Плач дракона по Луне

Воздух в баре был густым от смеси табачного дыма, пара от раменов и дешёвого пива. Стены, обитые тёмным деревом, поглощали гул десятка голосов, сливавшихся в один непрерывный праздничный гомон. Именно здесь, в этом непритязательном заведении в двух шагах от университета, компания четверых друзей отмечала свой последний, вольный вечер. Завтра — дипломы, послезавтра — взрослая жизнь со всеми её скучными атрибутами: собеседованиями, ипотеками и обязательствами.

Коничиро сидел, развалившись в углу кожаного диванчика, и лениво вертел в пальцах стакан с почти растаявшим колой-айсом. Его тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас беспорядочно падали на лоб. Он с полуулыбкой наблюдал за друзьями.

— И значит, я ему говорю: «Сэнсэй, если изоморфизм такой фундаментальный, то почему моя жизнь не изоморфна чему-нибудь приятному, вроде отпуска на Бали?» — с пафосом вещал Такэси, размахивая палочками для еды, как дирижёрской палочкой. Его щёки уже порозовели от саке. — А он мне в ответ…

— В ответ он поставил тебе «удовлетворительно» за курсовую и посоветовал меньше философствовать, — невозмутимо перебила Юми, прихлёбывая свой хайбол. Она была единственной, кто сохранял подобие трезвости. — История старая, Такэси. Ты рассказывал её на прошлой неделе.

— Но она же классика! — возмутился Такэси, но его тут же переключил Рику, самый крупный из их компании, хлопнув его по спине так, что тот чуть не выронил палочки.

— Забудь про учёбу! Сегодня ночь свободы! Эй, Кони! Ты чего притих? Мечтаешь уже о своём первом миллионе в какой-нибудь могучей корпорации? — Рику широко улыбнулся, поднимая бокал с пивом.

Коничиро флегматично потягивал свой напиток, чувствуя, как сладкая прохлада растекается по горлу. Он оглядел стол: разбросанные тарелки с закусками, блестящие от конденсата стаканы, знакомые, родные лица, освещённые тёплым светом бумажного фонаря. Он ловил этот момент, пытаясь впитать его в себя, как губка — ощущение лёгкости, безопасности, простого человеческого тепла. Это был его мир. Тесный, предсказуемый и бесконечно дорогой.

— Мечтаю о том, чтобы завтра утром у меня не болела голова, — наконец ответил он, и в его карих глазах мелькнула искорка обычного, слегка насмешливого спокойствия. — А корпорации… Мне ещё предстоит выяснить, изоморфна ли моя душа серым офисным стенам.

Все засмеялись. Юми покачала головой:

— Слишком глубоко для последнего вечера, философ. Давай проще. За будущее! Каким бы странным оно ни было.

Они чокнулись. Стекло звенело о стекло — хрупкий, прекрасный звук. Ещё час смеха, воспоминаний и глупых споров — и вечер начал расползаться по швам усталости. Один за другим они стали подниматься.

— Ладно, я пошёл, — Коничиро потянулся за своей курткой. — Меня ждёт долгая дружба с подушкой.

— Стой, я с тобой! — Рику встал, немного пошатываясь. — Мне в ту же сторону. Провожу товарища в последний путь к порогу его дома!

Они вышли на прохладную ночную улицу. Город дышал, мигая неоновыми кровоточащими ранами. Смех и гул бара быстро отступили, сменившись приглушённым гулом редких машин. Они шли, болтая о ерунде, о глупом Такэси, о строгой Юми, о том, что всё равно будут встречаться каждую неделю, хотя оба знали — это вряд ли.

На пустынном перекрёстке, ожидая зелёного, Коничиро решил проверить время. Рука скользнула в карман джинс, вытащила гладкий смартфон. И в этот миг его пальцы, отяжелевшие от усталости и расслабленности, разжались.

Телефон с глухим стуком ударился о бордюр и отскочил на проезжую часть.

— Эх, — брякнул Рику. — Не повезло.

Коничиро, не думая, сделал шаг вперёд, наклонился. Его пальцы уже обхватили холодный корпус. И в этот момент он почувствовал, как подошва кроссовка скользит по мокрой от конденсата брусчатке. Он попытался выпрямиться, резко дёрнул корпусом назад, чтобы сохранить равновесие.

Но вместо этого потерял его окончательно.

Он не услышал скрежета тормозов. Только увидел слепящий белый свет фар, выплывающий из-за поворота, огромный и неумолимо быстрый. Рику крикнул что-то, его голос сорвался на визг.

Удар был не болезненным. Он был глухой, сокрушающий, выбивающий из мира все звуки, свет и ощущения. Коничиро не почувствовал боли, только страшное, всепоглощающее давление, а затем — невесомость. Его тело отбросило в сторону, как тряпичную куклу.

Он приземлился на асфальт, и мир сузился до тёмного туннеля, в конце которого метались огни и чьё-то перекошенное лицо Рику. В ушах стоял оглушительный звон, а в груди была странная, разлитая теплота. Он попытался вдохнуть, но тело не слушалось.

Последней мыслью, чистой и ясной, было чувство нелепого, обидного разочарования. Вот и всё? Из-за упавшего телефона? Серьёзно?

Теплота в груди растекалась, становясь всё гуще и тяжелее. Звон в ушах медленно стихал, замещаясь нарастающим, равномерным гулом — как шум моря в огромной раковине. Свет в конце туннеля плыл и расплывался, теряя четкие очертания, пока не растворился в сплошной, бархатистой темноте. Последнее, что он ощутил, — это странное отсутствие боли. Лишь глубокую, всепоглощающую усталость, будто он наконец-то мог позволить себе перестать держаться.

И он отпустил.

***

Сознание Коничиро, вырванное из какофонии скрежета металла и криков, кувыркалось в беззвёздном вакууме, где не было ни верха, ни низа. Затем в этой абсолютной тьме зажглась мандала. Не свет, а сложнейшая геометрическая вибрация, узор из сияющего холодного серебра и тёмного сапфира. Из неё, как из семени, начала расти форма.

Он не увидел её сразу. Он ощутил. Тишину, настолько глубокую, что она становилась звуком.

Потом его зрение настроилось. Он лежал, склонив голову кому-то на колени. Поднимая взгляд, он увидел Богиню Шиву.

Она была воплощённым парадоксом. Её кожа отливала глубоким сине-фиолетовым цветом ночного неба, а лицо хранило печальную полуулыбку знания всех начал и концов. На лбу сияла не глаз, а сложная светящаяся тиара-мандала, внутри которой двигались звёзды.

— Твоя прежняя форма рассыпалась, дитя, — её голос был похож на гармонию сфер. — Здесь тебе нужно иное облачение. Иное лицо.

Её ладонь на его груди засветилась мягким, леденящим светом. Ощущение было странным.

От её прикосновения по его коже пробежала волна прохлады. Его старые джинсы и футболка растворились, как дым. Вместо них на нём начала материализоваться одежда — облачение принца.

Сначала появилась основа — хорошо скроенные штаны из тонкой чёрной шерсти, идеально сидящие по фигуре, и высокие сапоги из мягкой, тщательно выделанной кожи. Затем проявилась тёмная рубашка с высоким воротом и сверху — короткий, приталенный жилет из плотной ткани глубокого гранатового оттенка.

— Чёрный — цвет пустоты, из которой рождается всё, — прошептала она, её пальцы поправляли несуществующие складки на его плече. — Красный — цвет крови твоего рода, что течёт в твоих жилах, даже если это лишь тень памяти.

Затем, словно невидимый художник вышивал по воздуху, поверх основы проявились цвет и узор. По краю жилета и манжетам рубашки пробежала тонкая серебристая кайма, напоминающая замкнутые, геометрические созвездия. Но главным элементом стал длинный, струящийся плащ цвета чернильного индиго и тёмного вина, упавший на его плечи. Он был закреплён на груди изящной, но прочной застёжкой в виде стилизованного спящего дракона.

— Носи это как свою новую кожу, принц. И помни: даже самая прекрасная одежда при дворе — это всё ещё униформа, — сказала богиня, и в её голосе звучала тихая грусть.

Затем её прикосновение коснулось его лица. Он почувствовал, как меняется разрез его глаз, как свет преломляется в них иначе.

— Глаза, как горное озеро в час заката, — сказала она. — Чтобы ты видел отголоски того, что было, и тени того, что может быть.

Пальцы богини коснулись его волос. Знакомая тяжесть короткой стрижки растворилась, и его череп будто вздохнул свободно. Вместо неё возникла новая лёгкость, а затем — ощущение мягкого веса. Он почувствовал, как чёрные, густые пряди удлиняются, тяжелеют и начинают ниспадать ровно до линии плеч, обрамляя лицо, касаясь воротника рубашки и кожи на шее. Волосы были не идеально прямыми — в них чувствовалась естественная, мягкая волна, добавлявшая небрежный, почти меланхоличный объём, особенно у корней и на концах.

— Теперь ты — Сомнус, — объявил её голос, и имя прозвучало как приговор и дар. — А это место, что уже строится по воле твоего духа, — Сомниум. Твой новый дом. Ты его хозяин и пленник.

Она наклонилась ближе, и в сиянии её мандалы он увидел мелькание образов: толпы спящих людей, чьи серебристые души тянулись к его новорождённому миру.

— Сюда будут попадать души живых. Для них это — сон. Для тебя — единственный шанс. Если сможешь завладеть телом такого гостя, вытеснив его душу сюда, ты вернёшься в мир живых. Это «Перемена». Помни.

Её образ начал мерцать, становиться прозрачным. Но прежде чем раствориться, она взяла его лицо в свои ладони. В её взгляде была бездна вневременной скорби.

— И последнее… Слушайся отца. Да, ты потерял того, кровного, даже не увидев. Но здесь, в этом мире, твой отец будет любить тебя. Он будет гордиться тобой. Он отдаст за тебя жизнь. Хотя он… и ненастоящий. Пусть эта любовь, пусть и иллюзорная, будет твоим якорем в ярости, что тебя ждёт.

Её слова, тёплые и леденящие одновременно, впитывались в него, как вода в песок. Её облик распался на мириады светящихся частиц.

А его сознание, теперь облачённое в новую форму и отягощённое новой судьбой, не рухнуло в тронный зал или пустынный чертог, а обрело плоть, лёжа на спине на прохладном полу собственных покоев. Воздух здесь был другим — не стерильным озоном залов, а смесью запахов старого дерева, воска для полировки, слабого аромата дыма из камина и… чего-то металлического. Над ним был высокий потолок, отделанный тёмными панелями, в которых были встроены мягкие, рассеянные светильники, светившие тёплым янтарным светом. Он лежал на толстом, узорчатом ковре поверх тёмного паркета.

Шаги, приблизившиеся к нему, были не эхом в пустом зале, а тихим, уверенным звуком по полу комнаты. После на лицо юноши легла тень, скрывшая его от света.

— Сомнус. Вставай, — прозвучал голос. Не громкий, но наполняющий собой всё пространство комнаты. В нём не было грубости, но и казалось, что в голосе прозвучали нотки нежности и беспокойства. — Лежать на полу, даже в своих покоев, — недостойно наследника.

Сильная, но уже не молодая рука с длинными пальцами легла ему под локоть, помогая сесть. Сомнус поднял взгляд и увидел Отца.

Мужчина был высок и строен, держался с естественной, врождённой прямотой. Его волосы, уложенные назад, были цвета воронова крыла, густо просеянные серебром — особенно у висков и в аккуратной, коротко подстриженной бороде, обрамлявшей строгий рот. Лицо его было изрезано морщинами. Они легли у внешних уголков глаз, углубили носогубные складки, прочертили лоб. Его глаза, цвета тёмного янтаря, смотрели на Сомнуса с невероятной сложной гаммой чувств: в них читалась усталость, печаль и… та самая любовь?

Он был одет в строгие, но богатые одежды тёмных, глубоких тонов: длинный кафтан или сюртук из чёрного бархата с серебряной вышивкой по краям, высокий воротник, под которым виднелась рубашка.

Позволив помочь себе подняться на ноги, Сомнус почувствовал, как отец внимательным, оценивающим взглядом окидывает его с ног до головы. Затем Император сам, без помощи слуг, аккуратными, почти бережными движениями отряхнул пыль с его плеч, поправил съехавшую драконью застёжку на плаще, распрямил складку на жилете.

— Сегодня ты должен выглядеть безупречно, сынок.

Он положил руку на плечо Сомнуса. Ладонь была тёплой и тяжёлой.

— Теперь идём. Тронный зал ждёт. — Он сделал паузу, и его проницательный, печальный взгляд, казалось, видел насквозь всю растерянность и чужеродность, кипевшую внутри сына. — Страх — естественен. Сомнение — неизбежно. Но сделай шаг, сын мой. Сделай его так, как будто весь этот мир — и тот, что за окном, и тот, что в тебе — уже принадлежит тебе по праву. Потому что так оно и есть.

С этими словами он мягко, но неумолимо повернул Сомнуса к двери покоев — к массивной двустворчатой двери из тёмного металла. Но как только они дошли до нее, мужчина задержал его на пороге.

— Есть вещи, которые не должен знать весь мир, а только наш род, — сказал он снова печальным голосом. — Давным-давно, когда наша империя была ещё юной и раздираемой междоусобицами, боги даровали нам два столпа. Первый Дракон, рождённый в нашем правящем роду, — воплощение неукротимой мощи, ярости, способной сжигать врагов дотла. И Золотой Оракул, рождённый в роду наших противников, Оделии, — воплощение мудрости, предвидения и умиротворения. Лишь голос Оракула мог усмирить гнев Дракона, лишь сила Дракона могла защитить Оракула. Их союз положил конец войнам и на два века стал основой нашего Величия.

Отец сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание сына.

— Но зависть и предательство разорвали эту связь. Оракул был убит, а Дракон, обезумев от боли, обратил свою ярость на всех, пока не пал. С тех пор истинные Оракулы не рождались, а Драконы… их дух, их мощь, дремала в крови нашего рода, ожидая нового правителя. Ожидая того, кто сможет снова пробудить в себе эту силу, чтобы навсегда закончить эту войну.

Он повернул Сомнуса лицом к себе. Его пальцы почти впились в ткань его плаща. За его спиной, в окне, солнце поднималось выше, заливая комнату светом.

— Наш род ждал сотни лет и наконец-то это свершилось. Дракон явлен в тебе, Сомнус. Ты — не просто мой сын и наследник. Ты — Дракон Иделии.

Слова обрушились на Сомнуса, но теперь они прозвучали не как холодный приговор, а с глубокой, сдерживаемой дрожью. Голос императора был полон не триумфа, а благоговейного ужаса и безмерной гордости. Это был голос отца, узнавшего, что его ребёнок — чудо, и тут же осознавшего, какую опасность это чудо влечёт за собой.

Император не резко, а почти с робостью, словно боясь повредить хрупкую святыню, обнял его. Это объятие было иным — глубоким, всепоглощающим, отчаянным. Он прижал голову Сомнуса к своему плечу, и Сомнус почувствовал, как сильно бьётся сердце этого могущественного человека, как дрожат его руки. В этом прикосновении не было ритуала. Была настоящая, немыслимо сильная любовь, смешанная со страхом.

— Прости меня, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости, что это бремя легло на тебя. Прости, что я не могу этого изменить.

Сомнус замер. Ледяной ком страха внутри него дал трещину, затопленная волной совершенно чужого, невыносимого тепла. Этот человек верил. Искренне, всем сердцем. Он не лгал. В его объятиях, в его дрожи не было расчёта. Была любовь отца, столкнувшегося с судьбой сына, которую слишком велика, чтобы её принять. Сомнус почувствовал, как у него самого перехватило дыхание. Ему хотелось оттолкнуть его, закричать: «Я не он! Я обман!». Но также, предательски, ему захотелось утонуть в этом объятии, в этой иллюзии безусловной любви, которой у него никогда не было и теперь никогда не будет по-настоящему.

— Никто не должен знать, кто ты на самом деле, — продолжал отец, его голос стал твёрже, но в нём звучала боль. Он отстранился, держа Сомнуса за плечи, и его глаза, полные влаги, смотрели на сына с беззащитной нежностью и стальной решимостью. — Особенно оделийцы. Если они узнают… они постараются уничтожить тебя, пока ты не окреп. Я не допущу этого. Никогда. Поэтому сегодня в тронном зале ты будешь всего лишь наследным принцем. Моим сыном, которому я доверяю будущее Иделии. Только так я смогу тебя защитить. Остальное… придет своим чередом. Когда ты будешь готов. Когда мы будем готовы.

Он провел рукой по его волосам, поправил воротник — жесты теперь были наполнены подлинной, щемящей заботой.

Сомнус кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Комок в горле мешал дышать. Он видел в глазах отца его собственную, ещё не осознанную им трагедию. Император защищал Дракона. А ему предстояло обмануть и покинуть Отца. Игра только началась, а он уже проигрывал, потому что цена побега неожиданно оказалась невыносимо высокой.