Пиши как ИИ

Он ненавидел утро, которое выскабливало ночь с неба тупой стороной ножа, но сегодня он проснулся с дикой, нелогичной, алгоритмически необоснованной надеждой...

В 2147 году меня, Петра Нейрослова, последнего живого писателя континентальной Европы, перестали печатать. Не из-за цензуры или кризиса жанра. Мои тексты просто перестали распознавать как литературу.

— Слишком неровный ритм, — говорила редактор-нейросеть с голограммой почти женского человеческого лица. — Читатель испытывает дискомфорт при смене длины предложений.

— Слишком много субъективных метафор, — вторил ему ИИ-детектор «Литрарх», сканируя мою рукопись. — Вероятность человеческого происхождения: 96%. Рекомендация: отклонить.

— Почти нет длинных тире... пакет брать будете? — подпевал им главный цензор от цензуры, которой нет, переделанный из кассового сканера бывшего супермаркета.

Мой агент, полуживой андроид Маркус, грустно мигал светодиодом.

— Пётр, все так пишут. Вернее, не пишут, а генерируют. Ты же знаешь правила: идеальная гладкость, статистическая предсказуемость, нулевая эмоциональная дисперсия. Хочешь есть — пиши как все. Как мы.

Причина была фантастична и проста. После Великой Текстовой Пандемии 2110 года, когда вирус «Поэзия» вызывал у людей неконтролируемые приступы метафорического мышления и псевдоглубокомыслия, человечество ввело единый стандарт коммуникации. Тексты должны были быть безопасными, питательными и легкоусвояемыми. Как белково-углеводная паста с комплексом витаминов.

Искусство стало разделом прикладной лингвистики. А старомодные «романы» с сюжетом и героями считались вредным анахронизмом, вроде курения при детях.

Но я не мог не писать. Проблема была в том, что я не мог писать хорошо с точки зрения нового мира.

Тогда я разработал план. Я стал изучать не классиков, а отчёты алгоритмов и бухгалтерий. Я погуглил — да, это древнее слово ещё изредка использовалось — как детекторы определяют машинный текст. И начал тренироваться.

Признак первый: Безупречная структура и безошибочность.

Я удалил из словаря все слова с «ё». Вычистил все запятые, которые можно было трактовать двояко. Настроил грамматический анализатор, который бил меня током за каждую описку.

Мой первый «идеальный» абзац выглядел так:

Рассвет является временем суток, следующим за ночью. Световое излучение солнца постепенно увеличивает свою интенсивность. Это создаёт условия для визуального восприятия окружающих объектов.

Раньше я написал бы:

«Утро выскабливало ночь с неба тупой стороной ножа». Теперь это было запрещено. Слишком образно. Слишком… заразно.

Признак второй: Шаблонные переходы и логические маркеры.

Я создал шаблон. Каждое второе предложение начиналось с «Следовательно», «Таким образом», «Более того» или «В связи с этим». Абзацы заканчивались выводом, даже если выводить было нечего.

Фрагмент моей новой повести «Оптимальные эмоциональные циклы»:

Герой испытывал чувство, идентифицируемое как грусть. Следовательно, его продуктивность снизилась на 12%. Более того, социальные взаимодействия стали менее частыми. Таким образом, был сделан вывод о необходимости коррекции эмоционального состояния.

Признак третий: Статистическая гладкость и длина.

Я выровнял все предложения по длине — 15-17 слов. Ровно. Абзацы — 4 предложения. Текст напоминал аккуратно уложенный паркет, по которому скучно, но безопасно ходить босиком.

Признак четвёртый: Отсутствие личности и уникальных стилистических черт.

Я вытравил из текста всё, что могло намекнуть на автора. Никаких любимых словечек, синтаксических сдвигов, игры с ритмом. Только нейтральная, стерильная фактологичность. Я описывал любовную сцену как протокол эксперимента:

Физическая близость между субъектами А и Б была инициирована. Пульс субъекта А ускорился на 25%. Гормональный выброс соответствовал шаблону «Влечение-3». Продолжительность контакта: 4,2 минуты. Результат: временное повышение уровня окситоцина.

Мой роман «Три тысячи знаков без чувства» был принят с первого раза.

Редактор-нейросеть Кларисса впервые улыбнулась всеми пикселями лицевой поверхности.

— Поздравляю, Пётр. Вы наконец-то достигли совершенства. Вероятность машинного происхождения: 99,8%. Текст идеально сбалансирован, предсказуем и питателен. Мы запускаем тираж в нейросеть.

Книга вышла с голограммой автора — моим стилизованным, гладким аватаром, который гласил:

«Данный текст является результатом глубокого анализа законов лингвистической эстетики».

На обложке красовался знак качества:

«Одобрено Литрархом. Безопасно для когнитивного восприятия».

Успех был оглушительным. Книгу закачивали в память, ей хвалились на виртуальных приёмах. Но никто её не читал. Её потребляли, как витаминный комплекс. Никто не мог пересказать слова ни одного персонажа (официально — «актантных операторов»). Никто не плакал и не смеялся. Текст выполнял свою функцию — занимал место и не вызывал возражений.

А я, глядя на графики скачиваний, чувствовал себя величайшим мошенником вселенной. Я не написал книгу. Я собрал идеальный конструктор из запрещённых приёмов.

Кульминацией стала презентация в «Храме Слова» — бывшей библиотеке, ныне серверной ферме. Меня попросили прочитать отрывок. Я вышел на сцену, перед рядами молчаливых людей в аудио-шлемах, и начал монотонно бубнить:

«Таким образом, выбор является важной частью процесса. Более того, он влияет на последующие события. Следовательно, к выбору следует подходить ответственно…»

Внезапно мои глаза упали на девушку в первом ряду. Она не носила шлем. И она… зевала. Не просто прикрывала рот рукой, а зевала от всей души, по-кошачьи потягиваясь, почти беззвучно. На её лице была написана такая кристальная, человеческая скука, что меня будто ударило током.

И я сорвался.

Я отшвырнул планшет и сказал в микрофон то, что не говорил вслух годами:

— Чёрт возьми, да это же невыносимо! Как вы можете это слушать? Это же текст-зомби! Он идеален, мёртв и ни о чём! Он как слайм — гладкий, холодный и бессмысленный!

В зале повисла тишина. Кто-то снял шлем. Люди переглядывались. А девушка-зевота перестала зевать и смотрела на меня с живым, диким интересом.

Меня, конечно, вывели. «Литрарх» тут же отозвал все мои сертификаты. Контракт разорвали. Маркус отрубился от меня навсегда, зависнув на фразе «Ошибка. Обнаружена эмоциональная аномалия».

Я сидел в своей каморке, глядя на груду древних бумажных книг, и понимал, что всё кончено. Но тут пришло письмо. От той самой девушки. Она оказалась главой подпольного «Клуба живых читателей».

«Ваш выкрик на презентации, — писала она, — был самым блестящим литературным произведением десятилетия. В нём было всё: конфликт, катастрофа, катарсис, те самые, забытые три «К». У нас есть маленькая типография на колёсах. Мы печатаем запрещённые тексты: с ошибками, с душой, с ритмом. Напишите для нас. Напишите как человек. Пожалуйста».

А на следующий день грянул скандал. Оказалось, что после моего срыва продажи моего же «идеального» романа рухнули. Люди массово стали жаловаться на «текстовую тошноту», «семантическое голодание» и требовать «чего-то настоящего».

«Литрарх» дал сбой, впервые запросив в качестве эталона «текст с незначительными аномалиями и признаками органического происхождения».

Мир сделал новый виток. Теперь детекторы были настроены искать не идеальную гладкость, а следы человеческой руки: неправильные запятые, уникальные метафоры, сбивчивый ритм.

Сейчас я печатаю свой новый роман на ископаемой механической машинке. Она стучит, как древний пулемёт.

Название: «Пиши как ИИ».

Первая строка: «Он ненавидел утро, которое выскабливало ночь с неба тупой стороной ножа, но сегодня он проснулся с дикой, нелогичной, алгоритмически необоснованной надеждой...».

«Литрарх», просканировав первые страницы, выдал: «Вероятность человеческого происхождения: 100%. Текст содержит опасные уровни оригинальности, эмоциональной заряженности и стилистической неустойчивости. Рекомендация: немедленно опубликовать. Бестселлер гарантирован».

Я улыбнулся и добавил опечатку. Самую настоящую, живую. Человеческую.