Письмо Губерману

Пролог

... Из-за поворота уже слышен гудок тепловоза, все ближе шум надвигающегося состава. Но показать свой страх нельзя. Они ныряют в сумрак тоннеля и замирают, прижавшись к бетонной стене. А состав все ближе, здесь в бетонной трубе грохот усиливается многократно, страшное лязгающее многотонное чудище наваливается на них всей своей железной грохочущей громадой и сейчас задавит. Все вокруг дребезжит, стонет, гремит, скрежещет. Все! Не спастись! Прочь! Скорей! На волю! К солнцу! Но сильные горячие руки удерживают его. Откуда-то, еще не ясно, откуда, доносятся еле слышные поющие голоса. Он слышал эту песню, он когда-то знал ее и даже пел. А голоса все громче: … «голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве...чьи вы, хлопцы, будете? Кто вас в бой ведет? Кто под красным знаменем раненый идет?...»

1.

"Оставив посмертной оценке

Судьбу свою, душу и труд,

Я стану портретом на стенке,

И мухи мой образ засрут!!!"

Константин Викторович завершил четверостишие Игоря Губермана жирным восклицательным знаком. Подумал и от себя добавил еще два. С чувством добавил, чуть не порвал тонкий лист конторской тетради, в которую приноровился записывать свои размышления о жизни, рецепты из газет, наблюдения за погодой, а в последнее время - и письма.

Пожевав губами, он нахмурился и продолжил: «...Да, Игорь-свет Батькович, жестко, жестко Вы завернули. Не оставили и щелочки, чтобы протиснуться, просунуться, просочиться в жизнь иную, где всё ля-ля-ля и бла-бла-бла: дети почитают родителей...»

Константин Викторович отложил ручку и задумался. Вот врачи советуют старикам побольше и почаще писать, развивать мелкую моторику. Тогда, мол, и альцгеймер не страшен. А кому писать? И кто ответит? Разленился народ в наши дни, шлют друг другу по телефону смайлики — и все. Ни тебе тепла, ни тебе внимания. Константин Викторович представил, как он сейчас вдруг решился бы написать письмо сыну. Вот бы тот удивился, пожалуй, решил бы, что отец с ума сошел. А больше писем писать некому. Друзья, родня — все поумирали. Один только сын и остался...

Но Константин Викторович и тут нашел выход. Он приспособился писать длинные подробные письма, да не абы кому, а самому Игорю Губерману. Конечно, знаменитый поэт и знать не знал, что стал невольным собеседником и адресатом для душевных излияний одинокого старика, потому что все письма Губерману Константин Викторович записывал в большую конторскую тетрадь и отсылать их поэту не собирался. Письма покоились в конторской тетради, как в братской могиле, но и в таком, уцоканном, эпистолярном общении было свое преимущество: можно не выбирать выражения. Константин Викторович и не выбирал.

Вот и сейчас он вздохнул и продолжил недосказанную мысль: «...дети почитают родителей... А есть ли такие дети, товарищ поэт? Или Вам предпочтительней обращение «господин»? Я, Игорь Батькович, наблюдаю жизнь. В глазах молодых мы — старые надоедливые дураки. Им даже разговаривать с нами невмочь. Зато, если срочно нужны деньги, слова мгновенно находятся, а у родителя, у этой гнилой кочерыжки, они, эти вожделенные деньги, еще есть, лежат в матрасе под старой, обоссанной жопой. Матрас, конечно, не банк...»

Константин Викторович отложил ручку, с наслаждением потянулся и решил размяться. Ноги сами понесли его к холодильнику. Он задумчиво обозрел содержимое холодильного шкафа и остановил свой выбор на ряженке и булочке с изюмом. Все хлебные изделия Константин Викторович по традиции хранил в холодильнике. Привычка эта завелась у него еще при жизни жены. Она, собственно, и приучила его к такому рачительному отношению к хлебу. Константин Викторович поначалу смеялся над женой, сопротивлялся, но в конце концов вынужден был согласиться: нынешний хлеб такого отвратительного, ненадежного качества, что только в холодильнике ему и место.

Константин Викторович отхлебнул из керамической кружки в форме бочонка ледяной ряженки, закусил ледяной булочкой и зажмурился от удовольствия. Холодная ряженка знойным летним днем — не еда, а именины сердца.

Вот и отец Константина Викторовича очень уважал холодную ряженку. Вольными отпускными днями в гостях у деда с бабушкой все семейство охотно лакомилось домашней ряженкой. Припомнился Константину Викторовичу старинной, еще дореволюционной постройки дедовский дом, где первый этаж — из толстого пузатого камня, а второй — легкий, деревянный, с почерневшими от времени кружевными наличниками на окнах. Обычно в августе родители ехали к деду в отпуск. Как же Костик любил эти поездки в маленький городок в русской глубинке. Узкие, вымощенные булыжником улочки то взбирались на горки, то стремительно падали вниз к берегу речки Бормотушки. Костик помнил: рано утром в Бормотушке струилась не вода, а расплавленное солнце. Из этой солнечной ослепительной воды тут и там торчали рыбаки в высоченных резиновых сапогах, широкополых соломенных шляпах, похожие на экзотические грибы. Иногда рыбаки взмахивали удочками, и в воздух взлетали маленькие рыбки, ослепительно посверкивая на солнце. Каждое утро отец надевал такие же глубокие сапоги, дедову соломенную шляпу и, выпив кружку ледяной ряженки с домашним хлебом, отправлялся на речку выдергивать из солнечного потока сверкающих рыбешек.

Ряженку бабушка приносила из ледника, куда маленького Костю не пускали, боялись, что простудится. Но он все равно ухитрялся прошмыгнуть в подвал, где на здоровенных глыбах льда, присыпанных соломой, хранилась разнообразная снедь, а глечики с ряженкой и молоком укладывали прямо в лед, в специальные углубления, прорубленные топором. Конечно, нынешняя ряженка не чета той, домашней. И вкус не тот, и запах, сладкий запах топленого молока безвозвратно исчез. Константин Викторович вздохнул, допил ряженку, смахнул в рот булочные крошки. Все не то! И жизнь не та!

Он снова склонился над тетрадью и написал: « Возвращаясь к ряженке, - вздохнул, пожевал губами, зачеркнул и исправил «ряженку» на «матрас», - возвращаясь к матрасу. Он, конечно, надежней банка. Только не подумайте, господин поэт, что я жалуюсь. Отнюдь! Я сторонним беспристрастным взглядом охватываю весь этот семейный и не только катаклизм, пытаюсь извлечь уроки из чужого опыта. Я пока еще держусь. В категорию: «достал-этот-старый-хрыч»! - меня, слава богу, пока не перевели».

Ох, лукавил Константин Викторович. Вот и перед поэтом хорохорился, мол, не страшны нам житейские бури. За внешней бравадой и напускным цинизмом прятал Константин Викторович свою растерянность. Не мог он признаться даже в письме, которое никто никогда не увидит, как обманула его жизнь. Или он сам обманулся?

Да нет, начиналось все хорошо. Можно даже сказать — прекрасно! Рыбаки в речке, солнце, ледяная ряженка с пахучим куском домашнего хлеба. Огромный, как великан, сильный, как сказочный богатырь, отец. Он хватал Костика под мышки, и тот сверкающей рыбешкой взлетал к солнцу, отец сажал его на плечи, и они оправлялись гулять по городу. Костик тоже становился великаном, а отец щекотал его босые пятки, и Костик заливался смехом. Сколько ему тогда было? Лет семь, наверное.

В тот год он пошел в первый класс, и отец подарил ему роскошный набор цветных карандашей. Огромная коробка вмещала в себя карандаши самых разных оттенков радуги. И на каждом - золотыми буквами начертано: фабрика имени САККО и ВАНЦЕТТИ. Эти слова звучали, как сказочное заклинание, как пропуск в иной мир. Костик еще не знал, в какой, но сердце его замирало от восторга. Он даже подрался с одноклассником, доказывая, что сакко и ванцетти — такие же волшебные слова, как «крекс, фекс, пекс» для совершения чуда. Однако, сколько ни повторял Костик заклятие, чуда не случилось, зато драка удалась на славу.

Отец осмотрел лиловый синяк под глазом, выслушал сбивчивый рассказ сына, а потом усадил Костика на диван и огорошил известием, что Сакко и Ванцетти — это фамилии итальянских рабочих, которых несправедливо приговорили к смерти и казнили за то, что они боролись за лучшую жизнь для всех угнетаемых на Земле. Рабочие всех стран поднялись на защиту Сакко и Ванцетти, но ни губернатор штата Массачусетс, ни президент Америки не захотели помиловать приговоренных к смерти рабочих. Костик был потрясен рассказом отца. Особенно его поразил поступок Ванцетти, у которого был реальный шанс спастись. Слишком несерьезны оказались доказательства его вины. Ему надо было только согласиться на отдельный от Сакко судебный процесс. Но Ванцетти не захотел оставить друга и в результате вместе с Сакко был осужден и пошел на электрический стул.

- Вот так надо дружить, сынок, - завершил свой рассказ отец, - а не фонари под глаза друг дружке навешивать. Нет ничего хуже предательства. Ты понял?

Переполненный чувствами Костик молча кивнул. Тогда он еще обожал отца.

А в пятнадцать он дал себе слово никогда ни в чем не походить на отца. Наверное, та злосчастная поездка в гости к младшей отцовской сестре сыграла свою роль. Тетя Светочка с мужем ютились у родителей мужа. В семье безраздельно царила и властвовала свекровь. А все остальные, начиная со свекра, беспрекословно подчинялись. Надо ли говорить, что самым бесправным существом в этой семье оказалась тетя Светочка, которая была и прислугой за всех, и виноватой за всех. Константин Викторович, тогда еще пятнадцатилетний Костя, хоть и молод был, а сразу во всем разобрался, окрестил свекровь Салтычихой и бросился к отцу с требованием вступиться за безответную тетю Светочку. Он кипел от негодования.

Отец тогда пустился в длинные рассуждения о сложностях семейной жизни, о вмешательстве, которое может только ухудшить положение тети Светочки, а ей ведь еще жить в этой, прости господи, семье. Костя отмел все осторожные высказывания отца, как предательские по отношению к Светочке, наговорил грубостей Салтычихе, нахамил отцу, припомнил историю Сакко и Ванцетти. Словом, пытался восстановить справедливость, как он ее понимал. Салтычиха выставила гостей за дверь, а Светочка осталась собирать осколки своей несчастливой семейной жизни, кое-как склеивать их. Закончилось все бегством тети Светочки из семьи. А бежала она, естественно, к старшему брату, потому что больше бежать было не к кому. Конечно, беглянку приютили, но сколько она жила у брата, столько и попрекала его и Костю за свою разрушенную семейную жизнь. Костя был потрясен такой неблагодарностью. Он-то действовал из лучших побуждений. А Светочка, не долго думая, завербовалась на стройку и уехала, как отрезала. Ни письма, ни весточки. Тогда эта история оставила Костю в глубоком недоумении: неужели надо было молча смотреть, как злая тетка издевается над безответной девчонкой, только потому, что существуют какие-то семейные сложности, которые надо претерпевать, даже если это претерпевание больше походит на пытку. И зачем нужна такая семейная жизнь?

Собственная семейная жизнь Константина Викторовича сложилась точно по пословице: попадется хорошая жена — станешь счастливым, плохая — станешь философом. Константин Викторович, женившись, ударился в философию. А что еще оставалось делать? Не разводиться же! И не то, чтобы супружница, действительно, оказалась стервой. Нет! Дура, конечно, но не злая. Не сразу а все-таки выяснилось, что разные они, совсем разные, и никак им друг к другу не притереться. Чужие. А уже сын подрастал. И Константин Викторович, замкнувшись в своих мыслях, терпел рядом нелюбимую, постылую женщину, утешая себя тем, что у сына должен быть отец. Уйти о жены, по его системе ценностей, означало - предать сына. Рассказ о Сакко и Ванцетти упал на благодатную почву. Никогда никому не признавался, но, когда жена умерла, Константин Викторович даже обрадовался, как узник, которому дали пожизненный срок и вдруг отпустили на свободу.

Константин Викторович вздохнул, оторвавшись от невеселых размышлений и вернулся к прерванному письму.

«И да. О Вашем горьком стихо про мух, которые засрут мой образ после смерти, я так скажу: мне, как философу-одиночке, естествоиспытателю проживаемой жизни наплевать, где будет валяться мой портрет после моей смерти. Не все ли равно? Да и нет у меня никакого портрета. Кхе-кхе-кхе! А сын - есть. Так что говорю со знанием дела, как практикующий эксперт отношений «отцы-дети».

Да, господин Губерман, я в качестве эксперта трезво смотрю на жизнь и понимаю, что все эти россказни о какой-то неземной любви детей к состарившимся родителям — не более, чем мифы и легенды нашей суровой жизни.

Длинными бессонными ночами эти легенды сочиняют растерявшие зубы и остатки здравого смысла замшелые романтики. Худшие из племени старых болтунов. Конечно, нам, старым пердунам, хотелось бы до самой смерти быть объектом бессознательного карго-обожания и преклонения наших детей. Как в молодости: «Мой папа — самый лучший! ЛучшЕе всех пап на свете!» Так когда-то говорил мой сын. Но время наивного обожания безвозвратно проходит. И с этим фактом надо смириться. Как Вы там пишете?

Не ведая притворства, лжи и фальши,

Без жалости, сомнений и стыда

От нас уходят дети много раньше,

Чем из дому уходят навсегда.»

Константин Викторович опять отложил ручку. Странно, но он никогда раньше не задумывался, как старел, о чем думал его собственный отец. Ну, да, встречались они нечасто. Жили-то в разных городах. Обычно в отпуске Константин Викторович выбирался на недельку к родителям. И уже на третий день начинал тосковать и стремиться из родительского дома на волю, как стреноженный конь. Мать, утирая слезы радости, целыми днями топталась у плиты, стремясь накормить сына, побаловать. И Константин Викторович скучал, томился, но из вежливости ел, ел, словно не в себя. Мать ему обижать не хотелось.

Когда мать умерла, он честно хотел забрать отца к себе. Но отец отказался. И Константин Викторович вздохнул с облегчением. Вот и ладно! Жить со стариками - это вам не плюшки с чаем пить: капризы, вынос мозга, болячки. Стариков, конечно, надо любить, но лучше издали. Чем дальше, тем роднее. ( так он подумал тогда). Хотя, откуда ему было знать, каково это — жить со стариками!

Любил ли он родителей? Наверное, любил. В десять лет так точно обожал, в пятнадцать уверился, что старики, которым в ту пору едва стукнуло тридцать пять, ничего не смыслят в жизни в силу преклонного возраста. К своим тридцати годам Константин Викторович если и не научился понимать родителей, то хотя бы научился притворяться, что понимает.

А вообще странно устроена жизнь, размышлял философ-одиночка, естествоиспытатель проживаемой ( или прожигаемой?) жизни Константин Викторович. Он вдруг поймал себя на мысли, что именно сейчас, когда он сам: и отец, и уже дважды дед - ему не хватает... отца. Уж сейчас бы он нашел, о чем с ним поговорить. И как ни смешно это звучит для философа-одиночки, говорили бы они о любви. Да, любовь... Давно нет в живых отца, да и сам он вот-вот отчалит в «ту страну, где тишь и благодать...» А если разобраться, ничего он не знает ни о своем отце, ни о любви. Ни-че-го-шень-ки! Кроме самых общих сведений, словно кадровик в отделе кадров. Да и тот, наверное, о своих сотрудниках знает больше, чем Константин Викторович о родном отце. Как же так получилось? Жизни не хватило, чтобы поговорить по душам. Ну, любил отец рыбалку, холодную ряженку, футбол любил смотреть по телеку. И это все?

Константин Викторович вскочил со стула и забегал по комнате в сильнейшем волнении, словно надеялся вызвать к жизни что-то давно забытое, но очень дорогое.

А ведь отец любил петь. Да не какой-нибудь там «шумел камыш». Отец уважал революционные песни. Такая вот у него была фича, как сказал бы старший внук Константина Викторовича. Ну, конечно! Он и Костю пытался научить этим песням, да как-то не очень задалось. Хотя, помнится, пели они с отцом. Было дело! Константин Викторович усмехнулся, вспоминая то совсем далекое и почти забытое время. И песню — ее не часто крутили по радио — наверное, поэтому отец ее особенно любил. Что-то про красного командира. Надо же, забыл!

Константин Викторович снова залез в холодильник, достал сардельку и съел ее сырую, жадно вгрызаясь в копченую пахучую мякоть. На него, когда он волновался, всегда нападал жор. Съеденная сарделька несколько успокоила его, и он, вытерев руки о спортивные штаны, снова уселся за письмо.

«А я вот со своим сыном песню про красного командира не пел. И даже про камыш не пел. Мы с ним все больше ругались да спорили. Вот умру я, а что мой сын обо мне вспомнит? И вспомнит ли вообще? «Мой папа лучшЕе всех на свете!» Хотя нет! Время наивного обожания прошло. Пришло время подводить итоги. Сын вырос самостоятельным. Уж я постарался. Он у меня бизнесмен. Хотя, если разобраться — обыкновенный — купи-продай. Но ничего не попишешь, пришло время продаванов. В свои дела он меня конечно не посвящает, советов не просит. Да я и не лезу. Меня другое беспокоит. Только не смейтесь, господин поэт! Я понимаю, что выгляжу смешным, но я хочу понять, разобраться, почему мой сын не любит меня? Не любит. То, что Зойка, невестка, меня еле терпит - понятное дело! Она чужая. А вот сын...Да я, собственно, и не претендую. Умом я понимаю, что нас, стариков, не за что любить. Мы отработанный материал, досадная помеха. Старичье! Но все же хотелось бы понять...

Не знаю, замечали ли Вы, хотя, может, с поэтами все происходит иначе, но с нами, простыми стариками, общаются, как с дебилами, это в лучшем случае. В худшем - как с сопливыми пятилетками, наложившими в штаны. Ага! А попробуйте вы заикнуться молодым засранцам, что у вас стопиццот лет трудового стажу, они, сморщив носики, объяснят вам, куда засунуть этот стаж и заодно жизненный опыт, приобретенный еще до Куликовской битвы. Популярно и жестко расскажут, что жили вы не так, думали не о том, читали не то. А потому ваша жизнь — дерьмо. А вы — отстой, социальный хлам.

Вы скажете, ничего нового: типичный конфликт отцов и детей, можно сказать, отточенный тысячелетиями. И будете правы. Правда, в нашей великолепной реальности это извечное противоречие поколений осложнилось. К традиционному непониманию и отрицанию добавился слом политической системы и снос целого государства. Отсюда все побочки: ненависть острее, упреки обиднее».

Константин Викторович задумчиво посмотрел в давно не мытое окно. Окно из года в год показывало соседний дом с такими же мутными стеклами. Словно и в том доме за каждым окном сидел и тосковал одинокий старик.

«Впрочем, все было бы не так катастрофично, если бы мой сын меня...»

Звонок в дверь прервал Константина Викторовича. Он засуетился, отложил тетрадь, которую в шутку именовал «кондуитом». Но тут же спохватился и спрятал кондуит под матрас, туда же засунул и шариковую ручку, которая немедленно упала на пол и закатилась под кровать. Константин Викторович было полез доставать ручку, но повторный — сердитый! - звонок остановил его, он с трудом поднялся с колен и заторопился к входной двери.

Продолжение следует...