов облизнулся. - Потом, пару лет назад, с балкона вышла девочка, очень похожая на тебя, и сообщила мне что я самый недооценённый писатель прошлого а вовсе не ебанутый маньяк.

- Это не смешно, Анд…

- Это не моё имя, - перебил он её. - Точнее - это имя писателя. А моё настоящее, маньячное имя - это ужасная отрыжка, которую издаёт глупое животное, вроде тебя, траванувшееся сивухой вроде этой.

- Но, - она поднесла руку ко рту, - мы же пили одно и…

- Из разных бутылок, девочка, - Рахметов тряхнул чекушкой. - Вас там в будущем вообще на вписках не насилуют, что ли? Жаль. Это ведь как прививка от маньяков. Или как бактерии в сырой колодезной воде, которые поддерживают микрофлору колхозников в постоянной боевой готовности, и позволяют им пить, - он кивнул на дагестанский коньяк, - всякую гадость целыми вёдрами в своих Задрыщенсках.

Она, слабо кашлянув, стала отступать к балконной двери. Её пальцы скользили по бедру, пытаясь что-то нащупать.

- Нейро-сосудистый интерфейс для управления всеми внутренними приборами, в том числе и встроенной воронки перемещения во времени, - Рахметов тяжело поднялся на ноги. - Какое интересное изобретение, однако. Жаль, что те, кто его изобретали, не были готовы к дагестанским сивушным маслам, да ещё и со свинцовой краской, которые прямо сейчас забивают все твои микро и не очень сосуды, что у существа менее здорового уже вызвало бы инсульт, а у тебя - обычное головокружение… Не смотри так на бутылку, это не дагестанцы свинец добавляют, это уже я. Считай это комплиментом от повара…

Закричав, она рванулась к балкону, ударившись плечом о косяк, и, загрохотав лыжами, стала пробираться к стеклу с ночным городом за ним.

Рахметов взял чекушку за горлышко, ударил её о стол и, шаркая тапочками по потрескивающим осколкам, двинулся на звук тяжёлого дыхания и всхлипывания.

- Эх, милая, - сказал он. - Знала бы ты, как на меня смотрели строители, когда я попросил их собрать эту имитацию вида на ночной город. Ну сама подумай - ну какой балкон в подвале?

Она закричала во весь голос, когда под фотобоями обнаружилась сплошная бетонная стена, но Рахметов тут же заткнул ей рот.

- Ты знаешь рассказ про людей-бабочек? - спросил он её на ушко. - Не надо отвечать, просто кивни. Нравится? Кивни, если да. Ну так вот. Я хочу, чтобы ты знала - я не буду его теперь писать. Из-за тебя. Ты - последняя, кто его будет помнить, понимаешь? Ты уничтожила его своим появлением.

Она слабо вырывалась, пока он тащил её по лестнице вниз, на второй подземный. В темноте пахло телесными жидкостями от прошлых путешественников и случайных девушек. Он кинул её на цемент, лишь слегка порезав ей лицо розочкой, чтобы пошла кровь - и стал расстёгивать ремень на штанах, наслаждаясь рыданиями, доносящимися снизу.

- Не плачь, милая, - сказал он неторопливым голосом. - Ты всегда была почитателем моего таланта, но поверь, о боже, поверь - мой НАСТОЯЩИЙ талант лежит совершенно в другой области, и хотя он приносит удовольствие только мне, - он навалился на неё сверху, грубо и властно, словно кочевник на среднюю полосу, - но следующие несколько дней именно ты будешь его главным произведением.