Письма из Яшмовки

Войдя в дом, Владимир с тяжёлым вздохом поставил ружьё в угол. Зверю вновь удалось скрыться.

Хищник уже в третий раз пробирался во двор, убивал курицу, а затем исчезал, не оставляя следов. Даже сторожевая овчарка Ялта, чуткий зверь с умными карими глазами, не поднимала тревоги. Если так пойдет и дальше, курятник опустеет меньше чем за месяц.

В доме стояла та особая, мёртвая тишина, что бывает только в самых глухих деревнях, где сосед от соседа за три версты, и ветер гуляет по пустым окнам брошенных домов. Молчало старое радио, не лаяли за заборами псы, а сердце сдавило тревогой — тяжёлым предчувствием надвигающейся беды.

Владимир вернулся в Яшмовку всего полгода назад. Он сбежал сюда от города, от шума, от глаз, от вопросов «как дела» и «как у вас с Таней?». Он хотел пожить один в старом отцовском доме, вдали от всего, что напоминало бы ему о прошлом. Но тишина больше не успокаивала — она слушала.

Его взгляд упал на журнал, что уже пару месяцев лежал на тумбе при входе. «Беловодье», июньский номер. На обложке — виды горных озёр; на страницах — объявления купли-продажи, советы для дачников и один фотоочерк под заголовком «Покинутые деревни Русского Севера». Этот журнал давно пора было отправить в ящик с макулатурой, но он до сих пор пылился на тумбе. Дело было в заметке, которая никак не шла у Владимира из головы. Это было письмо читательницы, опубликованное на самой последней странице, возле памятки об опасности лесных пожаров:

«Привет! Меня зовут Евгения, мне 32 года. Ищу собеседника, с которым можно обсудить всё на свете. Сама я обожаю гулять на свежем воздухе — особенно люблю поездки за город.

Ищу доброго и открытого человека, который ценит дружбу и простое человеческое общение.

Если ты любишь интересные разговоры и хочешь поделиться своими увлечениями — пиши мне! Буду рада пообщаться!

С нетерпением жду писем!

Евгения».

Владимир провёл рукой по лицу, ощущая, что щетина давно превратилась в короткую, неаккуратную бороду. На кухне скрипнули ставни — не то от сквозняка, не то дом наконец-то откликнулся на его одиночество.

— Ладно, была не была, — хрипло сказал он в пустоту и пошёл за ручкой и пустой линованной тетрадью. Он привёз её с собой, надеясь вести дневник. Не сложилось. Быть может, сложится с письмами.

Письмо первое.

«Здравствуйте, Евгения!

Меня зовут Владимир. Я прочёл Ваше объявление о поиске друга по переписке и решил написать это письмо… Вы уж простите меня, я уже очень давно ни с кем не общался в такой форме, а потому, честно сказать, даже и не знаю, с чего начать.

Пожалуй, сначала расскажу о себе. Живу я в деревне под названием Яшмовка. Многие называют такие места «глухими», но вы не подумайте, я человек цивилизованный. По профессии я инженер-эколог, но сейчас работаю на мясокомбинате в семидесяти километрах от Яшмовки. Дорога занимает почти час, но я не жалуюсь — люблю слушать в машине музыку или просто подумать в тишине.

Раньше жил в городе, был женат, работал вахтой… Но последний год был для меня не самым удачным, и решил я вернуться в отчий дом. В места, где прошло моё детство.

Яшмовка стоит на берегу реки, за которой начинается тайга. Места эти невероятной красоты! Порой мне кажется, что нет в мире другого такого места, чтобы небо было такое же высокое и чистое, и куда не посмотри — всё леса густые, зелёные, и солнечно так, ярко. А звёзд по ночам видно так много, как ни в одном городе не увидишь. Бывает, что в городе после заката небо какое-то дымное, словно занавесью закрытое. А здесь наоборот: смотришь, как в прозрачную воду, и видишь над головой что-то такое бесконечное, и сердце в груди замирает.

Признаюсь, я давно мечтал купить телескоп. Однажды увидел в газете заметку о совсем недорогой модели, и с тех пор начал копить. И вот, уже на этих выходных поеду забирать его из магазина. Может, наконец-то увижу кольца Сатурна. До сих пор помню, как впервые увидел их в детской энциклопедии. Почти двадцать пять лет прошло, а детская мечта не забывается. Я тогда никак не мог поверить, что у планеты может быть «обруч». Всё спрашивал у отца, кто их туда повесил…

Я надеюсь, однажды вы тоже сможете увидеть и нашу тайгу, и звёзды над ней. Если, конечно, общение наше продолжится и Вы решите приехать в гости.

А дом у меня небольшой. Есть курятник и собака по кличке Ялта. Назвал её так, потому что всегда мечтал побывать в Крыму, да не срослось.

Почтальон наша часто приносит мне журналы о путешествиях. Думаю, как будет отпуск — отправлюсь, обязательно, в путешествие. До Крыма далековато, конечно. Но до Каспия доеду обязательно. Надо только машину подготовить.

Соседей у меня почти нет. Во всей деревне остались только Мария Степановна и Павел. Мария Степановна ещё отца моего помнит, а я, сколько себя помню, всегда считал её старенькой бабушкой. В детстве часто в её доме прятался, если нашкодничал. А она только смеялась, компотом из вишни и смородины поила да сказки рассказывала.

Про Павла много рассказать не могу, он мужик нелюдимый. Охоту любит да псов разводит. А разговоры праздные ему не по душе.

Остальные дома стоят в запустении, к сожалению. А несколько десятков дворов на востоке и вовсе сгорели много лет назад. Тогда случился пожар в тайге, от грозы. Ветер был сильный, жар стоял, как в печке. Отец мой помогал тушить, едва сам не погиб. Помню, как он вернулся домой весь в саже, с обгоревшими ресницами, и молча пил воду большими глотками.

С тех пор в той части Яшмовки ничего не отстроили, не восстановили. Да и кого винить… Тяжело жить в таких местах, непросто. Потому все в город уехали. Но сам я больше не хочу уезжать. Сердце моё принадлежит этим местам — речке нашей да таёжным тропам. Здесь я чувствую, что хоть что-то ещё зависит от моих рук.

Написал вроде всего ничего, а, гляди ж ты, уже несколько листов придётся в конверт укладывать.

А где живёте Вы? Что любите, чем увлекаетесь?

Буду с нетерпением ожидать Вашего ответа!

С уважением, Владимир».

***

Изо дня в день всё повторялось, словно дурной сон. Зверь пробирался во двор, убивал очередную курицу и будто бы растворялся в утреннем тумане, не потревожив ни спящего в доме хозяина, ни сторожевую собаку, которая с только рассветом начинала беспокойно крутиться на цепи.

Владимир несколько минут стоял над ещё одной обезглавленной птицей, брошенной посреди двора. Затем поднял её за лапы и швырнул в глубокий оцинкованный чан у забора. Не было сил ни ощипывать, ни потрошить — лишь бы убрать с глаз долой.

Хотелось только поймать того вредителя, который убивал так бессмысленно, так неестественно. Разве делает так приличный хищник? Разве оставит голодная лисица добытое мясо, когда единственный охранник спит в будке и даже носом не ведёт? Зачем эта странная, ритуальная жестокость? Убийство ради убийства. Послание, которое Владимир не мог прочесть.

За окном пела сойка. Она то трещала, то посвистывала, а за рекой по верхушкам деревьев с шумом проносился ветер, предвещая непогоду.

Владимир вымыл руки в ледяной воде, смывая с пальцев бурые разводы крови, и поставил на плиту чайник.

Устало сел за стол и уставился на запечатанный конверт с гербовой печатью — копия решения суда о расторжении брака. Как будто мало было ему забот, теперь и прошлая жизнь напоминала о себе. Напоминала о той боли, которую может причинить только самый близкий человек.

Этой бумаге было самое место на полке со старыми документами — своеобразном алтаре его неудач. Там, в пыли и забвении, уже лежали все его провалы: диплом о высшем образовании по специальности «Экология и природопользование» — первый шаг в удушающие объятия больших корпораций; пожелтевшая копия диссертации «Оценка устойчивости таёжных биоценозов к антропогенному воздействию на примере бассейна реки Чулым»; трудовая книжка с аккуратной, фальшивой записью «Трудовой договор расторгнут по инициативе работника» — жирная точка в его карьере защитника природы. Теперь к этой коллекции может присоединиться свидетельство о расторжении брака и последняя записка от бывшей жены, которую он нашёл на кухонном столе в пустой городской квартире: «Прости, я так больше не могу. Мне нужен живой человек рядом, но тебя никогда нет. Ты выбрал работу, а я… Я хочу нормальную семью».

И ведь не лгала — новый «живой человек» в её жизни нашёлся на удивление быстро. Ещё до того, как суд поставил точку в их с Владимиром истории.

Письмо второе.

«Здравствуйте, Евгения!

Так и не получил от Вас ответа… Наша почтальон, тёзка Ваша, говорит, что письмо могло задержаться и чтобы я не переживал. Поэтому я решил написать снова. Надеюсь дождаться ответа.

Вы любите ягоды? Здесь у нас черники просто море! Я частенько хожу с лукошком по утрам, пока роса не обсохла, набираю на варенье и просто так, с молоком. Было так, что даже Ялта пристрастилась — ходила с мордой в синих пятнах, смешная.

А недавно я набрал брусники, так теперь по всему дому стоит такой дух... терпкий, лесной.

Кстати, уже съездил в город за телескопом и вечером установил его во дворе. Оказалось, правда, что нужно его как-то правильно настроить, а как — непонятно… В последнее время мне вообще сложно сосредоточиться. Порой самые обыкновенные вещи забываю. Так что пока разглядел только луну, да и то, не очень отчётливо, будто через матовое стекло. Но даже это завораживает.

Женечка (почтальон) обещала привезти мне специализированный журнал с подробной инструкцией, спасибо ей огромное.

Знаете, я всегда думал, что она (Женя) меня младше. Женечкой всегда называл, и даже в голову не приходило, что мы, оказывается, ровесники. Такой вот у неё бойкий характер и смех звонкий, сразу будто светлее вокруг становится.

А приезжает она к нам на трёхколёсном «Урале». Вот такой совсем не девичий транспорт. Шумный, как медведь после спячки, но проходит любое бездорожье, а тут только это и надо. Только фару надо починить. Женечка говорит, что свет у неё выключается, как только к Яшмовке подъезжает. Конечно, ездит она только днём, ночами тут лучше не путешествовать. Но фару починить надо, так что завтра этим и займусь.

В домах у нас свет, конечно есть. Трансформатор бы заменить, а то выключается иногда, особенно к ночи — как будто рубильник кто-то щёлкает. Но деревенскому жителю не привыкать, и масляные горелки у каждого в доме есть, и спички всегда, и свечи, конечно.

При свечах бывает даже уютнее. Время перестаёт так стремительно бежать вперёд, и можно увидеть, почувствовать такой неуловимый момент настоящего.

А ещё, знаете, таёжная ночь ведь редко бывает тихой. Здесь каждый, даже самый маленький звук, звенит над лесом, отзывается. Иногда услышишь сверчков в высокой траве или шёпот дождя по весне — и так хорошо на душе становится, спокойно. А бывает совсем иначе… Вы не подумайте, я человек цивилизованный, не суеверный. Но, бывает, что лес не шумит будто, а стонет. И собаки заходятся лаем ни с того ни с сего, а потом вдруг заскулят да затихнут.

И каждый раз вспоминаю я давнюю байку, которую слышал ещё ребенком. Поговаривали, что после пожара стали люди в тайге пропадать. Вот сидела старушка целыми днями дома, внуков смотрела. А потом такая хандра её взяла, что она встала и ушла в лес, да больше не вернулась. Или парень молодой весёлый внезапно стал совсем нелюдимым и тоже в тайгу ушёл, а больше его и не видели. Говорят, леший позвал.

Такими вот страшилками детей берегли, чтобы те лес уважали да играть туда не бегали.

Говорят, что море — это стихия. Так вот тайга — стихия не меньше. Живая она, строгая, и глупостей не прощает.

Сам я с детства мечтал связать свою жизнь с лесом. Сделать для природы что-то полезное, важное. И привела меня эта мечта сначала в университет, затем — в крупную горнодобывающую компанию. Работал я по совести, проводил экспертизы и на собственном опыте понял, что значит защищать природу. Даже самая маленькая победа — спасённый ручей или нетронутая роща — грела мне душу.

Перечитал я это письмо и понял, что рассказываю только о себе и своей жизни. Но Вы мне обязательно напишите, как живёте, чем увлекаетесь. Что радует Вас там, в Вашем мире?

Буду ждать ответа!

С уважением, Владимир».

Владимир сложил исписанные листы в конверт, а первую версию того же письма скомкал и бросил в урну.

На той странице, что полетела в мусор, был ещё один абзац, вырванный из самого сердца:

«Да только детские мечты и юношеские идеалы разбились о суровую реальность. Скажу по правде: тяжело защищать природу там, где всё крутится вокруг денег.

Я не пошёл на сделку с совестью, не подписал сфабрикованный отчёт, из-за чего и лишился работы. А как вернулся домой, то увидел пустые шкафы и прощальную записку от жены».

Письмо третье.

«Здравствуйте, Евгения.

Пишу это письмо уже спустя день после отправки предыдущего: уж очень многое со мной приключилось, и я чувствую, что должен поделиться с кем-то, рассказать.

Начну с того, что стали у меня гибнуть куры. Каждый день по одной: прям «Десять негритят» по-яшмовски. Как будто хищник какой-то пробирается в курятник да рвёт бедных на части. У первой крыло вырвал, второй голову раздавил. Что случилось с остальными не стану описывать, слишком оно неприятно будет для женского восприятия.

Но всё это… злорадство какое-то.

А сегодня вечером я был дома и вдруг услышал шум. То был не сквозняк, и даже не грызуны, а как будто дождь барабанит по железной крыше. Да только дождя уже несколько недель не было. Прислушался — как будто из сарая тот стук доносился. Взял я на всякий случай ружьё и пошёл проверять, что случилось. Открыл двери, а внутри словно медведь побывал: ящики перевёрнуты, полки сломаны, всё разбросано и изодрано. Много хорошего инструмента было испорчено, а в деревне без него, как без рук — сами понимаете. Но обиднее всего… Обиднее всего стало за телескоп. Я его так и не настроил, убрал в коробку до лучших времён, думал, когда инструкцию достану... Его кто-то вытащил и разбил, будто о стену кинул. И, знаете, так мне горько стало. Даже не за потраченные на него накопления. За мечту мою стало горько. А мечтал я выходить вечерами во двор и на звёзды смотреть. Как будто бы до неба рукою можно дотронуться и чуточку больше увидеть во Вселенной, чем глаза позволяют.

И так я был огорчён, что не сразу заметил клок шерсти прямо у порога. Можете представить, как я разозлился!

Долго не думая, пошёл к Павлу — даже ружьё не отнёс в сейф, так и стучал в чужие ворота с двустволкой на плече.

Сильно мы с ним разругались, очень сильно. Он не желал слушать меня, а я, как теперь понимаю, не слышал его. Да как тут услышать, если не в первый раз с ним ссорюсь, и всё без толку. То собак своих не доглядит, то по весне начинает траву жечь. Угрюмый, упрямый и безответственный человек — так я о нём всегда думал. Уже по пути домой, переполняемый гневом и обидой, я глянул поверх соседского забора и увидел его «Ниву». Стояла она с открытым багажником, а там… его собаки лежали. Все трое. Мёртвые. И все — изуродованы точно так же, как мои куры.

Ёкнуло у меня сердце, побежал я тотчас проверять, как там Ялта, но с ней, к счастью, всё было в порядке. Сегодня пустил её ночевать в дом.

Вы уж меня простите — невесёлый сегодня получился рассказ. Да только не с кем мне поговорить, кроме Вас.

До сих пор не знаю, кто же расправился с моими курами и соседскими собаками. Может, зверь какой-то из тайги повадился нас навещать? Но какая тварь нападает и на птицу, и на псов, да ещё и бесследно исчезает? Буду теперь осторожнее. Ещё осторожнее… Надеюсь, не утомил Вас и не напугал.

С уважением, Владимир».

Закончив писать, Владимир отложил ручку и сжал кулаки. Писал о звере, да только в собственные слова не верил. Не зверь это был.

Письмо четвёртое.

«Здравствуйте, Евгения.

Ответа от Вас по-прежнему нет, но, пусть это прозвучит эгоистично, писать Вам стало моей отдушиной… В любом случае, Вы вольны выбрасывать все эти письма, даже не вскрывая, хотя я по-прежнему надеюсь однажды получить ответ.

Вчера вечером у нас пропало электричество. Я закрыл наглухо курятник и снова завёл Ялту в дом — теперь на ночь оставляю её возле себя.

Мой дом — моя крепость, ведь так говорят?

Когда Ялта наконец задремала, я вновь услышал настойчивый частый стук, будто от тяжёлых капель дождя, барабанящих по металлическому настилу. Взял ружьё.

Знаете, Женя, я ведь в жизни видел всякое. Но, дотронувшись до дверной ручки, вдруг понял, как слаб человек перед стихией. И слаб даже перед темнотою, что каждый раз приходит с закатом солнца.

За дверью никого не оказалось, но тайга застыла в гнетущем молчании, а небо затянуло плотными серыми тучами. Тогда пришла мне в голову мысль навестить Марию Степановну. Она всяко дольше жила на краю тайги. О ней, конечно, слухи когда-то ходили самые разные: и знахаркой её называли, и даже ведьмой. Сейчас-то молва поутихла. Ведь нет населения — и молвы нет. Но сам я в сказки не верю. Людей по делам сужу, и Мария Степановна никогда мне зла не причиняла. Напротив, всегда советом помогала. Поэтому и сейчас решил к ней сходить.

Старушку я застал у калитки её дома. Она вышла ко мне, будто знала, что приду к ней, и сразу спросила: «Что, Володенька, не по себе?». Спрашивала обо мне, о моих заботах, будто родная. Говорили мы с ней долго. Отца моего, Царствие ему небесное, вспоминали да времена былые, когда по Яшмовке ещё детвора бегала, и слышны были отовсюду людские голоса.

И вдруг Мария Степановна сказала весьма странную вещь. Вернее, спросила: «А в леших-то веришь?». Я по профессии эколог, как я могу верить во что-то подобное? Но, признаюсь честно, за последние дни готов поверить в самое невероятное. Быть может, там действительно есть какая-то неизвестная науке сила, которую люди по простоте своей назвали «леший».

Тогда повела меня Мария Степановна в восточную часть Яшмовки. Туда, где пожар был. Сейчас уже не осталось никакого следа того бедствия, и даже Яшмовку не узнать: всё затянула буйная трава, поднялись вокруг кусты ольхи и малины, и молодые сосны тянутся к небу, будто сама тайга перекинулась через реку. Ведь как оно бывает: туда, откуда уходит человек, непременно приходит лес.

Пока шли по старой дороге, Мария Степановна поведала мне легенду, которую и я вам перескажу.

В давние времена, говорила она, лешие были пустыми духами. Они могли принять облик любого зверя или даже человека, могли копировать голоса и повадки. Могли и морок навести, и души людские отравить смертельной тоской.

Но стоило до такого духа лишь дотронуться, как бессильное чучело осыпалось на землю горстью сухих сосновых иголок.

Однажды сжалилась над этими никчомными духами старая знахарка. Собрала она… чего в тайге на сыщешь: ветку с сосны заговорённой, перо из крыла говорящего филина, клочок шерсти с медвежьего загривка. А после кинула всё в огромный костёр. Взвились в небо алые искры, и с тех пор у каждого лешего появилось настоящее живое сердце. У одного то куст или дерево, у другого — сойка или дятел, у третьего — волк или даже медведь. И пока сердце лешего живо — и сам дух не исчезнет, не умрёт. За услугу знахарка взяла с леших лишь одно обещание: хранить тайгу от беды. Но, как бывает во всякой легенде, обещание то не сдержали. Не берегли лешие тайгу, а только потешались над людьми, которые жили в окрестных деревнях. Могли испугать любого человека до полусмерти, загубить скот, разорить посевы.

Тогда разозлилась на них знахарка. Пригрозила, что заберёт свой дар, да не успела она разжечь новый костёр, как неблагодарные лесные духи набросились на неё и разорвали на части. Ничего от той несчастной женщины не осталось, кроме последнего проклятья: каждое дарованное лешему сердце будет искалеченным. С тех самых пор, если леший донимает человека, надо пойти в лес и найти его сердце — чахлый куст, умирающее дерево или увечное животное. Уничтожишь сердце — исчезнет злобный дух.

Когда Мария Степановна закончила свой рассказ, подошли мы к одному из покинутых дворов. Там, прямо у почерневшей стены давно сгоревшего дома, вырос куст рябины. Он был низкий и тусклый, с красными гроздьями лишь на двух коротких ветках. Он выглядел слабым, и я почувствовал что-то неладное рядом с ним. А на земле, в примятой траве я увидел клочья шерсти, словно здесь спал какой-то зверь. Вроде ничего особенного, но легенда, которую рассказала мне Мария Степановна, меня будто бы зачаровала. Я слушал, и верил каждому слову, а рябина та… Признаюсь, мне сразу пришла в голову мысль — навязчивая, почти детская — вернуться домой за топором и срубить злополучный куст под корень. Быть может, тогда бы и беды мои закончились волшебным образом.

Сейчас я, конечно, понимаю, что всё это лишь старая сказка. Но человек, загнанный в угол, порой готов поверить даже в сказку.

На этом письмо пора заканчивать.

Кажется, это было моё самое длинное письмо Вам.

С уважением, Владимир».

Письмо пятое.

«Здравствуйте, Евгения.

Снова пишу Вам письмо, хотя и не знаю даже, есть ли в этом смысл, ведь ответа я так и не получил. Что ж, значит эта весточка будет последней.

Вчера вечером приходил ко мне Павел. Появился внезапно, как из-под земли. Принёс настойку — точно такую, как когда-то делал мой отец. Сказал, что соседям надо жить в мире. Недолго мы с ним посидели, говорили о ерунде какой-то, ничего важного. Может, всё дело в том, что мне было тяжело поддержать беседу — мне ужасно мешал тот самый стук. Он теперь со мной постоянно. Не только ночью. И днём тоже, и в абсолютной тишине я всё равно его слышу, будто у себя внутри. Павел, однако, уверял меня, что ничего не слышит.

Честно говоря, я с трудом пишу эти строки. Ночь почти не спал. Стук стал ещё громче, не даёт уснуть. Сегодня я едва нашёл в себе силы встать с кровати. На работу не поехал.

Сейчас смотрю я вокруг, и кажется мне, что я здесь чужой. В собственном доме будто бы гостем стал. Не хозяин, а постоялец, которого вот-вот попросят на выход.

А что мне этот дом? Я ведь здесь один живу. Зачем же?

Есть я или нет меня — имеет ли это значение?

Знаете, Женя, только письма к Вам не позволяют мне забыть самого себя. Пока есть у меня слушатель, я будто бы ещё жив. Ещё прежний.

Наверное, надежда получить от Вас письмо — единственное, что ещё связывает меня с этим местом».

Письмо шестое. Неотправленное.

«Я снова взял ручку и бумагу. Письмо отправлять не стану. Нельзя. Не дойдёт. Только напишу — это моё лекарство.

Заходил утром к соседу. Как же его зовут? Не могу вспомнить имя. Дома его не оказалось, и, кажется, его не было уже давно. Почтовый ящик забит газетами. Несколько журналов почтальон оставила в коробке под лавкой… Сколько его не было дома? Он уехал? Но ведь только на днях он был у меня.

Сегодня я снова не поехал на работу. Брожу по Яшмовке, ищу. Мне кажется, я что-то потерял. Вернулся домой. Все двери открыты настежь… Забываю закрывать. И незачем.

Видел у своего дома следы. Они вели от двери к мосту. Я ходил в лес? Не помню такого.

Стук мешает спать. Радио тоже стучит. Я его выключил, но всё равно стучит.

Встретил девочку-почтальона. Спрашивала, не заболел ли я. Положила руку мне на плечо, и мне вдруг стало легче. Глаза у неё такие живые. Взгляд тёплый, настоящий. Хотел попросить, чтобы она постояла со мной ещё немного. Не смогла, надо ехать. Когда она убрала руку… Я будто в яму провалился. В такую глубокую, что даже неба не видно, и сколько не кричи — никто не услышит. В ответ только стук.

Дома хотел выпить настойки. Той, что ещё сосед приносил. Да только она за ночь испортилась. Воняет гнилью. А на дне стакана какой-то осадок. На иглы похоже. С отцовской настойкой такого не бывало.

Отец… Я пытался вспомнить его лицо. Не смог. Имя тоже никак не могу вспомнить. Какое у меня отчество? Надо посмотреть в паспорте. Если найду».

Письмо седьмое. Неотправленное.

«Заходила почтальон. Назвала Володей.

Стук постоянный. Не сплю.

В стуке стал слышать что-то. Будто зовёт кто».

Письмо восьмое. Неотправленное.

«Больше не стучит. Зовёт.

Остаться или пойти?

Заходила почтальон, отдала письмо. Ещё не читал. Смотрю на конверт. Без марки.

А взгляд у неё тёплый, живой… Заметил, что когда она говорит, зов стихает. Как свечу задувает.

Только бы завтра снова зашла».

Письмо первое.

«Володя, здравствуйте!

Простите, что не сразу ответила… Честно говоря, я совершенно не ожидала, что на моё объявление ответит человек, которого я знаю.

Я работаю почтальоном уже больше пяти лет, и Яшмовка мне стала, как родная. Я знаю и вас, и Пашу, и Марию Степановну. Поэтому я, честно говоря, очень смутилась, когда получила ваше письмо. Не могла никак решить: тоже письмом ответить или всё-таки приехать и просто поговорить.

Пока думала, вы мне уже написали столько писем…

В общем, я пишу сейчас эти строки, чтобы уже завтра приехать и лично вручить вам конверт.

Всегда ваш друг Женя!

P.S.: Напоминание, чтобы не забыть! Зайдите на днях к Марие Степановне. Я ей рассказала о ваших курах, так она очень распереживалась. Боится, что леший вас заприметил. Надо будет обязательно её навестить, успокоить, что всё в порядке! И сушек к чаю возьмите, конфет».

— Женя… — произнёс Владимир, и в комнате затрещало радио.

Треск сменился стуком, стук — гнетущей тишиной. Наконец Владимир услышал голос, который уже не раз звал его по имени.

— Боишься? Не бойся… Зачем? Ты пустой. Я слышу тебя, слышу… Внутри у тебя тишина. Пустота. Глубокая вода подо льдом, и ты не видишь дна.

За окном завыл ветер. Заскрипели ставни, впуская в дом холодное дыхание тайги. Владимир был готов поклясться, что написанные рукой Жени слова медленно таяли на бумаге, а на их месте проступали другие — бледные, как плесень. Это могло бы напугать любого, но он чувствовал только ужасную, всепоглощающую усталость.

— Ты сидишь в своей каменной норе и думаешь,что ты хозяин, — продолжал голос. — Но всё, что у тебя есть — от нас. Всё из леса. Но всё, что было в лесу живое, здесь обращено в мёртвое. Так почему же ты боишься вернуться от мёртвого к живому? Что ты хранишь? Свою могилу… Сторож у врат собственного склепа. Ты мечтаешь о свободе, но сам же запер себя в этой темнице.

На несколько секунд голос утонул в треске радио. Владимир не отрывал взгляда от письма, но буквы с трудом складывались в слова, а слова потеряли смысл. В тяжёлой тишине он слышал только биение своего сердца и тиканье секундной стрелки настенных часов. Глухой удар, две секунды, глухой удар, две секунды, глухой удар. В комнате стало душно, но пальцы онемели от холода. Собственный дом казался ему картонной декорацией, которая вот-вот упадёт на голову.

Из приёмника вновь полился мягкий, баюкающий голос:

— Ты смотришь на звёзды, не в силах коснуться ни одной из них. Мы видели, как они зажигались. Мы знаем их настоящий свет. Они примут тебя. Протяни руку к ним. Стань частью нашего мира. Под светом вечных светил, ты увидишь больше, чем можешь себе представить.

Внезапно по ушам ударил оглушительный грохот. Радио слетело с полки и разбилось о пол. Его сбила собака.

— Ты?.. — прошептал Владимир, глядя на стоявшую над разбитым приёмником Ялту. Она яростно лаяла, но он ничего не слышал — только видел, как открывается её пасть.

И тут его пронзил странный, парадоксальный испуг. А что, если голос больше не вернётся? Его рассказ был ядом, но он же излечивал — стирал воспоминания, притуплял боль. Прошлое вдруг стало таким несущественным, далёким.

— Твои сородичи ушли, — вновь донеслось из обломков, и Владимир с облегчением выдохнул. — Ты — последний. Последний, кто ещё помнит запах хвои после дождя. Последний, кто слышит наш голос. Но ты сопротивляешься. Зачем? Твоя жизнь — это один и тот же день. Рассвет, закат. Снова рассвет. Ничего не меняется. Ты как мёртвое дерево, из которого давно ушла жизнь. Мы можем помочь. Иди к нам... Стань ветром, стань росой на траве, стань ночным небом. Звёздами над тайгой. Есть только лес. И есть ты. Войди. И ты больше никогда не будешь один. Мы будем твоей семьёй. Твоим народом. Твоим домом.

Часы остановились.

Ялта замолчала и подошла к Владимиру. Ткнулась носом в его колено, и он машинально погладил её по голове. Это привычное движение отозвалось теплом в заледеневшей груди.

Сколько раз он так уже делал? Сотни? Тысячи? А когда он погладил её впервые?

— Я помню тебя. Маленькая такая… Совсем щенок. Тебя принёс папа, — Владимир снова провёл ладонью по гладкой шерсти.

— Лес ждёт тебя, — настойчиво звучало из сломанного радио, — Лес…

— Николай… Так его звали, — перебил Владимир, не слушая. — Моего отца звали Николай.

Воспоминания возвращались медленно, будто проявляясь сквозь густой туман. Голоса, имена, лица — вся его жизнь собиралась в голове по осколкам.

«Ты запомни, Володь. Чтобы не случилось, главное — всегда оставаться человеком», — прозвучало в голове отцовское наставление.

Воспоминание развеял настойчивый стук в дверь, и собака залилась громким предупредительным лаем.

— Володя! Вы дома?

Владимир медленно поднялся и пошёл открывать. На пороге стояла Женя, но вместо привычной синей униформы на ней был белый сарафан.

— Женя? Что вы здесь делаете? — спросил Владимир, выйдя на крыльцо. Собаку, рвавшуюся из-за двери, пришлось запереть на кухне.

— Как хорошо, что я вас застала, — с улыбкой ответила она. В этом белом сарафане, расшитом мелкими цветами, Женя была похожа на прекрасную девицу из старинной северной сказки, где царевны ходят по мхам в нарядных платьях. Её волосы, обычно собранные в небрежный хвост, теперь лежали на плечах шелковистой волной, а движения стали плавными, словно танцевальными. — Я зашла попрощаться.

— Попрощаться? Вы уезжаете? — Владимир снова почувствовал, как сердце пропускает удары.

— Да, я к друзьям поеду. Хочу начать новую жизнь. С чистого листа, понимаете?

— Вот как… — Владимир вглядывался в её карие глаза, ища хоть крошечный отсвет того тёплого, живого взгляда, что прогонял тьму. Но увидел лишь равнодушие. Были вроде друзья, а теперь всего лишь случайные знакомые.

— И вот ещё что, — Женя вздохнула. В её голосе звучало разочарование, но с лица не сходила вежливая, холодная улыбка. — Вы мне не пишите больше.

— Не писать? — мир вокруг вдруг снова поплыл, стал казаться картонным, ненастоящим. Даже тайга за рекой показалась нарисованной.

— Я вам из вежливости в тот раз ответила. Но всё это было ошибкой. Вы же меня понимаете?

Пальцы вновь занемели от холода. Глухой удар, две секунды, глухой удар.

Владимир отвёл взгляд, уставившись на пустую дорогу, на её каменистую пыльную колею. Женечка никогда не приходила к нему пешком.

— Только… — его голос сорвался.

Он несколько долгих мгновений смотрел на дорогу, а затем вновь заглянул Жене в глаза. Чужие глаза, незнакомые.

— Да? — её улыбка не дрогнула.

— Пообещайте прислать мне тех пряников… Которые вы привозили в прошлом году. На прощание.

— Пряников? — переспросила Женя, не переставая улыбаться. — Да, конечно. Обещаю.

Женечка никогда не привозила ему пряников. Никогда.

— Ну, мне пора, — сказала она, повернувшись к дороге. Она двигалась бесшумно, словно видение, а не живой человек.

— Погодите ещё минутку, — туман в голове ещё не развеялся, но Владимира пронзила внезапная, ясная злость. — Позвольте, я отдам вам свои последние письма. Они у меня в комнате.

Не дожидаясь ответа, Владимир резко развернулся, зашёл в дом, прикрыл за собой входную дверь и направился к оружейному сейфу. Код от него он забыл, но и дверцу больше не запирал.

Вместе с гневом вернулись и уверенность, и ловкость движений. Он зарядил ружьё патронами, начинёнными крупной солью, распахнул дверь на кухню, выпуская взволнованную Ялту, и шагнул во двор.

На улице — ни души. Вся Яшмовка притихла, будто затаившись в ожидании, и только Ялта, ощетинившись, нервно обнюхивала воздух.

— Женя… Женя! — позвал Владимир, оглядываясь по сторонам, но в ответ услышал только шум реки за домами. — Что ты сделал с Женей… Где она? Где она?!

Он не знал, к кому именно обращается, но был уверен, что его слышат. Слышат, наблюдают, ждут.

Вернувшись в дом, Владимир взял топор и флакон со святой водой, оставшийся от матери.

— Если захочет сожрать, так пусть подавится, — сказал он, делая глоток.

Снова выйдя на улицу, он направился на восток, к той самой рябине, у которой Мария Степановна рассказывала ему о леших. Надежды почти не было, но и других идей больше не осталось. Только низкий, больной куст, возле которого Владимир впервые засомневался в том, кто на самом деле виновен в его бедах.

За прошедшие дни рябина окончательно зачахла. Красные плоды сгнили и осыпались на землю, а листья скрутились в сухие, ржавые комки.

Владимир занёс топор. Он вложил в удары все свои отчаяние и ярость, копившиеся в груди. Ему впервые было по-настоящему страшно, но вовсе не за себя — за Женечку. Она, заботливая и добрая, живая и настоящая, не заслужила столкнуться с той дрянью, что пожирала его жизнь. Её не должно всё это коснуться. Но что, если уже слишком поздно?

Рябина с треском рухнула на землю. Владимир бросил топор и огляделся. Ничего не изменилось. Не завыл ветер, не взметнулись в небо вороны, а срубленный куст не вспыхнул зелёным пламенем. И тревога, тисками сжимавшая сердце, не отпустила — лишь стала сильнее.

— Женя… Прости меня, прости…

Только сейчас Владимир заметил, что Ялта всё это время была рядом. Прижав уши, она не отрываясь смотрела на то, что осталось на месте куста: отрубленные ветки, комковатая глина, смешанная с песком, и клочья серой шерсти.

— Кажется… Здесь лежал какой-то зверь, — Владимир поднял клок шерсти и поднёс к носу Ялты. — Ищи, девочка. Ищи!

Собака потянула воздух, фыркнула, и через мгновение уже рванула назад, к Яшмовке. Она пробежала мимо домов Павла и Марии Степановны и привела хозяина к мосту. След вёл через реку, вглубь тайги.

Владимир снял с плеча ружьё.

— Вперёд.

Каждый шаг по старому мосту отрезал их от былой реальности. Внизу шипела река, впереди непроглядной, немой стеной стоял лес. Здесь, у самого берега ещё сохранились тропы, знакомые Владимиру с детства, но с каждым годом тайга стирала последние следы человека в своих владениях, наступая густыми зарослями багульника и молодым кедровником.

Ялта повела хозяина в самую чащу — туда, где даже самый яркий солнечный день всегда оставался высоко над молчаливыми лесными сумерками, а с крон спускался смолистый, горьковатый аромат хвои. В редких просветах между пихтами ложились на землю косые пыльные столбы света.

Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили по сырой земле, увязая в ковре из прошлогодней хвои и зелёного мха. Несколько раз Ялта пропадала из виду, но каждый раз возвращалась на зов хозяина, чтобы повести его дальше — в обход влажных, поросших лишайником валунов, через разломы скал, вдоль крутых оврагов.

В ушах снова стоял сводивший с ума стук. Он бил по вискам, эхом прокатываясь по позвоночнику.

Наконец Ялта остановилась и залаяла. Они оказались на краю глубокого оврага. На дне, среди бурелома и жгучей крапивы, лежало неестественно скрюченное тело. Павел. Лицо, обращённое к небу, успело почернеть. Он лежал здесь давно. Несколько недель, не меньше.

Владимир отвернулся, сглотнув ком тошноты. Тот, кто приходил к нему с настойкой, не мог быть Павлом.

Ялта снова рванула вперёд и пропала из вида. Владимир двинулся вдоль оврага, и вскоре до него донёсся сдавленный, жалобный скулеж. Это была Ялта. Следом раздался пронзительный женский крик.

— Женя! — забыв об осторожности, Владимир побежал на звук.

Он пробивался сквозь колючие кустарники и сбивал ноги об острые сучья, но вскоре лес расступился, выпуская его на пустую и круглую, как дно колодца, поляну.

Посередине стоял «Павел». У его ног, поджимая лапу и тихо поскуливая, лежала Ялта, а к старой кривой сосне за его спиной была привязана Женя. Голова её бессильно упала на грудь, будто она была без сознания.

— Пришёл, всё-таки, — голос «Павла» был ровным и спокойным. — Мы заждались.

— Отпусти их, — хрипло сказал Владимир, вскинув ружьё.

«Павел» рассмеялся. Звук был сухим и колким, как треск ломающихся веток.

— Ты стреляй, стреляй! — хохотал лесной дух в облике Павла. — В кого попадёшь? В кого?

Владимир вёл стволом, пытаясь поймать его на прицел, но мир перед глазами задвоился, словно сам воздух в этом месте был чем-то отравлен. Руки дрожали, а на линии огня оказывались то Женя, то Ялта.

— Что же ты? — дразнил его «Павел». — Вот я! Стреляй!

И снова этот древесный хохот.

— Зачем… — Владимир сжал ружьё онемевшими пальцами. — Зачем ты это делаешь?

— Я храню эт…от лес, — в голосе «Павла» не было больше ничего человеческого. Это был хриплый рык хищника, что едва выговаривал слова, наполняя каждый звук злобой. — ЗАЧЕМ? Моя... ЧАЩА! Вы всё выр…убили, вы постав…или дома, ваши дороги, как яд…овитые реки. Ваш ОГОНЬ! Ты, отродье… Отродье того, кто плясал в огне! — с каждым словом дух терял человеческий облик. Голова «Павла» покрылась сухими ветками, спина сгорбилась, а длинные руки легли на землю скрюченными корнями. Кожа его покрылась корой, а глаза наполнились чернотой таёжной ночи.

— Плясал? В огне? В пожаре… Он тушил… Отец тушил пожар.

— Гнить, гнить вам. Всем. Гнить. Гнить зажи…во. Тебе. Ты. Мёртв, — продолжал твердить леший, и каждое слово звучало глухим ударом в глубине сознания.

Он ненавидел людей, но ненависть его была слепой. Ярость, что не различала людей и не слышала оправданий.

Обессиленный, Владимир упал на колени, опустив ружьё. Он не мог выстрелить в чудовище — слишком велика была вероятность задеть Женю. Будто бы наяву он видел, как соль веером разлетается по поляне, впиваясь в ствол сосны, в синюю куртку Жени, в её испуганное лицо.

— Отпусти. Отпусти Женю. Я твой, только её отпусти, — Владимир посмотрел на замершую у ног лешего собаку. — Их отпусти. Прошу.

Леший вновь рассмеялся, и хохот его громом прокатился над тайгой. Он не собирался торговаться.

Над поляной завыл ветер. Леший медленно поднял свою неестественно длинную руку, и его крючковатые пальцы защёлкали, застучали, изгибаясь в разные стороны. Стук. Тот самый. И в глазах — бездна. Владимир не сводил взгляда со своей собаки. Ялта больше не скулила — она наблюдала за человеком. Её лапа была искалечена, но это её больше не беспокоило.

— Ялта… Девочка… — позвал Владимир пересохшими губами, и поднял ружьё. Он знал свою собаку. Он знал, как она откликается на его голос, какими преданными глазами смотрит. Искалеченный зверь у ног лешего был не Ялтой.

«Сердце будет искалеченным», — зазвучал в голове голос Марии Степановны.

Владимир вскинул ружьё и прицелился. Не в чудовище. В собаку у его ног. В Ялту. Палец скользнул на спусковой крючок. Выдох. На сомнения было не больше мгновения.

Леший вскинул руку. Его острые, как кинжалы, пальцы тянулись к груди Владимира, к его собственному сердцу. И тогда человек выстрелил.

Грохот выстрела эхом прокатился над верхушками деревьев и угас высоко в небе.

Собака пронзительно, истошно завопила, и по поляне заплясали отблески призрачного пламени. Несколько мгновений спустя привязанная к дереву Женя истончилась, как дымка, и растаяла в воздухе. Иллюзия. От неё не осталось ничего. Сам леший завыл, заревел раненным зверем и обратился в высохшее мёртвое дерево. На поляне осталась только собака, но с каждой секундой облик её менялся, и вскоре Владимир увидел, что стрелял не в Ялту, а в огромного волка.

Медленно поднявшись, Владимир подошёл к умирающему зверю и достал из кармана флакон со святой водой. В глазах волка он увидел чистую ненависть, но вскоре погасла даже она, и окоченевший труп рассыпался горстью сухих сосновых иголок.

— Вот, испей. Хватит с тебя, — произнёс Владимир, выливая воду на то, что осталось от лешего и его «сердца».

Голова всё ещё гудела, но стук, что мерещился ему все эти дни, прекратился.

Сквозь отступающий гул в ушах Владимир снова услышал лай. Настоящий, тревожный и отчаянный.

Он сорвала с места и побежал на этот звук. Он снова бежал сквозь чащу, но вскоре почувствовал под ногами зыбкую почву и увидел Ялту. Она была в чёрной, вонючей трясине по самую шею, отчаянно пытаясь выбраться, но только глубже увязая в болоте.

Владимир рухнул на колени, ухватился за ошейник и, упираясь ногами, с трудом вытащил её на твердую почву. Ялта, вся в липкой тине, уткнулась мордой в его шею, ища спасения и тепла. Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её испуганное сердце.

И впервые за долгие годы заплакал. Не от страха или отчаяния, и даже не от радости. От облегчения.

***

Когда они вышли из леса, над Яшмовкой уже зажигались первые звёзды. Владимир остановился посреди дороги и посмотрел на небо — безмолвное и глубокое.

— Поживём, — сказал он, потрепав Ялту за ухом. — Ещё поживём.

Впереди мелькнул свет фары. Увидев знакомый «Урал», Владимир с облегчением выдохнул. Женя была в порядке. Он брёл ей навстречу и размышлял о том, что так ненавидевший людей леший был слишком похож на человека. Заявлял, что хранит тайгу, но всё это было ложью. Он не знал, от чего случился пожар, не понимал, как люди его тушили. Ему просто напросто нравилось истязать людей. Оправдывать собственную злобу высокими идеалами — так по-человечески.