Пить вредно!

Пить вредно. Это не мораль, это техническое руководство по эксплуатации пространства. Говорю вам я, та самая белочка. Не та, что с орешками, и не конфета, а та, что приходит, когда граница между «весело» и «ой, всё» растворяется, как шипучий аспирин в стакане.

В этот раз я материализовалась прямо в тарелку с оливье, потому что точка входа совпала с эпицентром майонезного коллапса. Хозяин, назовём его Андреичем, уже довёл своих зелёных чёртиков до положения риз. Мы с ними, кстати, так и не выяснили, что это за ризы и куда их девать. Положили на шкаф — вроде как в положение. Потом за ризами приходил голый поп, но нам он не понравился. Я ж хорошая девочка, а Андреич нормальный.

Потом Андреич, обладатель печени титана из титана, внезапно протрезвел и объявил трудовой десант. Мне, как существу с мохнатым достоинством, и опять же как девочке, досталась посуда и обязательный фольклор: «Во саду ли, в огороде».

Чёртики, подхватили припев «Я дрочистый изумруд!», подразумевая свою зелёную сущность. В порыве инженерного экстаза они соорудили из соломинок, скотча и бракованных садовых шлангов грандиозный винопровод прямо из Молдавии в обход трезвых. Он жужжал, булькал и нес в наш мир амброзию дешёвого «Каберне».

Праздник, понятное дело, продолжился. Но на новом уровне.

Когда винопровод забил многоструйным фонтаном в салатнике, ожил Холодильник «Бирюса». Он не просто загудел — он заговорил, с придыханием компрессора:

— Опять на вторые сутки пошли бухать? Я — криокапсула ваших иллюзий. Хранитель трёхсот грамм докторской и памяти о вчерашнем салате. А память, между прочим, протекает. Тут вот лужица.

Чёртики затихли, впечатлённые.

— Память нельзя отмыть «Фейри», — мудро заметила я, вытирая лапки.

— Зато можно законсервировать! — обрадовался один чертёнок и сунул огурец в морозилку.

Тут из кладовки выползла Старая Картонная Коробка. В ней жил Хлам, который ждал своего часа с прошлой перестройки.

— Вы всё не так поняли, — прошелестела Коробка. — Винопровод — это не метафора. Это мост. Вы пробудили не только нас, бытовых духов. Вы качнули Чашу Ночного Дозора.

Чашей, оказалось, была хрустальная ваза, которую подарила тётя Люда. Из её глубин, с пузырьками, стал подниматься Сомелье-Дозорный. Существо в смокинге из пыли и звёздной паутины.

— Нарушен баланс, — произнёс он, поправляя невидимый галстук. — Соотношение «веселье/раскаяние» скатилось к критическому. В секторе «Кухня» зафиксирована аномалия: философские диспуты на уровне «оливье как квинтэссенция бытия». Пора вводить тяжёлую артиллерию.

Он щёлкнул пальцами. Из-под дивана, с тоскливым лязгом, выполз Ликёр «Becherovka» в фирменной зелёной бутылке. Он был стар, мудр и неумолим.

— Я пришёл навести порядок, — проскрипел он. — Всех — в сон. Белочке — на доклад.

— Что происходит? — спросил Андреич, тупо глядя на говорящую, чудом не выпитую бутылку.

— Происходит Новый Год, — вздохнула я. — Я — стабилизатор. Прихожу, когда меры нет, а смысл потерялся между диваном и столиком. Чёртики — это побочный эффект. Винопровод — креативная авральная деятельность. А это, — я кивнула на Сомелье и Бехеровку, — службы утилизации избыточной метафизики.

— Не утилизации, — поправил Сомелье. — Трансформации. Пора переходить к этапу «тихой ностальгии и чая с лимоном».

— Вредно пить, — скрипуче добавила Бехеровка. — Особенно то, что не я.

Началась тихая, но ожесточённая битва. Чёртики отчаянно защищали свой винопровод, распевая гимны. Холодильник требовал покоя и порядка. Коробка с Хламом предсказывала апокалипсис, если выбросить бабушкин сервиз.

Бехеровку выпили. Её бутылкой сыграли в бутылочку. Когда меня, как девочку, перецеловали все, кроме стеснительного Холодильника, пришел рассвет.

Рассвет застал нас за составлением мирного договора. Винопровод был демонтирован, но объявлен памятником инженерной мысли ночи. Чёртики, завернутые в фольгу, уснули в вазе для печенья. Холодильнику пообещали разморозку и ведро фреона.

А я сидела на подоконнике и смотрела, как первый луч солнца играет в осколке ёлочного шара.

— И зачем ты всё это делаешь? — спросил Андреич, держа в руках две таблетки от головы.

— Чтобы у вас был сюжет, — ответила я. — Чтобы утром было не просто стыдно и больно, а было что вспомнить и над чем посмеяться. Пусть даже через силу. Мы, белочки, — скрепки в разорванных листах ваших праздников. Скоро я уйду.

И я ушла.

Но знайте: в следующую долгую ночь, когда меры снова не станет, а смысл начнёт расплываться, я могу вернуться. Возможно, не одна. С чёртиками. И одетым попом.

Потому что пить — действительно вредно. Даже думать об этом вредно, вот как автору сего бреда.

Это разжигает бытовую мифологию, а убирать за последствиями мифов приходится неделю. И в основном — вам.