Письмо

Письмо

— Частякова, не спать!

Голос классной руководительницы одиннадцатого Б класса московской школы номер 199 вывел Варвару Частякову из дремы и заставил поднять голову.

Сидя у раскрытого окна, дыша весной, радуясь тому, как зеленеет любимый город, Варя мечтала выбежать на улицу, скинув куртку и не обращая внимание на ветер, и бежать, куда глаза глядят, радуясь жизни. Она мечтала о свободе, а нужно было готовиться к ЕГЭ.

Но ЕГЭ пол-беды. Неизбежность.

А вот сидеть тут и слушать занудные, скучные, поросшие мхом рассказы какого-то лысеющего старикана о войне, которая давно прошла, было совершенно невыносимо.

Хотелось уйти отсюда и не слушать. Или вообще испариться, перенестись в другое место, другое измерение, куда угодно.

Видимо, Варя непроизвольно закрыла глаза, задремала, а классная заметила, и закричала, завозмущалась, ногами затопала.

— Частякова, а ну вон вошла! Какое неуважение к ветерану войны!

А Варваре только того и надо было, чтобы ее прогнали.

Подняв с пола свой ранец, Варя приготовилась бежать. И тут старческий, дребезжащий голос прервал ее побег к свободе на полпути.

— Деточка, ваша руководительница погорячилась! Вы наверняка не высыпаетесь, учитесь в поте лица. Прошу, останьтесь. Мне говорили, вы прекрасный чтец. Сделайте старику милость, прочтите одно письмо…

Мне, старику, уж тяжело. Оно небольшое, письмо. Десять минут вашего драгоценного времени, и сможете уйти, не слушать стариковы байки.

Нехотя пришлось бросить ранец назад на пол и топать к старику, брать в руки пожелтевшую от времени бумагу.

Прочистив горло, Варя встала перед классом, развернула листок и начала читать:

“Дорогая моя матушка, Мария Андреевна, пишу вам с фронта, с берегов великого Дона.

На рассвете пишу, пока птицы еще не поют. Хотя, они тут теперь и не поют. Не до песен им. Лишь вороны иногда каркают. Громко, противно, словно ищут себе добычу. И находят. А я вспоминаю ваш голос, милая моя матушка. Колыбельные, что вы пели мне, баюкая сына своего на руках. В своих письмах вы благословляете меня на каждый бой, и вашим благословением я все еще живой.

Вчера впервые мы видели своими глазами, что такое вражеские огнеметы. Они их в землю закапывают, а потом огонь по земле стелется, как живой. Многих моих сослуживцев сожрал огонь, меня не тронул.

А я всё думаю, ведь за них же мамы тоже молятся. Неужели ж не все молитвы слышит Господь.

Нас учили, в школе, что Бога нет. А здесь, на фронте, Он есть.

Недавно своими глазами видел ангела, пришедшего за душами убитых наших солдат.

Не думайте, матушка, я не сошел с ума. Просто близость смерти обостряет зрение.

Зоркой становится душа.

Вы помните, конечно, помните, что в школе я учил немецкий. Теперь вот понимаю язык врага… Недавно один мой сослуживец привел “языка”. Разговорчивый оказался немец. Видать, очень жить хотел. Да вот только потом командир сам… пристрелил. Выбора не было, нам пленных брать запрещено. На своих еды не хватает, а военнопленных кормить нужно.

Странное дело, вот вроде бы война, и враг не щадит, а сердце сжалось. Потому что не в бою это. Иначе. Мысленно пожалел командира, посочувствовал ему.

Мы же видим, какой отпечаток оставляет на лицах война. Глаза у тех, кому вот так приходится стрелять, другие. Седые сердца, и глаза словно пеплом припорошенные.

Страшно, скажу я вам, матушка, не то, что в любой момент убить могут, а то, что к смерти привыкаешь… Знаю, что в тот момент моя душа умрет, когда к смерти привыкну я.

От того и запрещаю себе привыкать. От того и содрогаюсь всякий раз всем существом.

А жизнь все равно идет. Недавно в деревне видел девушку, она рожала. Лежит, воет, потом криком кричит, а потом вдруг замолчала. Я уж грешным делом думал, умерла. А тут ребеночек завопил. Махонький, весь в крови, пуповина висит. Мать же так видать устала, что ни звука не издала.

Смотрел, как его мыли, как пуповину резали, ранку чем-то мазали.

Потом матери на грудь положили. Она обняла его. Плакала.

Мне позже рассказали, что ребеночка-то девушка совсем не хотела. От врага вестимо.

Мурашки, помню, по всему телу побежали.

Подумал, утопит. Ей-Богу, как котенка, утопит.

Грех на душу возьмет страшный.

Хотел поговорить с ней, да не пришлось. Бой начался. Потом, через три дня, удалось в ту деревню вернуться.

Гляжу, на сеновале та самая девушка, грудью ребеночка кормит.

Ну, я решился, подошел к ней.

Смотрит она мне в глаза и вдруг говорит:

— Не смотри так, солдатик. Я утопить его хотела. Ой как хотела! Да рука так и не поднялась. Он висит на мне, молоко сосет, по ночам спать не дает. Встаю и думаю, придушу. А подойду, на руки возьму, не могу…

Мне и курицу до войны зарезать бывало тяжко, а тут ведь как, часть себя убить… не могу.

Не так она мой взгляд истолковала, ой не так.

Встал перед ней на колени, стал бормотать, что молодец она, святая, не пошла против воли Господа нашего.

Она мне в глаза смотрит и рыдает. А ребенок знай себе молоко сосет, не кричит, не плачет. Мама рядом, а значит, все у него хорошо.

Не знаю, свижусь ли с той девушкой еще раз после войны. Знаю, матушка, что хотел бы.

Я б на ней женился, сынка ее как своего воспитал. Но тут уж как Бог даст.

Вы, матушка, обо мне не плачьте. Ангел мой все за моей спиной. Уж не раз и от пули уберег, и от мины, и от бомбы вражеской.

Я вернусь к вам, быть может не один. Люблю вас, милая, мысленно целую ваши теплые, натруженные руки.

Сын ваш Леонид”.

Дочитав, Варвара молча отдала письмо ветерану, а потом взглянула на него так, будто увидела перед собой супергероя.

— Скажите, а как звали ту девушку?

— Так Дарьюшка.

— Свиделись?

— Не судьба. Так и не знаю, что стало с ней.

— А письмо ваше матушка получила?

— Я ей его так и не отправил. Не с кем было. Проносил его с собой, почти два года. А когда вернулся в свой поселок, на Урале, не нашел ни нашего дома, никого из близких в живых не застал. И про матушку мне рассказали, что завод, на котором трудилась она, разбомбили в сорок-втором. Вот и остались мне два письма, что нашли меня чудом на фронте, и вот это мое письмо.

Ты не плачь, деточка. В жизни ведь главное что? Любовь и память. Без любви и без памяти кто мы? Нет нас.

Ступай, детка, тебя весна зовёт.

Варвара вернулась за ранцем, подумала, оставила его на полу, села за парту, окно закрыла и обратилась к старику:

— Расскажите ещё, дедушка.