Письма тишине

Около полудня Алексей сошел с платформы и направился по адресу, который ему выдали в отделе кадров. В городе N он был впервые. Ранняя весна вступила в свои права, – всё вокруг наливалось жизнью, а от растаявших сугробов кое-где встречались грязные лужи.

Алексей не любил свою работу на почте и рассматривал её как временную. Ещё сильнее в нем заиграло чувство раздражения и злости, когда из большого города его направили на замену ушедшей в декретный отпуск сотрудницы. Теперь целых шесть месяцев куковать на отшибе цивилизации, – напрасно тратить лучшие летние месяцы и часть своей юности.

Тётя Юля встретила приветливо и провела в небольшую, но уютную комнату, с окнами, выходящими на площадь с фонтаном, что являлся изюминкой парка, населенного вековыми деревьями. Сразу чувствовалось дыхание времени, но как раз времени у Алексея и не было. Ему нужно было срочно привести себя в порядок и прибыть на место новой работы, а именно – местное почтовое отделение.

Работа встретила его приветливыми улыбками женского коллектива и пирожками, которыми его пытались закормить, как бройлерного цыпленка комбикормом. Так что Алексей, сославшись на занятость, принялся готовить своё рабочее место и начал с того, что переставил подальше два горшка с цветами. Он их не жаловал и считал абсолютно ненужными, никогда не понимал людей, которым интересно возиться что с ними, что с домашними питомцами. Разобравшись с местом, он пошёл относить документы о переводе и знакомиться с начальством, — единственным мужчиной.

Николай Степанович был высоким и худощавым, с абсолютно седыми волосами. Когда на них попадал солнечный цвет они казались прозрачными и невесомыми, однако за первым обманчивым впечатлением древнего старика прятался волевой подбородок и пудовые кулаки, говорящие о не дюжей силе их обладателя. Получив четкие инструкции Алексея отправили разбираться с бытовыми вопросами.

При ближайшем рассмотрении комната Алексея ему не понравилась. Она была старой во всех смыслах — от ковра до накрытого вязанной салфеткой древнего телевизора. Алексей мог бы поспорить с кем угодно, что еще черно-белого. Он представил, что в этом телевизоре появлялся сам Брежнев. Но делать нечего, – шесть месяцев заточения в этой темнице начались и с этим уже ничего не поделаешь.

Второй день прошел как-то буднично, если не считать сложности с ориентированием в новом городке, то все прошло легко и просто, а уже ближе к обеду Алексей расположился на скамейке, что у фонтана и кушал приготовленные для перекуса сэндвичи, запивая их кефиром. Работа была ему привычная, а уже через 45 минут, ближе к 14:00, он станет свободен до следующего дня. Алексей вдруг понял, что отсутствие привычной городской суеты ему нравится, посмотрел по сторонам и не увидел никого, как будто обеденная дрёма заставила всех жителей спрятаться по домам.

Со временем Алексей освоился, наметил себе маршрут, который позволял оптимизировать время, что он тратил на работу. И каждую пятницу для него стало ритуалом делать небольшой крюк мимо частного сектора, на самом краю которого находился покосившийся забор со старым почтовым ящиком. Калитка совсем перекосилась и, скорее всего, вообще не открывалась, а за забором виднелась покатая крыша дома, такая же запущенная, как и весь участок. Но кто-то постоянно писал письма по этому адресу, а Алексей был человеком любившим правила и порядок во всем. Написано сюда — значит сюда!

В очередной раз получая письма он уточнил насчет этого адреса, и коллеги поведали ему странную историю о том, что старенькая бабушка, которая давно живет в доме престарелых, каждую неделю пишет письма своему уже покойному супругу и отправляет их по старому адресу. Алексею показали коробку в углу и сказали бросать письма в неё, чтобы не мотаться каждый раз в такую даль. Однако новое письмо он отчего-то не положил туда, а взял с собой, разместив его в отдельном кармашке сумки.

Закончив работу привычно разместил рядом со скамейкой велосипед, перекусил любимым сэндвичем с тунцом и соком, а потом потянулся к сумке и достал то самое письмо. Немного подумав, все же бережно раздвинув края конверта, вытащил сложенный пополам тетрадный листок.

Вокруг шумели тополя, журчала вода в фонтане, являя маленькую радугу от брызг на солнце, где-то вдалеке сигналил автомобиль. Конверт лежал рядом, на колене. Почерк — старомодный, с тонкими завитушками, написанный твердой рукой, у которой было достаточно усердия и практики, чтобы назвать его каллиграфическим. В некоторых местах чернила немного потекли, а в других линии букв немного дрожали. На конверте, в графе кому и адрес – значилось: “Моему Ване. Дом 29, улица Вишнёвая”.

— “Дом скоро всё равно снесут…” – подумал Алексей. — “А Ваня, говорят, умер уже лет восемь как…”.

“Милый мой Ваня! Сегодня был хороший день — спина почти не болела, и мне в столовой дали две котлеты. Ты ведь так любил котлеты. О боже, как я по тебе скучаю. А у Оли родился сын, назвали Артёмкой. Я все думаю — был бы ты рядом, я бы носила ему вязанные носочки, как тебе тогда…”

Дальше шёл рассказ о погоде, о соседке по комнате, о синичке за окном, что прилетает к кормушке, о том, как к ней приходил батюшка, и она просила поставить его свечку, – на всякий случай.

Он дочитал, сложил письмо обратно и долго сидел почти не шевелясь. Спустя какое-то время тяжело выдохнул, поднялся и покатил велосипед обратно в отделение. Там в кладовке он нашел коробку с темными разводами и потрепанными углами. Приоткрыл её, внутри – сотни писем. Он положил туда и своё — аккуратно, как фотографию любимого человека в альбом, – и вышел на свет. Постоял и вернулся, обратно вытащил письмо и убрал все в тот же карман почтовой сумки.

Ночью ему не спалось, она выдалась тихая, пахло сиренью, а птицы соревновались в пении любовных серенад – всё дышало жизнью. Он лежал в казавшейся чужой постели — узкой, со скрипучими пружинами, и смотрел в потолок. В голове крутилось не письмо даже, а манера, с которой оно было написано – ласковая, почти детская, будто бабушка писала не мужу, а внуку, которого давно не видела.

Утром, проснувшись с тяжестью в груди и ощущением, будто ему снилось что-то тревожное, Алексей не стал завтракать, — надел форму, фуражку и вышел. Двор был пуст и тих. Газоны сырые от росы, за калиткой пробежала собака, и воздух пах, как в детстве, когда ещё не было ни срочных дел, ни тревожных мыслей. Он прошёл весь путь до старого дома с покосившейся калиткой, подошёл к почтовому ящику и опустил в него письмо.

Ещё немного постояв прислонившись к воротам, Алексей смотрел на заросшую клумбу. Там в сорняках росли бархатцы, которые через несколько недель уже должны были зацвести. Такие росли у его бабушки, но уже давно нет ни цветов, ни самой бабы Насти. Он вдруг подумал, что хорошо бы завести себе цветок. И, может быть, котёнка. А ещё лучше того, кому можно писать письма и получать их в ответ.

Полгода пролетели, как скорый проходную станцию. Шёл редкий снег. Он стоял с чемоданом и ждал поезд. Снег ложился на перрон, на крыши, на его пальто — лёгкий, как пыль. Он смотрел в сторону путей, ни о чём особенно не думая, пока вдруг не вспомнилась старая женщина, тот дом, почтовый ящик. Он всегда считал, что она пишет в пустоту. А теперь почему-то понял: она писала не потому, что ждала ответа, а потому, что боялась забыть.

Вспомнились мать, брат, племянник. Давно не виделись. Поезд подошёл. Он поднялся в вагон и сел у окна. Снег всё шёл — хлопьями, кружился, будто вальсируя освещенный фонарным светом, как лучами софитов на сцене. Картинка в окне тронулась и Алексей, как в детстве, не мог понять – это он едет или поезд остался на месте, а весь мир пришёл в движение.