Письмо в пустоту - до востребования

Снег лип к окну и тут же превращался в воду, словно и ему не хотелось задерживаться. На улице чуть потеплело, и от этого в воздухе появилась влажная мягкость, как в начале оттепели, когда зима ещё держится, но уже чувствуется её усталость. На кухне, где совсем недавно курили на балконе вдвоём, остались пепельница, кружка с остывшим кофе и телефон, у которого экран давно погас, хотя слова всё равно светились внутри, как тлеющий фитиль.

Сообщение пришло утром, когда город ещё толком не проснулся. Короткое, рваное, будто набрано в коридоре, с прижатым дыханием, чтобы даже стуком по клавишам не выдать себя.

«Так… В смысле, в письме проще. Тяжело. Общаться больше не получится. Прости меня. И спасибо».

Строки перечитывались несколько раз, и всё равно тянуло искать в них не смысл, а тебя. Лицо за буквами, твой живой взгляд, твой способ замолчать на полуслове и всё равно сказать. Пальцы сжали телефон сильнее, чем нужно, пластик тонко скрипнул, как дверца шкафа ночью, когда её пытаются открыть бесшумно. И вдруг стало ясно, что скрипит не пластик, а что-то внутри, что долго держалось на привычке и на надежде.

Второе сообщение пришло на следующий день. Уже ровное, вычищенное, будто собранное в кулак, чтобы не оставить лазеек ни тебе, ни мне. Экран вспыхнул, и в комнате как будто стало меньше воздуха, хотя форточка была приоткрыта, с улицы тянуло мокрым снегом.

«Общение с тобой невозможно ни в каких вариантах. Перестраиваю себя, постараюсь быть открытее и честнее. Извини меня».

Телефон лёг экраном вниз, будто так можно приглушить то, что горит внутри него. На кухне стало слышно, как этажом выше переругиваются соседи, и как батарея под окном вздыхает в паузах между щелчками, будто ей тоже тесно в собственном железе. Кофе в кружке остыл до терпкой горечи, и всё равно пришлось отпить, просто чтобы занять руки и не потянуться обратно к экрану, не попытаться вырвать у мира ещё одну фразу, ещё одну секунду твоего голоса в моей голове.

Вспомнился белый портвейн, подаренный тобой. Тогда на балконе предполагалось, что он для совместной дегустации, для тех минут, когда город за стеклом уже тёмный, а внутри остаётся только лампа и голос рядом. Бутылка стояла внизу, в шкафчике под столешницей, тёмная и тяжёлая, как вещь, которая знает больше, чем человек, и терпеливо ждёт своего часа. На секунду всё стало слишком простым и слишком ясным: снег, кухонный свет, чужие слова на экране и эта бутылка, как маленькое обещание, оставшееся без адресата.

Под сообщениями лежала тишина, и в ней оставалось место для единственного действия, которое не рвётся в чужую жизнь. Выдвинулся ящик, нашлась пачка чистой бумаги и ручка, которая начинает писать только после пары пробных линий, будто ей тоже нужно убедиться, что сегодня стоит говорить.

Бумага на фоне телефона казалась живой. Лист шуршал, выгибался краем, цеплялся за кожу, и вместе с этим поднималось что-то упрямое, почти детское. Хотелось написать письмо на бумаге, не ради красивого жеста и не ради игры в прошлые времена. Хотелось, чтобы слова стали вещью, к которой можно прикоснуться, которую можно сложить, спрятать, подержать в руке, а потом решить, что с ней делать.

Письмо, которое уйдёт в никуда.

Рука потянулась написать твоё имя и остановилась. Имя легло бы слишком спокойно, будто вокруг ничего не изменилось, поэтому оно осталось не вписанным. Дальше строчки пошли сами, медленно, с остановками, словно каждой требовалась тишина, словно каждую нужно было не написать, а прожить.

В письмо легло главное: первое сообщение ударило сильнее второго, потому что там ты говорила без ровной спинки, без защиты, почти на голых нервах. «Прости меня» и «спасибо» стояли рядом, и от этой связки во рту стало сухо, как после крепкого дыма, и сладко так, как бывает от воспоминания, которое нельзя вернуть, но можно носить в себе.

Дальше пришла другая часть этой истории. Ему тяжело принять само наше общение, тяжело уложить в голове простую разницу. С кем-то в доме разговаривают осторожно, выбирая момент и тон, а с кем-то дышат свободнее, и возможно, именно эта свобода бесит его сильнее всего, потому что в ней слышится чужая для него близость. В письме это прозвучало без обвинений и без оправданий. Оправдания здесь всё равно не спасают, они только пачкают язык и оставляют липкий след, который потом чувствуешь даже в тишине.

Теперь вы будете пытаться наладить отношения, и это, наверное, ваш общий выбор, даже если он правильный, даже если он режет. Итак понятно, что я бы не стал тянуть тебя за рукав в другую сторону. Вам дальше жить в вашем доме, ложиться в вашу постель, смотреть на вашу кухню, где стоят ваши чашки и ваши привычки, и каждый предмет будет помнить не слова, а то, как вы ходите мимо друг друга и как стараетесь не задеть чужую боль локтем.

Наши разговоры всплыли сами собой, и темп письма чуть ускорился, будто внутри появилась тропинка. Эти разговоры звучали так, словно между нами открылась дверь, которую давно держали на цепочке. В паузах было больше правды, чем в любом правильном тексте. На секунду мелькнул балкон, ночной воздух, табачный дым, твоя рука с сигаретой у губ и смущённая улыбка, которую ты прятала за серьёзными ничего не значащими в этот момент темами. Этого воспоминания оказалось достаточно, чтобы пальцы на ручке стали влажными, а сердце на секунду вспомнило, как оно умеет жить.

Ручка легла на стол, и только тогда получилось отвлечься и встать. Бутылка портвейна встала на стол без дёрганной суеты. Пробка вышла со звуком, который показался слишком громким для кухни, где сейчас живут только батарея и снег.

В стакан вылилось немного, ровно столько, чтобы цвет заиграл в стекле, светлый, как белый чай. Глоток тянулся медленно, как будто спешка была бы изменой. Вкус пришёл густой и сладкий, с теплом, которое не облегчает, а только подсвечивает то, что внутри, делая его яснее. В этом тепле были воспоминания, твои руки, твой голос, и тот короткий миг, когда всё ещё казалось возможным.

Письмо закончилось. Сегодня этот белый портвейн будет выпит в одиночку, без тостов и без попытки превратить вечер в сцену. Стакан останется рядом с листом, потому что рядом нужно хоть что-то твоё, пусть даже и оно закончится. Письмо уйдёт в никуда, и это никуда похоже на чёрный ящик внутри, куда складываются вещи, названия которых уже не произносятся вслух, но они продолжают жить, как живут под кожей старые шрамы.

Лист лежал ровно, без эмоций и вызовов, и от этого в груди стало чуть тише. Сложил его аккуратно, нашёлся какой-то чистый конверт, как будто бы из прошлой жизни, клапан прижался пальцами, пока клей не схватился. На конверте осталось чистое место, потому что адреса для него нет, да и не бывает адреса у того, что пишут, когда прощаются.

Конверт встал рядом со стаканом, и ещё один глоток вернул телу вес и тепло, не обещая облегчения. Телефон лежал экраном вниз, и в этом было что-то правильное, как будто хотя бы одну ночь можно прожить без новых сообщений, без ожидания, без надежды, которая жалит, как холодный воздух, отступающий из-за усталости зимы.

Снег за окном шёл плотнее, затягивал улицу, крыши, следы, и город становился мягче, будто кто-то накрыл его ватой. На кухне тянулся портвейн, белело стекло, и рядом лежало письмо, отправленное туда, где нет почтового отделения и нет уведомлений, где остаётся только тишина и завтрашний вечер, уже стоящий впереди тёмной точкой на дороге.

Хочется верить...