Пивной череп

Глава 1. «И старинный он сундук открыл…»

Солнце стояло в зените, когда на рыночной площади появился Он. Торговцы, привыкшие к шуму и гаму, вдруг притихли. По спинам пробежал холодок. Это был не просто покупатель — это было воплощение угрозы. Плотный, с горящим взором, он двигался так, будто земля под его ногами была обязана трепетать.

Он выбрал лавку старьевщика — ту, что в самом начале ряда, словно бросая вызов всему базару.

— Эй, продавец! — голос его походил на скрежет ржавых ворот. — Не спи! Я не люблю ждать. Мне нужна одежда. Но не просто тряпка. Мне нужен облик. Облик, чтобы все шарахались в стороны, чтобы понимали: я — злой. Во мне — власть, кровь и страсть!

Старый торговец, видавший на своем веку и героев, и безумцев, не испугался. Он долго молчал, прикидывая, что бы предложить этому горячному господину. Обычные плащи с шипами или черные камзолы казались пошлостью. Нужно было нечто, что утолит не просто тщеславие, а самую суть этого человека.

— Есть одна вещь, — наконец, прошамкал торговец, открывая старый, окованный железом сундук. Воздух вокруг наполнился пылью веков. — Обычному человеку я бы её не показал. Но тебе... тебе она подойдет.

Он вынул шапку. На вид — простая, меховая, немного старомодная.

— В своё время, — проговорил торговец, глядя прямо в глаза покупателю, — сам Великий Карл её носил.

Глаза злодея загорелись. Великий Карл! Завоеватель, чье имя заставляло трепетать королевства! Не раздумывая, он выхватил шапку, нахлобучил её на голову и, не торгуясь, бросил увесистый кошель на прилавок.

Весь остаток дня он ходил по городу, наслаждаясь произведённым эффектом. Ему казалось, что люди действительно отводят взгляды. Ему казалось, что в их шепоте звучит страх. Вернувшись домой, он не мог оторваться от зеркала. Крутился, принимал грозные позы, любовался своим отражением. Да, это оно. Теперь я — сила.

Когда свечи догорели, он, наконец, решил снять трофей. Схватился за край шапки и потянул вверх.

Раздался звук, похожий на треск мокрого стебля.

Злодей не успел даже вскрикнуть. Вместе с шапкой, плотно облегавшей голову, от тела отделилась и его голова. Она упала на паркет с глухим стуком, покатившись к ножке кровати, а безголовое тело еще секунду постояло, покачнулось и рухнуло.

В последнее мгновение умирающим сознанием, еще блуждающим в оторванной голове, он успел подумать с горечью:

«Я хотел, чтобы, видя облик мой, все обходили стороной... Что ж, теперь это точно сбудется...»

Но шапка, исполнив древнее проклятие, так и осталась лежать рядом, впитав в себя новую силу и новую злобу.

Глава 2. «Прочь! Сгинь, колобок!»

В маленькой избушке на окраине того самого города, где днем злодей хвастался своей обновкой, догорала лучина. Мужик, простой плотник по имени Егор, укладывался спать, когда в дверь постучали. Стук был неровный, глухой, будто кто-то бился о дерево не кулаком, а чем-то мягким, но тяжелым.

Егор вышел на крыльцо, вглядываясь в темноту.

— Ау? Кто там?..

Ответа не было. Зато что-то темное, круглое, вылетело из-под его ног, ударило под колени, и Егор, не успев охнуть, рухнул на землю. Ошарашенный, он поднял голову и увидел, как в распахнутую дверь его дома, перекатываясь через порог, вкатывается человеческая голова.

— Вот те на! — выдохнул он, вскакивая и хватаясь за косяк.

Голова остановилась посреди комнаты. Это была голова того самого типа, что днем ходил по базару в новой шапке. Только шапки на ней уже не было. Глаза её бешено вращались, рот открывался и закрывался с влажным чавканьем, словно выброшенная на берег рыба.

— Сгинь, нечистая! — замахнулся на нее Егор, но голова проворно, как крыса, метнулась к его ногам и вцепилась зубами в щиколотку.

— Ай! Пусти, окаянная!

Мужик запрыгал на одной ноге, пытаясь стряхнуть мертвую хватку, но голова лишь сильнее сжала челюсти. Слезы градом покатились из глаз Егора — не столько от боли, сколько от ужаса и бессилия.

— Прочь, колобок поганый! Отцепись от ног!

В этот миг за окном мелькнула тень. Калитка слетела с петель. В дверях, согнувшись, чтобы пройти в низкий проем, возникла массивная фигура. Безголовый тип. Тело, которое он видел сегодня днем (и которое, как думал Егор, должно было валяться мертвым), вломилось в дом. Оно двигалось уверенно, наощупь, словно знало, куда идти.

— Хозяин, помогите! — заорал Егор. — Ваша... это самое... оно меня жрет!

Безголовое тело протянуло руки, нащупало голову у ног мужика, и, не обращая внимания на то, что та все еще кусается, оторвало её от его ноги. С нежностью, граничащей с абсурдом, оно поставило голову на шею. Раздался хруст позвонков, и голова с глухим стуком встала на место.

— Извини, мужик! — выкрикнуло теперь уже цельное существо голосом, полным счастья и облегчения. Оно схватилось руками за голову, словно боясь, что та снова убежит, и, радостно хохоча, выскочило прочь в ночь.

Егор остался стоять посреди разгромленной избы, держась за искусанную ногу.

— Вот те на, — повторил он в тишине. — Безголовый бегал, голова сама по себе кусалась... и это они ещё извинились.

Он перекрестился на темный угол и поклялся себе больше никогда не выходить на крыльцо по ночам.

Глава 3. «И раздался крик во мгле…»

Прошло несколько дней с той ночи, когда безголовый тип воссоединился со своей блудливой головой. Слухи о странном происшествии разошлись по округе, но быстро увяли — городок жил своими заботами. Однако равновесие в мире было нарушено. Шапка Великого Карла, оставленная в доме злодея, не уничтожилась и не потеряла силу. Она лежала там, где упала, впитывая темную энергию разделения, и ждала.

В ту же самую ночь, когда Егор зашивал штаны, искусанные собственной гостьей, на дальней трассе, огибающей лес, разворачивались другие события.

Молодой парень, лихач и сорвиголова, возвращался домой с посиделок. Старый мотоцикл рычал под ним, выплевывая искры из глушителя. Луна скрылась за тучами. Парень любил скорость — она заглушала мысли. Он вжал ручку газа до упора, наслаждаясь тем, как ветер свистит в ушах, как поля сливаются в одну серую ленту.

И тут из темноты прямо перед ним выскочила фигура.

Удар был страшным. Мотоцикл дернуло, парня обдало чем-то горячим и липким. Кровь попала в глаза, на губы, на руки. Он не увидел лица сбитого — только мелькнувшую тень. В ушах зазвенел жуткий, режущий крик, который перекрыл даже рев двигателя.

«Что ж я натворил...» — пронеслось в голове, но страх перед ответственностью оказался сильнее совести. Он не остановился. Он жал на газ, пока крик сзади не стих, растворившись в ночной мгле.

Домой он добрался лишь под утро. Руки дрожали. На лице — засохшая корка чужой крови. Он надеялся, что это был просто страшный сон, наваждение. Зажег свет в спальне, чтобы смыть с себя улики, и замер.

На его кровати, раскинувшись поверх одеяла, лежал кровавый человек.

Он был цел. Ни переломанных костей, ни разорванной плоти — только одежда, пропитанная кровью, и неестественная бледность лица. Человек открыл глаза и уставился в потолок, не мигая. Он не стонал, не двигался. Он просто был здесь, опередив мотоцикл.

Парень попятился, врезавшись спиной в косяк.

— Этого не может быть, — прошептал он. — Я же... Я его сбил... Он остался там...

Глава 4. «Будь как дома, путник!»

Путник, шатаясь, брел по лесной дороге уже вторые сутки. Он не помнил точно, как оказался здесь — воспоминания о предыдущих днях смешались в липкий, тревожный ком. Был ли это он, кто сбил человека на мотоцикле? Был ли это он, кого кусала за ногу беглая голова? Лицо его казалось чужим, когда он смотрел в лужи. Имя выскользнуло из памяти. Осталась только усталость — такая тяжелая, что кости грозили прорвать кожу.

Вдали мерцало окошко.

Изба лесника стояла на отшибе, прижавшись к стене леса, словно стараясь слиться с ним. Хозяин открыл дверь прежде, чем путник успел постучать. Старик с длинной седой бородой, в потертом тулупе, улыбался так широко, что глаза превратились в щелочки.

— Замученный дорогой, вижу, — голос лесника звучал маслянисто и тепло. — Проходи, путник. Будь как дома. Я ни в чем не откажу.

Внутри топилась печь. На столе дымилась похлебка, стоял хлеб и штоф с мутной жидкостью. Путник опустился на лавку, чувствуя, как мышцы начинают дрожать от долгожданного покоя. Лесник сел напротив, подперев голову рукой, и принялся говорить. Его речь лилась плавно, как ручей:

— Много я тут зверей повидал. Со всеми лажу. Волки, они умные, знаешь ли. Я их подкармливаю. Они меня уважают. Нет среди животных у меня врагов.

Путник клевал носом, но слова лесника просачивались в сознание, как дым. Ему показалось, или на стене действительно висела шапка? Та самая, знакомая — старинная, меховая. Он попытался вспомнить, но его память молчала. Сердце кольнуло смутной тревогой, но разум уже отключался.

Ночью его разбудил вой. Волки выли под окнами — тоскливо, голодно, требовательно. Путник сел на лавке, моргая спросонья. Лесник, который, казалось, вообще не спал, улыбнулся еще шире.

— Слышишь? Друзья пожаловали.

Он поднялся, накинул тулуп и вышел за дверь. Путник остался один, прислушиваясь к звукам. Тишина. Затем скрип шагов, и лесник вернулся. Но теперь в руках у него было старое, видавшее виды ружье. Дуло смотрело в пол, но палец старика лежал на спусковом крючке.

— Друзья хотят покушать, — сказал лесник, и улыбка его не дрогнула. — Пойдем, приятель, в лес. Там много историй расскажу.

Путник посмотрел на дверь, за которой выли волки, затем на лесника, затем снова на шапку на стене. Холодная волна отрезвления обдала его.

Он уже видел эту шапку. Он уже был в этом доме.

Или это он сам когда-то носил ее?

Путник вскочил, опрокинув лавку, и рванул к выходу, уходя от выстрела и волчьего воя в темноту леса.

Глава 5. «Иди ты к Лешему!»

Он бежал от избы лесника, не разбирая дороги. За спиной то затихал, то снова нарастал волчий вой, перемежающийся хохотом старика. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сломать ноги, но путник бежал, пока легкие не заполнились огнем, а ноги не подкосились сами.

Он шел теперь медленно, наугад. Ночь была безлунной, и лес превратился в сплошную черную стену. Путник зажигал спички одну за другой, но они лишь на миг выхватывали из тьмы те же стволы, те же кусты, которые казались притаившимися хищниками. Ему казалось, что он ходит по кругу. Землянка, которую он искал (была ли она? приснилась ли?), не появлялась.

Наконец, когда спички кончились, а отчаяние достигло предела, он ткнулся лицом во что-то твердое. Дверь. Дверь в землянку. Он не помнил, чтобы видел её раньше, но сейчас это было единственным спасением.

От радости он ударился головой о притолоку, но боли не почувствовал — только дикую, животную надежду.

— Эй! — закричал он, колотя кулаками в дерево. — Есть кто? Я целый день в лесу! Пустите, а не то... а не то землянку разнесу!

Тишина.

Он уже занес ногу, чтобы выбить дверь, когда за спиной раздался треск сучьев. Путник обернулся и замер.

Из чащи, сгибаясь под огромной охапкой хвороста, выходил дед. Но это был не тот старик-лесник с ружьем. Этот был другим — весь заросший седой шерстью, с длинными усами, свисающими до пояса, и глазами, которые светились в темноте желтым огнем.

Путник хотел что-то сказать, но в следующий миг земля ушла из-под ног. Он не понял, как это произошло — то ли дед метнул в него хворост, то ли сам он отпрянул так резко, но он обнаружил себя на ветке высоченной сосны, зацепившийся штаниной за сук, а борода и усы лесного деда обвились вокруг веток, как живые лианы.

— Пусти! — заорал путник, срываясь вниз.

Он покатился кубарем, сшиб куст, перелетел через поваленный ствол и рухнул на дно оврага. Вокруг, в свете начинающегося рассвета, издевательски улыбались мухоморы. Голова кружилась так, что небо и земля менялись местами.

— Ах, виноват, бродяга, ты передо мною! — раздался голос сверху. Дед спустился в овраг, и теперь он казался огромным, выше деревьев. Кулак его навис над путником. — В моем родном лесу меня ты напугал! Таких я отродясь нахалов не видал!

— Постой! — путник поднял руки, отползая к стенке оврага. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что кричать на этого деда и бить его дверью было не самой умной идеей. Но тут же злость, накопленная за все эти дни скитаний, оторванных голов, кровавых гостей и лесников с ружьями, взяла верх.

— Я не согласен, дед! — выпалил он, вставая на ноги. — Мы квиты! Ты меня на сосну забросил, я в овраг упал. Испугали друг друга одинаково!

Дед замер, опустив кулак.

— А вот чего ты на меня кулаком машешь? — продолжал путник, чувствуя, как страх отступает перед странным азартом. — Я к тебе в гости, можно сказать, приперся, а ты... Иди ты к лешему!

Он сам не понял, что сказал. Слова вырвались сами, на автомате, как проклятие.

Дед опустил руку. Желтые глаза его сузились, а потом он... засмеялся. Гулко, раскатисто, так, что мухоморы задрожали.

— Понял, — сказал дед, и голос его стал обычным, человеческим. — Понял, значит. А я-то думал, очередной дурак забрел.

Он протянул путнику руку, помогая выбраться из оврага.

— Леший я, — представился дед просто. — А ты, видать, не лыком шит. Раз меня признал да еще послал куда следует. Только вот... — он оглядел путника с ног до головы, — что-то в тебе не так. Шапкой чужой пахнет. Старой. Карловой.

Путник вздрогнул. Он вдруг вспомнил. Шапку. Дом. Зеркало. Как он крутился перед ним. И как потом...

— Ты потерял что-то, человече, — сказал Леший, кивая куда-то вглубь леса. — Или оно потеряло тебя. Но раз ты меня уважил, проведу тебя. К тем, кто знает про такие вещи.

— К леснику? — с опаской спросил путник.

— К леснику? — Леший скривился. — Нет. Тот, что в избе с ружьем — не лесник. Он так, самозванец. Шапку твою подобрал, пока ты по лесу мотался. Тебя к нему ведет? На ужин? — Леший хмыкнул. — Мы это поправим.

Он махнул рукой, и лес расступился, открывая тропу, которой раньше не было.

— Пошли. Расскажешь мне, как голову терял.

Глава 6. «Не Бог!»

Казимир (так его звали — он вспомнил это, когда Леший назвал его по имени, словно знал всегда) шел за своим провожатым уже несколько часов. Лес постепенно редел, стволы становились выше и тоньше, а потом и вовсе расступились, открывая каменистую тропу, уходящую в горы.

— Дальше сам, — сказал Леший, останавливаясь на границе леса и скал. — Там моя власть кончается. Будь осторожен. В горах свои порядки.

Леший развернулся и растаял между деревьями, словно его и не было. Казимир остался один. Ветер с гор был холодным и острым, он пробирал до костей, но что-то тянуло его вперед — не память, нет, скорее чувство, что ответы ждут именно там, среди скал.

Он поднимался весь день. Ноги гудели, пальцы онемели от холода, но он упрямо шел, пока не наткнулся на странное место. В расщелине между двумя огромными валунами лежала каменная фигура. Идол. Грубо вытесанный из серого камня, с круглыми глазницами и кривой улыбкой, он выглядел древним, как сами эти горы.

Казимир наклонился, чтобы рассмотреть его получше. Камень был холодным, шершавым, покрытым мхом. Он протянул руку, чтобы прикоснуться, но в тот же миг услышал за спиной шум.

Он обернулся. Из-за камней, из расщелин, словно земля вытолкнула их, появлялись люди. Десятки, сотни глаз уставились на Казимира. Он попятился, но путь назад был отрезан — люди смыкали кольцо.

— Смотрите! — выкрикнул кто-то из толпы. — Олоф! Олоф явился к нам во плоти!

— Древнее пророчество сбылось! — подхватили другие.

Казимир не понимал, что происходит. Он поднял руки, показывая, что безоружен.

— Вы ошиблись! — крикнул он, стараясь перекрыть гул голосов. — Я не тот, кого вы ждете! Я — Казимир! Я просто наткнулся на эту статую!

Но толпа не слушала. Из нее вышел человек в длинном одеянии — тощий, с горящими глазами и длинной бородой. Пророк.

— Братцы, — провозгласил он, и голос его разнесся над скалами, — перед нами, без сомнения, наш Бог. Предлагаю всем на колени встать. Это он и должен был сказать.

Люди рухнули на колени. Казимир стоял посреди них, чувствуя себя полным дураком.

— Послушайте! — заорал он, теряя терпение. — Привет вам, друзья и братья! Но у моих ног не валяйтесь! Я вам никакой не Бог! Не Бог!

Пророк поднял голову. Глаза его блестели странным, нездешним огнем.

— Он отрекается, — прошептал он, и шепот прокатился по толпе, превращаясь в рокот. — Это значит... это знак. Истинный Бог не признает себя Богом. Он смиренен. Он хочет, чтобы мы доказали нашу веру.

Казимир попытался объяснить, что это ошибка, но слова застревали в горле.

— В чем-то я и Бог, — выпалил он в отчаянии, — но в целом, безусловно, нет!

Пророк встал, и лицо его озарилось пониманием.

— Это значит, — объявил он, — что наш Господь хочет, чтобы в прах мы обратили его плоть. Чтобы он не стал таким, как мы. Чтобы он остался чистым. Вечным.

Толпа загудела. Люди поднимались с колен, и в их глазах Казимир видел не сомнение, а решимость. Кто-то принес хворост. Кто-то — масло. Пророк стоял в стороне и улыбался, наблюдая, как умы выводят итог:

— Сжечь его, чтоб он ни стал таким, как мы.

Казимира схватили, поволокли к столбу, который вырос словно сам собой. Он рванулся, но хватка была мертвой. Хворост уже укладывали у ног, когда с другой стороны долины раздался крик:

— Воры! Воры в поселке!

Толпа замерла. Головы повернулись в сторону дыма, поднимающегося над крышами. Кто-то закричал, кто-то бросился бежать. Пророк пытался удержать людей, выкрикивая что-то про священный долг, но его голос тонул в шуме.

— Золото уносят! — донеслось издалека, и это решило всё.

Толпа хлынула обратно, к поселку, оставив Казимира лежать на земле. Он пролежал несколько минут, не веря своему спасению, а потом вскочил и побежал в противоположную сторону — вниз, в лес, подальше от гор и безумных пророков.

Глава 7. «Что же делать нам с монетой?»

Спускаясь с гор, Казимир наткнулся на старое кладбище. Оно пряталось в низине, заросшее кустарником и мхом, с покосившимися крестами, которые, казалось, вот-вот упадут. Казимир хотел пройти мимо, но шум заставил его остановиться.

Двое мужиков сидели на свежей могиле. Воры. Те самые, что устроили переполох в поселке. Они не заметили Казимира, увлеченные своей добычей — на разложенной тряпице блестело золото: кольца, цепочки, мелкие монеты. Но они смотрели не на кучу. Они смотрели друг на друга, сжимая в пальцах одну-единственную монету.

— Отдай! — рычал тот, что пониже, с бычьей шеей. — Она моя! Я лучше дрался!

— Без моих идей, невежа, ты бы и шагу не шагнул! — огрызался второй, тощий и юркий. — Монета моя!

Спор нарастал. Бычий схватил дубину, тощий вытащил нож. Они стояли друг напротив друга, готовые разорвать друг друга из-за одной монеты, когда их общий мешок с золотом лежал рядом, полный до краев.

— Что же делать нам с монетой? — прошипел тощий.

— Отдадим покойнику, — вдруг сказал бычий с усмешкой.

— Отлично! Так тому и быть!

Воры закопали монету прямо в холмик могилы и замерли, ожидая.

Тишина.

А потом земля дрогнула.

Сначала показалась рука — грязная, с обломанными ногтями, кое-где уже обнажившая кость. Потом вторая. Мертвец поднялся из могилы с таким скрежетом, что у Казимира свело зубы.

— Довели меня, проклятые, ей-богу, довели! — прорычал мертвец.

Воры заорали. Они бросили мешок с золотом, бросили оружие и помчались прочь. Мертвец проводил их пустыми глазницами, подобрал мешок, ссыпал туда монету и уволок всё за собой в могилу. Земля сомкнулась над ним, словно ничего и не было.

Казимир стоял в тени, глядя на пустую могилу. Он не знал, сколько времени прошло. Наконец, он двинулся дальше, оставляя кладбище позади.

Глава 8. «Все для вас исполню я!»

Ночная дорога вывела Казимира к опушке. Впереди, в свете луны, он увидел двух путников. Они шли бодро, что-то обсуждая. Казимир узнал их — те самые воры с кладбища. Только теперь они не выглядели вороватыми. Они шли, похлопывая друг друга по плечам, словно лучшие друзья, идущие домой после удачного дня.

Казимир хотел окликнуть их, спросить, что случилось с их золотом, как вдруг из леса выступили люди. Много людей. С дубинами, ножами, с лицами, скрытыми капюшонами. Разбойники.

Казимир замер за деревом. Двое друзей тоже остановились. Один из них — тощий и юркий — шагнул вперед, пытаясь что-то сказать, попросить пощады. Но второй, бычий, вдруг рухнул на колени.

— Ох, не троньте вы меня! — завыл он. — Всё для вас исполню я! Всё, что скажете!

Из толпы разбойников вышел атаман. Высокий, сутулый, с лицом, скрытым тенью капюшона. Он вытащил нож и бросил его на землю перед коленопреклоненным.

— Вот нож, — голос атамана был спокоен. — Коль хочешь жить — убей друга своего.

Бычий поднял нож дрожащей рукой. Его друг стоял напротив, глядя на него широко открытыми глазами.

— Прости, — прошептал бычий. — Прости, я не хочу умирать.

Нож вошел в грудь. Крик разорвал ночь — кричал убийца. Друг упал молча. Атаман кивнул:

— Ну что ж. Взять мерзавца.

Разбойники скрутили бычьего. Атаман оглядел его и приказал:

— Его свяжите! Киньте в яму вместе с трупом!

Убийцу и мертвеца стащили в яму, усадили напротив друг друга.

— Сиди и смотри, — сказал атаман. — Смотри, пока не поймешь.

Разбойники ушли. Казимир остался один у края ямы, глядя на живого, который смотрел в глаза мертвому другу.

Он медленно отступил в темноту.

Глава 9. «Замечательная пепельница»

Лес вытолкнул Казимира к пруду. На берегу горел костер. Вокруг сидели парни — веселые, раскрасневшиеся, с кружками в руках.

— Эй, путник! — закричали они. — Иди к нам! Выпей с нами!

Казимир был измотан. Он подошел к костру, сел на траву. Парни подсунули ему кружку. Пиво было темным, пахло травами и чем-то сладковатым.

— Выпей, с нами пива, парень, — пропел один.

Казимир выпил залпом. Жидкость обожгла горло, разлилась по груди жаром... и мир перевернулся.

Он парил над землей. Внизу, у пруда, осталось его тело. Парни уже не пели — они смотрели на тело с улыбками, которые не были человеческими.

— Голова летит моя над землей, — прошептал Казимир.

Руки и ноги его тела отделились, разлетелись. Тело рухнуло. Парни засмеялись — их лица вытянулись, глаза засветились желтым. Они и не были людьми. Они были теми, кто заманивает путников у прудов.

Сознание Казимира меркло, но не исчезало. Он чувствовал, как его голова опускается на траву. Кто-то поднял ее, повертел.

— Сувенир будет хороший. Гладкий череп. И глаза живые.

— Замечательная пепельница. Много денег стоит.

Казимир смотрел из своего нового обиталища. Не мог моргнуть. Не мог отвернуться.

Лесные парни уселись обратно. Один поставил череп на пенек, насыпал табаку и закурил.

— Славная ночь, — сказал кто-то.

— Славная, — ответил другой.

Глава 10. Мертвый анархист

Череп Казимира стоял на пеньке много ночей. Он видел, как лесные парни пили, пели, исчезали с рассветом и возвращались с закатом. В его пустую голову сыпали пепел, ставили окурки. Он не мог ничего сказать, но видел всё.

Однажды ночью всё изменилось.

Из леса вышел человек. Он не был похож на тех, кто пировал у костра. Высокий, тощий, в черном плаще, с лицом, скрытым тенью капюшона. Лесные парни замерли. Один из них попытался встать, но человек поднял руку, и все застыли, словно их приморозило к земле.

— Что здесь у вас? — голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь.

— Ничего, хозяин, — ответил кто-то из парней, и в голосе его впервые слышался страх. — Просто... сувенир. Пепельница.

Человек подошел к пеньку, наклонился. Казимир увидел лицо под капюшоном — мертвенно-бледное, с глубокими впадинами вместо глаз. Но глаза были — они смотрели прямо на череп, и в них горел странный, нездешний огонь.

— Живой, — сказал человек. — Смотрит.

Он протянул руку и взял череп. Лесные парни не шевелились.

— Я забираю.

Никто не посмел возразить.

Человек спрятал череп в сумку, висящую на поясе. Казимир оказался в темноте, но продолжал видеть — каким-то новым, внутренним зрением. Он чувствовал, как его новый хозяин идет через лес, не касаясь земли, как деревья расступаются перед ним, как ветер стихает в его присутствии.

— Зовут меня Мертвый Анархист, — сказал человек, словно знал, что Казимир слышит. — А ты будешь моим свидетелем. Мне нужны глаза, которые видят правду. Твои подойдут.

Он вышел на поляну. Вдалеке виднелась кузница, из трубы шел дым. Рядом с кузницей стоял молодой парень, ученик, и смотрел в небо.

— Смотри, — сказал Мертвый Анархист, обращаясь к черепу. — Сейчас начнется история. История об ученике и кузнеце. Смотри и запоминай.

Казимир смотрел. У него не было выбора.