Письмо из мёртвого мира

Я не сразу понял, что со мной происходит.
Сначала это было похоже на случайную мысль. Из тех, что возникают без приглашения и исчезают, если не цепляться. А если прямо сейчас?.. Я стоял на кухне, ждал, пока закипит чайник, и вдруг ясно представил — не образ даже, а ощущение. Как будто воздух вокруг стал хрупким. Как будто всё уже приговорено, просто ещё не объявили.

Мысль ушла. Я налил чай, включил новости, съел бутерброд. Обычный вечер.

На следующий день она вернулась.

Потом снова.

Через неделю я уже жил с этим чувством постоянно. Без паники. Без крика. Наоборот — всё было очень тихо, почти рассудочно. Я ходил на работу, шутил с коллегами, платил за квартиру.

Только внутри, на каком-то втором слое сознания, не замолкал один и тот же сигнал: скоро. Очень скоро. Ты же чувствуешь.

Я начал просыпаться раньше будильника. Просто открывал глаза и первым делом проверял: свет есть? связь есть? дома стоят? Всё стояло. Всё работало. Всё было нормально.

От этого становилось только хуже.

С девушкой мы тогда уже полгода жили вместе. Не скажу, как её звали. Она ничего не замечала — или делала вид, что не замечает. Наверное, думала, что я просто устал. Переработал. Нервный стал.

А потом вышел фильм. «Письма мёртвого человека». С Роланом Быковым.

Она хотела посмотреть что-то серьёзное. Я не сопротивлялся. Мне вообще было всё равно, а может, где-то в глубине я даже хотел проверить: вот сейчас увижу это на экране, и страх станет настоящим, и тогда с ним можно будет что-то сделать.

Мы включили.

Я помню жёлто-серый цвет. Помню подвал, где живут люди. Помню лицо персонажа Быкова — учёного, который остался один и пишет письма мёртвому сыну. Помню слепнущих детей в музее. Помню эту тишину, которая была громче любого взрыва.

Фильм кончился. Мы сидели молча.

— Ну и настроение теперь на неделю, — сказала она, пытаясь улыбнуться.

Я кивнул.

А внутри меня что-то окончательно встало на место. Страх получил лицо. Теперь я знал, как это будет выглядеть. Не вспышка — а вот это: пепел, туман, и люди, которые продолжают жить, хотя жить уже незачем.

В ту ночь я почти не спал.

Так прошло ещё дней пять. Я перестал проверять новости. Перестал смотреть в окно по утрам. Просто ждал. Как в очереди, которая движется, но ты не видишь головы.

А потом что-то щёлкнуло.

Обычным вечером, без всякой причины, я вдруг подумал: а с чего это вообще началось? С какого конкретного дня? С какого момента?

Я сел за стол, взял блокнот и начал вспоминать. По часам.

Проснулся. Опоздал на автобус. Купил кофе в киоске. Поругался с турникетом в метро. На работе писал письма. Вернулся домой. Съел её суп...
Ничего. Пусто. Обычный день, каких тысячи.

Я перечитал список. Потом ещё раз. И вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Дурак, — сказал я вслух. — Выдумал себе конец света и ходишь с ним как рыба с зонтиком.

Тревога не отпустила сразу. Она ещё цеплялась — за дыхание, за края мыслей. Но я уже видел её. Я назвал её по имени. И она стала таять.

К вечеру я впервые за две недели почувствовал голод. Нормальный, человеческий голод. Я поел. Посмотрел глупое видео. Лёг спать и заснул без снов.

Утром я проснулся обычным человеком.

Мир был серым, скучным, прекрасным. Солнце не взорвалось. Небо не обрушилось. Я поцеловал девушку, она ушла на учёбу, а я поехал домой к родителям — обещал давно, всё откладывал.

В автобусе я сидел у окна и смотрел, как плывут дома, как люди идут с сумками, как подростки спорят на остановке. В салоне пахло мокрой одеждой и резиной. Кто-то говорил по телефону. Водитель включил радио — тихо, почти фоном.

Я думал: всё прошло. Просто перегрузка. Просто мозг решил поиграть в апокалипсис. А на самом деле — ничего не будет. Живём дальше.
Я даже улыбнулся своей глупости.

И в этот момент мир исчез.

Не было вспышки. Не было звука. Была только белизна — такая плотная, что она, кажется, вошла в лёгкие раньше, чем я успел вдохнуть.

А потом пришёл звук.

Он был не громким, он был — везде. Он шёл изнутри, снаружи, из-под кожи. Воздух стал тяжёлым и рухнул вниз. Автобус дёрнуло, стекло передо мной пошло трещинами, кто-то закричал — и всё оборвалось.

Я провалился в темноту.

Очнулся я от того, что автобус качнуло на повороте. Открыл глаза. Сижу на том же месте. Руки на коленях. За окном те же дома. В салоне пахнет мокрой одеждой. Радио играет ту же песню.

Я обернулся.

Люди сидели, как я. Не двигались. Не разговаривали. Не смотрели в телефоны. Они смотрели перед собой — пустыми, отсутствующими глазами.

— Эй, — позвал я.

Никто не отозвался.

Я встал. Подошёл к парню напротив. Помахал рукой перед лицом. Ноль реакции. Он дышал — я видел, как поднимается грудь, — но его здесь не было.

— Что случилось? — спросил я у женщины с сумкой.

Она не ответила.

Автобус подъехал к моей остановке. Двери открылись. Я вышел. И понял, что тишина — это не фигура речи.

Не было ни звука. Ни машин, ни голосов, ни птиц, ни ветра. Дома стояли, деревья стояли, светофор мигал желтым. Но всё это было как декорация. Как будто звук из мира выключили.

Я пошёл к своему подъезду.

Дверь была открыта. В квартире — всё на своих местах. Чашка в раковине. Книга на столе. Куртка на стуле, но хозяйки куртки не было. Ни записки, ни следа.

Я обошёл все комнаты. Позвал — сначала тихо, потом громко. Никого. Вышел на балкон.

Во дворе стояли люди. Несколько. Они не бегали, не кричали, не искали никого. Просто стояли и смотрели в небо.

Я спустился.

Когда я подошёл, они обернулись. И в их глазах я увидел то, что узнал сразу. Это было моё лицо последние две недели.

— Ты тоже? — спросил мужчина в куртке нараспашку.

Я кивнул.

— Сколько? — спросила женщина.

— Две недели.

Она понимающе наклонила голову.

— Я — месяц, — сказал мужчина. — Думал, с ума сошёл.

— Я думала, это просто нервы, — добавила женщина. — Работа, кредиты, вечно одно и то же. А потом...

Она не договорила.

Мы стояли и молчали. Нас было семеро. Семь человек, которые чего-то ждали. И дождались.

— А где все? — спросил я.

— Нету, — ответил парень в толстовке, самый молодой из нас. — Я полгорода обошёл. Только такие, как мы.

— Какие?

— Которые знали.

Я посмотрел на небо. Оно было серым. Не дымным — просто бесцветным. Как будто цвет у него тоже забрали.

— И что теперь? — спросил кто-то.

Никто не ответил.

А потом я вспомнил, как две недели ждал конца. Как боялся. Как хотел, чтобы это уже случилось или прошло навсегда. И как легче стало, когда я просто признал: да, я боюсь. Ну и что.

Сейчас страха не было. Совсем.

Была тишина. Был этот серый свет. И было какое-то странное, нелепое, почти детское любопытство: а что дальше?

— Жить, — сказал я вслух.

Все посмотрели на меня.

— Что?

— Теперь будем жить, — повторил я. — Мы же этого хотели. Чтобы не бояться. Ждали. Ну вот. Больше нечего бояться.

Они смотрели на меня, и я видел, как что-то меняется в их лицах. Не сразу. Но меняется.

Мы пошли по городу. Семеро. Мимо пустых машин, мимо открытых дверей, мимо кафе, где на столах остывал кофе.

Где-то на окраине залаяла собака. Одна.

Потом ещё одна.

А потом из-за поворота вышел парень с велосипедом. Увидел нас и замер. Мы остановились тоже.

Он был восьмым. И, кажется, тоже всё понимал.

Мы пошли дальше. Все вместе. Город молчал.

Но мы уже не молчали.

Кто-то спросил, как меня зовут. Кто-то вспомнил, что в ларьке должны быть сигареты. Кто-то сказал: надо проверить, работает ли вода. Жизнь оказалась очень простой штукой. Когда нечего бояться, остаётся только одно — жить дальше.

И мы пошли.

А серая пелена над головой начала понемногу светлеть. Может, к вечеру будет солнце...

Конец.

Нет.

Конец наступил раньше вечера.