Письма Далилы

Это была не просто работа. Это была ловушка, захлопнувшаяся в тот момент, когда я впервые увидел его глаза на аукционе в Париже.

Меня зовут Луи Верне. Когда-то я искал улики в грязных переулках, будучи криминалистом, но потом сменил пистолет на скальпель реставратора, надеясь, что мёртвые холсты безопаснее мёртвых тел. Я ошибался.

I. Парижский лот

Париж, декабрь. Время, когда город кажется декорацией к старому нуару. Снег падал на набережную Орсе, тая в темной воде Сены, а внутри аукционного дома «Друо» воздух был наэлектризован до предела.

На подиум выставили лот №42 «Далила соблазняет Самсона». Неизвестный художник XX века.

— Посмотри на его глаза, Луи, — прошептала Клара, стоявшая рядом. Она работала в Лувре старшим экспертом по живописи, и её профессиональному чутью я доверял больше, чем собственному зрению. — Он не просто смотрит. Он... страдает.

Я присмотрелся. Женщина на холсте обладала гипнотической, почти пугающей красотой. Её волосы казались живой материей, оплетающей фигуру мужчины.

— Странная композиция, — ответил я, чувствуя необъяснимый холодок. — Самсон здесь не жертва. Он как будто добровольно превращается в камень.

Торги вспыхнули мгновенно. Цена взлетела до девяноста

тысяч, когда из глубины зала раздался резкий, как удар хлыста, женский голос:

— Сто пятьдесят тысяч!

Все обернулись. Дама в черной вуали стояла неподвижно, словно статуя. Молот ударил трижды.

— Продано!

Вечером, когда я вернулся в свою мастерскую реставратора, на пороге лежал конверт из тяжёлой бумаги. Внутри — фотография картины и банковский чек на 50 000 евро. На месте названия банка стояло тиснение: «L'Oubli» (Забвение). На обороте чека каллиграфическим почерком было выведено:

«Elle ne séduit pas. Elle met en garde. Trouve Samson. Il est encore en vie » (Она не соблазняет. Она предупреждает. Найди Самсона. Он еще жив).

— Луи, это безумие, — Клара вошла без стука, держа в руках такой же конверт. — Мне прислали координаты мастерской художника

Лемана. Того самого, что пропал в восьмидесятых. Кто-то хочет, чтобы мы закончили его дело.

II. Склеп в тупике теней

Мастерская Жан-Мишеля Лемана находилась в тупике, который по какой-то причине не попал на современные карты Google.

Мы пробирались через горы старых подрамников.

— Ты веришь в проклятые вещи? — спросила Клара, подсвечивая фонариком слой пыли на полу.

— Я верю в улики, — отрезал я, стараясь скрыть дрожь в руках. Но чек на пятьдесят тысяч, это улика, которая кусается.

Мы нашли дневник Лемана под грудой старых, засохших тюбиков. Последняя запись была датирована днём его исчезновения:

«Delilah a besoin d'un nouveau visage. Mon visage est fini. Samson n'est pas moi» (Далила требует нового лица. Моё лицо закончилось. Самсон — это не я. Это тот, кто придёт следом).

— Луи, иди сюда! — Клара стояла у стены, очищая старый холст от грязи.

Под слоем ветоши обнаружилась схема. Похоже, что Леман был одержим картографией. Я достал свою реставраторскую лупу и направил ультрафиолет на эскиз волос Далилы.

— Боже мой… — выдохнул я. — Это не локоны. Это изолинии высот. А его зрачки… это градусы и минуты.

Координаты вели в Прованс. В заброшенный монастырь, которого официально не существовало уже двести лет.

III. Прикосновение к вечности

Прованс пах солью и высохшей лавандой. Монастырь Святого Марка стоял на краю скалы, которая в лучах заката подозрительно напоминала женский профиль.

Внутри, среди разрушенных алтарей, мы нашли старика. Он сидел перед пустым мольбертом, и его руки казались сделанными из серого гипса.

— Вы пришли за правдой? — проскрипел он, не оборачиваясь. — Правда стоит дорого.

— Мы нашли ваши письма, Жан-Мишель, — сказал я, делая шаг вперёд. — И чек. Зачем вы втянули нас в это?

Старик медленно обернулся. Его глаза были пустыми: в них не было зрачков, только белая пелена.

— Я ничего не присылал. Это сделала она. Ей нужен новый свидетель.

В этот момент пискнул мой телефон, принимая какое-то

новое сообщение. А Клара подошла к старику и бережно взяла его за руку.

— Луи, помоги ему, — нежно произнесла она. — Передай ему инструмент.

Она протянула мне старую, почерневшую от времени кисть, которая лежала на столе. Я взял кисть, чтобы просто отложить в сторону, но…

Мир вокруг взорвался белым светом. Я не почувствовал боли, только странную, пугающую лёгкость. Кисть не просто легла в ладонь — она будто проросла в мои сухожилия. Мои пальцы, еще секунду назад живые и тёплые, стали холодными.

— Что это?.. — я попытался разжать кулак, но рука сама дёрнулась к холсту.

— Это твоя новая жизнь, Луи, — голос Клары изменился. В нем больше не было тепла.

Я взглянул на экран телефона, который выпал из моей левой руки. Последнее сообщение, которое я получил пару секунд назад всё ещё светилось на экране:

«Chaque lueur anime reusement ame» (Каждое свечение вновь оживляет душу). Первые буквы: C-L-A-R-A.

Она работала не в Лувре. Она работала на неё. На Далилу.

IV. Слой номер ноль

Теперь я живу в мире теней. Мои руки медленно превращаются в камень, а кисть диктует мне образы, от которых хочется кричать. Я пишу портреты людей, которые еще не знают, что они станут следующими Самсонами.

Клара приходит каждый вечер. Она поит меня вином и смотрит, как я медленно исчезаю в картине. Она думает, что я сломлен.

Но она забыла, что я был лучшим криминалистом Парижа. Пока она спит, я использую иглу и свою кровь, смешанную с углем. В самом нижнем углу каждого полотна, под слоем лака «номер ноль», я оставляю шифр.

«Elle ment. La brosse est une chaîne. Brisez le miroir» (Она лжёт. Кисть это цепь. Разбей зеркало).

Я смотрю на новый чек, лежащий на столе. Пятьдесят тысяч евро. Скоро чьи-то шаги раздадутся в моей мастерской. И тогда я передам это послание.

Потому что даже в самой безупречной картине должен быть выход. И я тот, кто его нарисует.