Письма из Карнаха

Господин мой, атлинг Экхард!

Твой покорный раб, инспектор Файфа нижайше доносит об исполнении своего долга и спешит сообщить тебе, что поручение исполнено. Все сделано, как ты велел, о чем подробнее сообщаю сим письмом, к которому прилагаю записку с отчетом. В отчете – цифирь, имена, и прочие строки, для палаты в их архив. Все сверено дюжину раз, и еще дюжину, и всякие ошибки исключены, господин мой. Сей отчет можно также передать казначею для верстки довольствия на следующий год.

Однако, обстоятельства особого свойства заставляют меня написать еще строки в отдельной бумаге, каковую отправляю тебе с нарочным для вручения лично в руки. Карнах – уже пятая твердыня, какую я посещаю в провинции Сиигель по твоему поручению. Здесь содержатся самые опасные злодеи и душегубы, когда-либо изловленные Ночными Сычами по всей империи. Всего больше сотни душ, а точнее сто двенадцать, если заглянуть в отчет. Все они ждут своей участи перед смертной казнью и никогда уже не выйдут на свободу. Судьба каждого из них в твоих руках, о господин.

К примеру, здесь сидит наводивший ужас на север людоед Тангр’х, косматый и вонючий как горная обезьяна. Он сожрал пятьдесят с лишком человек и долго ускользал от правосудия, прячась в лесах и пещерах по всем высокогорьям. Понадобился целый гарнизон, чтобы изловить его. Здесь также сидит Рыжий Чу, тот самый кровожадный бандит, который сколотил ватагу самых отчаянных и жестоких головорезов из южных и западных портов, и три года нападал на обозы, караваны, грабил, убивал и насиловал без счету и всякой оглядки – бедных, богатых, простолюдинов и знатных. Сюда отправили Крысу – жуткого человекоподобного монстра, обретавшегося в Фасте лет пятнадцать назад. Тощий, долговязый с вытянутым уродливым лицом и заточенными до остроты зубами, он похищал девушек и мучил их в подземельях так, что при виде жертв даже у самых опытных инквизиторов белели волосы.

Здесь сидят убийцы, бандиты, изменники и колдуны. Самые опасные, самые лютые и закоренелые, настоящее зло в человеческом обличье. Нелюди, чудовища! Я человек бывалый, много повидал на своем веку горя и несчастий, видел смерть, голод и мор, но даже я дрожал как осиновый лист, проходя мимо клеток с этими зверьми, когда прибыл в твердыню и отправился инспектировать узилище вместе с комендантом Скальду.

Но не о них хотел я написать.

Сидит там еще один человек, весьма странный на вид. Никто не знает его имени, и все кличут его Циклоп – за то, что у него нет одного глаза. Штука в том, что этого глаза у него отродясь и не было. Словно в таком виде его родила мать. На месте правого глаза просто пустота, ни шрамов, ни провалов, ничего. В остальном он нормальный, здоровый на вид, но лет ему порядочно, и жизнь его клонится к концу. Он почти старик, почти – потому что выглядит крепко и волосы у него пепельные, припрошенные сединой как снегом.

Он – очень опасный колдун.

Так говорит Скальду, и у меня нет повода не верить ему. Обстоятельства его злодеяний также странны, как и он сам, а от того кажутся еще более зловещими. Владыка мой, думаю ты согласишься со мной в мысли, что загадки и тайны пугают людей больше, чем обыденное зло. Таков случай Циклопа.

В узилище он томится уже двадцатый год, был пойман и осужден еще при регентстве твоего светлейшего дядюшки Каркассара, когда тот еще был жив, упокой Святой Ольм его душу. Изловили его на востоке, в городке Тилд и судили там же по обвинению в вампиризме и чернокнижии. Поймали в полнолуние при попытке к бегству. На тот момент он был в состоянии безумия: что-то кричал, метался как в бреду, выл волком и рыдал. Был обряжен в серую хламиду и странного вида венец на голове, а также увешан дьявольскими украшениями. Точных описаний не сохранилось, все сожгли на костре.

Жил он в доме на окраине и кажется занимался торговлей. Никто точно не помнит его имени, в списках показаний значатся самые разные имена, и нет ни одного похожего. Кажется, он был из разряда тех, к кому идут за снадобьем от несварения желудка. Такие алхимики есть в каждом городе. Жил нелюдимо, принимал редких посетителей, постоянно был в разъездах. При обыске в его доме нашли трупы женщины, чернокожего карлика и больного ребенка, а также множество странных и жутких вещей. Например, много книг и манускриптов, увеличительные стекла, колбы, черепа животных, шкатулки с диковинными камнями, монеты со всех концов света, рисунки людей, зверей и всякой невидали, карты звездного неба, карты моря и странные схемы, списки зелий, ядов и лекарств, массу причудливых инструментов. Часть находок сожгли, вместе с домом, но что-то удалось забрать инквизиторам. Думаю, манускрипты и карты, хотя могу и ошибаться. Еще – и это стало главным пунктом в обвинении – в доме было найдено множество домашних животных, что пропадали по городу последние месяцы. Тушки были выпотрошены или заморожены, и находились в таком состоянии, что не оставалось сомнений в дурном обращении с ними. Припомнили недавнюю повальную лихорадку, что мучила жителей Тилда, и странные смерти старух и грудных младенцев, и решено было, что во всем повинен Циклоп. Порешили сжечь его вместе с домом, но в последний момент вмешался наместник твоего дядюшки и по высочайшему повелению увез злодея в Карнах на вечное заточение.

Скальду рассказывает, что инквизиторы долго пытали его, а потом бросили это дело. К тому времени Циклоп окончательно обезумел и потерял человечий облик. Никто уже не заходил к нему в камеру, только кормили и выносили ведро, словно из клетки с диким котом. А незадолго до моего визита, по словам коменданта, Циклоп будто пробудился от морока и заговорил. Циклоп попросил ванну, новую одежду вместо вонючих лохмотьев, ножницы для стрижки, и зеркало. Ему долго ничего не давали, но перед моим визитом Скальду все же рискнул. Циклоп привел себя в порядок и предстал передо мной в виде лучшем, чем я мог бы его наблюдать, хотя даже так выглядит он жалко – хуже самого замшелого бродяги в столице.

Мой господин, должен сказать, что этот Циклоп внушает мне ужас. Я понял это, едва встретился с ним взглядом. Злодейства других узников Карнаха померкли в сравнении с ним, как светлячки бледнеют при виде выходящей из-за туч луны. Его темное начало и зловещий ум блестят в единственном глазу, который словно прокалывает тебя иглой как жука. В этом взгляде – тьма.

Умоляю тебя, мой господин, это в твоих силах. Прикажи на ближайший праздник Омовения казнить этого человека. Да, он человек, этот Циклоп, но в том и заключается его главное злодейство, ибо он видится мне человеком в превосходном смысле. В нем есть что-то, что заставляет трепетать мое нутро и шептать молитвы Святому Ольму.

Он – дьявол.

***

Господин мой, атлинг Экхард!

Получил твой ответ и покорно исполняю изложенную в нем волю. Твоя мудрость не знает границ, и я преклоняюсь пред тобою. Признаться, после первого послания меня посетила та же мысль, но я гнал ее наверно из-за слишком жутких для себя опасений. При одной мысли о том, что мне придется заговорить с этим существом, меня продирает озноб. И вот, ты подтвердил мою догадку: чтобы победить зло, его надобно прежде изучить, а затем уничтожить, дабы его ростки не появлялись вновь. Да будет так. В конце концов, казнить его ты волен в любой момент.

Я исполнил твою волю, владыка мой, хоть это и было мне тягостно.

И поговорил с ним.

Во второй раз я разглядел его подробнее. Было на что посмотреть. Он держится с достоинством, но без наглости. В каждом его движении, в осанке и манерах можно угадать благородное происхождение. Это не деревенский увалень, и не городской работяга, нет. Птица выше полетом. Голос у него глухой, но высоковат для мужского при грубых чертах лица, словно вытесанных из песчаника. Лицо треугольное, черты тонкие, но обветренные, будто всю жизнь он провел под парусами на семи ветрах. На лбу старый уродливый шрам. Злобный глаз его непонятно какого цвета – то ли карий, то ли серый. Руки узловатые, да и сам он худой, но чрезвычайно нескладный: ноги короткие в сравнении с туловищем. На левой руке не хватает мизинца. Говорит со странным акцентом и подозреваю, по происхождению инородец. Если так, это во многом объясняет его преступление. Чужеземцы злокозненны по самой своей природе, аки змеи.

Я расспросил его о былом, о его жизни тут, и о думах. Отвечал он медленно, нескладно, как малое дитя, которое толком не знает, как слова произносить и ворочает их в рту словно хлебные мякиши. Говорит, что почти ничего не помнит из прошлого. Явно лжет, червь. Правда, в порывах его ощущается смирение и покорность. Но не предо мной, а перед судьбой, посему он говорил со мной как бы на равных. За всю беседу он смотрел в пол и только единожды глянул на меня перед прощанием. К своему преступлению относится равнодушно. Ни гордости, ни раскаяния. Говорит, что все эти годы пребывал словно бы во сне, и только сейчас начал приходить в себя. Это похоже на правду. Во всяком случае, это подтверждает весь его внешний вид.

Беседа наша, господин мой, ни к чему толком не привела. Циклоп напоминает мне помаранный лист, на котором было писано многожды, а затем стерто до невозможности прочесть. Полагаю, чтобы вытянуть из него всю истину, понадобится много часов и дней, а то и недели с месяцами. Думал о новых пытках, но боюсь, они приведут к прежнему результату. К участи своей он тоже холоден, страха перед смертью не чувствует.

Последнее, господин. На прощание я спросил, желает ли он чего. Он подумал и попросил книгу, как он сказал «вспомнить слова». Я спросил, какую именно, и он сказал, что любую на мое усмотрение, хоть бы и амбарную.

Теперь он уж не кажется мне таким страшным. Просто жалкий душегуб и колдун. Ядовитая тварь, безвредная, коли держать ее взаперти. Жалость к нему смешалась во мне с презрением. Я спросил у Скальду, есть ли что-нибудь в замке из рукописей, и тот выдал мне «Житие Святого Ольма». Я подумал, что этому колдуну Циклопу будет полезно приобщиться к святым истинам и повелел отдать книгу. Надеюсь, что поступил разумно, мой господин.

Дела влекут меня дальше, надо посетить с разъездом еще три тюрьмы, и я отправляюсь из Карнаха на восток.

***

Господин мой, атлинг Экхард!

Больше года не был я в Карнахе, и вот, снова очутился здесь, во исполнение твоей воли. И снова пишу строки на холодном столе при огарке свечи. Уже шестой год как я верой и правдой служу тебе на дальних рубежах империи, мой владыка. Я смиренно надеюсь, что мое удаление от двора завершится и ты сменишь гнев на милость, дозволив мне снова вернуться к моей прежней должности. Моя жизнь и будущее в твоей власти.

Крепость в порядке. Я прилагаю отчет по всем строкам расходов и доходов. За год из твердыни никто не сбежал, но от старости и болезней померло семь узников. Довольствие гарнизона усилено, да и арестантам дают побольше еды, во славу Святого Ольма, что послал нам хороший урожай. Все это время я переписывался со Скальду, который сообщал мне важные новости. По твоему приказу казнено двадцать злодеев, и доставлено в крепость еще пятнадцать новых. Вся цифирь в официальной бумаге.

Помнишь ли того узника по прозвищу Циклоп? Он жив по твоей воле. Целыми днями читает. Список книг Скальду согласовывает со мной, а я отсылал тебе. Книги безвредные, и даже полезные для нашей империи. Все лучшие труды – по философии, истории, искусству и даже поэмы. Я специально выписал их из столицы и даже отдал часть из своей библиотеки. Циклоп жадно поглощает их. Не думаю, что он изменит свое дьявольское нутро, но возможно они пробудят в нем хоть каплю раскаяния.

Он заметно изменился. Внешне такой же, только опрятнее и чище. Но главная перемена произошла с его лицом и повадками. Он вальяжно расхаживает по камере, как тигр. Движения его уверенны и изящны, худоба спала. И хоть он не стал моложе, держится крепко, говорит гораздо складнее и четче. Это уже не ребячий лепет, но речи мужа. При виде сих перемен ко мне снова вернулся прежний страх. В его глазу мерцает затаенная сила, и мой владыка, я задумался о том, что возможно зря исполнил его просьбу. Книги сделали его… сильнее? Нет. Свободнее. Он словно не замечает стальных прутьев и замшелых каменных стен. И взгляд его обращен внутрь, в неведомые пределы, темные и бездонные, в какие лучше не заглядывать.

Слова лились из него бурным потоком.

Мы обсуждали книги. Про свое преступление – ни слова.

Я спросил, вспомнил ли он что-нибудь. Он ответил, что вспомнил все. Я попросил рассказать. И тогда он ответил, что я ему не поверю, и что я могу пытать его и резать живьем на куски, но сейчас не пришло время раскрывать тайны прошлого. Как это понимать, спросил я, ощущая растущий гнев. Он примирительно заявил, что готов все изложить, но ему требуется еще какое-то время, и он все равно никуда из Карнаха не денется. Коварный колдун был прав. Я поразмыслил и решил уступить, но приказал Скальду стеречь злодея втрое бдительнее. И сказал ему, что больше никаких книг не будет. Циклоп заявил, что они ему уже ни к чему. Зато, если изволит моя милость, он хотел бы узнать побольше об остальных узниках этой крепости.

Я решительно отказал ему в этой наглости. Он улыбнулся; умолять было ниже его достоинства. На том мы расстались.

***

Господин мой, атлинг Экхард!

Годы идут неумолимо. Дни то тянутся патокой, застывая в каждом мгновении и сводя с ума от однообразия, то летят стремительным горным потоком, унося с собой лучшие мгновения, людей и события. Оглянешься, и вот уж минул год, а за ним еще один. Иной раз я сижу перед зеркалом и не узнаю человека, что глядит из него на меня. Кто он? Встреть я себя на улице хоть бы и пятилетней давности, пожалуй, не признал бы и решил, что идет чужак. Так время становится нашим узилищем надежнее любых стен и засовов. Я уж и не помню многого из прежней своей жизни до ссылки, а неуютный ветряный Сиигел кажется мне родиной, словно я прожил здесь всю жизнь. Многие мои воспоминания как далекий сон, полузабытый в свете серого зимнего дня.

Ветер бросает снежную крошку в окно, из плохо заделанных щелей тянет сквозняком. Бледная узловатая рука выводит пером строки на бумаге, и я с удивлением понимаю, что это моя, моя рука. Все кажется чужим: люди, вещи. Собственный голос.

Прости меня, владыка, за малодушие…

К делу.

Во-первых, я благодарен тебе за долгожданную замену. Мой сменщик, инспектор Хобло, преисполнен лучших добродетелей, и я уверен, что он будет исполнять свой долг с честью. Во-вторых, твой отказ вернуть меня ко двору я принимаю с покорностью. Значит, такова твоя воля. Признаться, меня уже и не так сильно тянет назад, к старым теплым местам. Здешняя природа проникает в меня, неласковые ее объятия все ближе и милее мне, и да будет так.

Я пишу тебе эти строки без прежней служебной надобности, чтобы поведать кое-что насчет узника Карнаха по прозвищу Циклоп. Понимаю, что судьба этого ничтожного червя тебя мало заботит, но считаю своим долгом и вопросом совести довести дело до конца.

Одним из моих последних распоряжений на посту инспектора было дать Циклопу перо и бумагу: пусть пишет. Может, решил я, он наконец-то изложит все обстоятельства своих злодеяний и мир узнает правду. Так и вышло; по словам Скальду, Циклоп прилежно трудился над бумагой. Да только писать он стал вовсе не то, что нам хотелось! Какой-то хитростью он выведал истории своих собратьев по тюрьме и принялся записывать их.

Поначалу это привело меня в бешенство. Остынув, по здравом рассуждении, я решил, что это принесет пользу тюремному архиву и послужит делу короны в учете поголовья злодеев. И я разрешил Скальду под охраной пускать Циклопа к узникам для бесед. Я ждал, что произойдет попытка сговора для бунта или побега, но хитрый колдун вел себя прилежно. Примерно за полтора года Циклоп расписал истории жизни всех душегубов, бандитов, бунтарей, колдунов и насильников, какие содержались в Карнахе. Скальду говорит, что колдуну удалось выведать у арестантов множество подробностей; они растворяли перед ним память как на исповеди. Но самое главное – в следующем году Циклоп клятвенно обещал написать свою биографию и все совершенные злодеяния.

Я доведу это дело до конца, мой господин.

***

Господин мой, атлинг Экхард!

В твоем приказе о казнях на этот год я увидел имена злодеев, томившихся в Карнахе, и среди них имя Циклопа.

Мои попытки попасть к тебе не увенчались успехом. Меня не впустили даже в пределы центральных провинций, и это, не смотря на все мои заслуги. Я никогда не роптал на власть и закон, но сейчас выражаю свое возмущение!

Впрочем, мне следовало ожидать такого исхода. Поэтому я развернулся и направил свои стопы на восток. До казни осталось три недели, и у меня еще есть немного времени, чтобы установить истину. Несколько лет назад я бы лишь порадовался твоему решению казнить этого злодея, но проблема в том, что… я стал сомневаться. Все эти годы я размышлял над преступлением Циклопа и чем больше думал о нем, тем сомнительнее мне казались обстоятельства его деяния. Доказательств мало, все они косвенные, отчего приходится верить плохо составленным бумагам.

Я отправился в Тилд.

Разыскал место трагедии. Сейчас на пепелище выросла рощица, но черные обломки торчат до сих пор, как кости сдохшего чудовища. Я излазил это место вдоль и поперек, и нашел лишь запыленную колбу с отбитым горлышком. В городе я расспрашивал о пожаре, но никто ничего не помнил. Наконец я нашел дом бывшего бургомистра и встретился с его вдовой. Старуха еле слышит, а с памятью у нее еще хуже. После долгих нудных расспросов мне удалось наконец выудить из нее несколько фактов.

Во-первых, мор младенцев продолжался как до, так и после пожара. Во-вторых, этот Циклоп покупал старых больных животных у хозяев, но никогда не крал их. И наконец старуха вручила мне толстенную папку с допросами очевидцев, которые провел бургомистр после того пожара. Ни один из них не видел, чтобы Циклоп делал что-то плохое со своими домочадцами. Если уж на то пошло, никто ничего толком про этих домочадцев и не знает. Будто их и не было.

Прямых доказательств колдовства так и не нашли, если не считать слухи и сплетни. Запретные книги я не видел. Что мешает возбужденному уму придумать их и все остальное?

Только одна странность – описание внешности. В каждом показании описания разные, словно свидетели видели Циклопа каждый по-своему. То у него есть борода, то нет, то черный волос, то русый, то он низкий, то высокий.

Бургомистр умер вскоре после трагедии. О папке знала только его жена.

Я отправляюсь с папкой в Карнах, чтобы представить ее новому инспектору. Было бы глупо лишать жизни этого беднягу. Он может быть полезен империи. До казни осталась неделя. Помоги мне Святой Ольм.

***

Атлинг Экхард,

Пишет тебе твой подданный Файфа.

Не знаю, дойдет ли до тебя новое письмо и начинаю сомневаться, дошли ли последние, с тех пор, как я покинул должность. Но все же напишу в надежде, что прочтешь.

Отправлю эту бумагу с вороном.

Люди склонны сочинять байки и снабжать вещи всякими выдуманными свойствами. Это касается не только предметов, но и других людей. Мы как бы придумываем человека заново и сочиняем ему новую жизнь, хотя бы в реальности он прожил ее совсем по-другому. Это касается и пресловутого Циклопа, о котором я не перестаю думать. Воистину этот человек колдун, ибо как иначе объяснить тот факт, что я постоянно думаю о нем!

Кто он?

Откуда взялся?

Что совершил на самом деле?

Ответов на эти вопросы нет, и разум мой вынужден восполнять зияющие пробелы. И вот уже мне чудится, что он долго и тщетно искал лекарство от недуга своего больного сына, для чего постоянно путешествовал в далекие страны за редкими снадобьями. А вот долгов у него было много, и по интересному совпадению в колдовстве его обвиняли почему-то кредиторы. Поскольку таковых оказалось изрядно, бургомистр сдался под их натиском, памятуя и факт помешательства Циклопа. Словом, этого человека объявили козлом отпущения. В ту ночь он что-то сделал. Что – непонятно. Могу лишь предположить, что решил прибегнуть к магии. Очевидно, потерпел неудачу, вызвав гибель близких. Попытался скрыться и был пойман. Если Циклоп в чем и виноват, то в неосторожном причинении смерти, и явно не заслуживает казни, самое больше – каторгу лет на десять.

Но это лишь мои домыслы. Мне бы хотелось этого.

Ты можешь обвинить меня в симпатиях, сказать, что я попал под его чары, но это не так. По мне, лишать смерти человека, который ее не заслуживает – гораздо хуже, чем оставить без наказания настоящего злодея.

Я еду в Карнах на перекладных почти без отдыха, днем и ночью.

До казни осталось три дня.

Как назло, разыгрался буран, дороги заметает снегом. Кажется, мне придется задержаться в придорожном трактире. Проклятый ямщик не хочет ехать, равнодушен и к угрозам, и к посулам.

И все же я спешу!

***

Господин мой, атлинг Экхард!

Пишет тебе инспектор Хобло, твой покорный слуга. Нижайше кланяюсь и спешу донести последние вести.

К этому моему письму прилагается отчет, как и положено по тюремной части. Там указаны все имена, числа и пометки, какие понадобятся писцам и казначеям. Все твои приказы исполнены, гарнизон сокращен на треть, наняты рабочие для возведения нового крыла, и совершены казни. Все совпадает в точности.

Однако я должен изложить тебе кое-что отдельными строками и вот их ты читаешь. Пишу все как есть без утайки, и готов подтвердить под присягой каждое слово, лично пред тобой и любым человеческим или божественным судом.

Так вот. В Карнахе творились чудеса.

Милостью твоей, казни в нашей империи совершаются только один день в году. Так произошло в этот раз. В назначенный день, священный день Омовения, я приказал коменданту приступать. Гарнизон выстроился во дворе цитадели, и по этому случаю были открыты ворота, чтобы пустить любопытствующих горожан. Все было готово, осталось вывести осужденных из камер. Как следовало в твоем ордере, приговорены они были к повешению, числом в семь, включая одного бродягу без имени по прозвищу Циклоп.

Узникам великодушно дают надеть мешок на голову, чтобы избавить от страшных корч других и приготовиться к смерти самим. Это происходит сразу после церемонии Омовения, когда Святой Ольм прощает грешников. Я стоял на балконе и следил за ходом казни, ибо для этого я и поставлен твоей властью над всеми тюрьмами Сиигеля. Семеро взошло на эшафоты и были вздернуты на виселице.

Когда с них сняли мешки, среди солдат разнесся ропот. Я спустился выяснить, в чем дело и наткнулся на коменданта Скальду, бледного как лунь. Он молча указал мне на Циклопа – верее того, кто оказался вместо него. Он клялся, что перед омовением это был Циклоп.

Милорд, я никогда не видел этого Циклопа раньше, клянусь Святым Ольмом.

Но лицо этого мертвеца я знаю.

Я бы узнал его из тысяч лиц.

Позже Скальду показал мне архив, созданный после работы Циклопа. Это комната, до верху забитая объемными рукописями, по числу узников крепости. В каждой рукописи содержится подробная история жизни человека и остается еще место для дополнений. Даже беглого взгляда на них хватает, чтобы понять, как талантливо и занимательно они составлены. Все это написал Циклоп. Последнюю рукопись он посвятил своей жизни, и мы с комендантом действительно нашли ее в камере, после казни.

Эта рукопись сейчас лежит передо мной, я прочел ее от начала до конца и потрясен историей жизни этого человека. Без сомнений, он был грешником, и понес кару заслуженно. Но он был несчастен, и ступил на дорогу терний. Я направлю эту рукопись тебе вместе с отчетом и сим письмом, в доказательство моих слов.

Но про Циклопа там нет ни строчки.

Упокой Святой Ольм душу твоего раба и грешника Файфы.