Плач Сунтипия

Сколь много силы, столь много и обязательств. Но каждый ли обязан силою своей слабым? Если же сильный должен слабым, то чем должны они ему? Признанием? Страхом? Любовью? Так или иначе: сильный возьмет и даст столько, сколько посчитает должным. Ведь истинная сила у того, кто не нуждается в чужом разрешении.

Быстро перебирая неуклюжими ногами, карлик с канцелярским набором за спиной спешил к нему. К тому, кто требовал от него лишь повиновения и ничего более. Бежать к нему по одному лишь приказу — великая честь для низкорослого писца.

Гроза, которая тянется всю ночь и ранний рассвет. Леденящая метель, сковывающая камень черного дворца своим безжалостным холодом. Окруженный могучими стенами, он возвышался над зловонным городом монументальной башней.

Широкие дворцовые коридоры, украшенные роскошью забытого единства Империи. Мраморные скульптуры, в камне которых можно было увидеть свое отражение. Роскошные полотна редких и давно потерянных ценителями картин. Фарфоровые вазы, широкие колонны и золотые подсвечники. Ковровая дорожка из красного бархата в коридоре. В ряд выстроенные с обеих ее сторон рыцари сторожили покой господина.

Встав перед воротами палаты смиренно, низкорослый писарь не мог окинуть их взглядом полностью. Подобно монолитной стене, они возвышались над ним непоколебимо, и раздвинулись лишь при помощи четырех рыцарей.

Войдя внутрь, он наконец увидел его. Властителя, которому служил преданно, не задумываясь ни на секунду о любом его приказе. Мужчина, покрытый муками старости с головы до ног. Худощавый от пережитых болезней, в богатых и подогнанных к фигуре одеждах.

Он восседал на своем троне, страдал от боли в голове. Медленным массажем висков он никак не мог избавиться от этого чувства, но все равно пытался. Когда же его прервал вошедший, старый господин перевел вынужденный взгляд на писаря. Как если бы не хотел его видеть, словно вовсе не звал его.

Дрожащей рукой господин указал ему место подле ног — небольшой письменный стол, на котором осталось лишь разложить принадлежности. Поспешив, писарь воссел за привычное ему место, окунув перо в чернила. Но властный покровитель ничего не говорил. Молчал, пытаясь справиться с терзающей его болью бесполезным массажем.

— Вас мучает непогода, милейший господин? Быть может, принести вина?

Как только господин ответил взором на заговорившего первым слугу, послушный писарь тут же отвернулся. Отвел взгляд, в страхе столкнуться с глазами, испепеляющими все отвратное до костей. Змеиные, вертикально вытянутые в линию зрачки. Смотрели на вынужденного собеседника как на мышь, которую можно проглотить, едва их владелец раскроет рот.

Настолько старый, что суставы скрипели при каждом его движении. Страдающий в дурную погоду, подобно той, что царила за окном с ночи. Безразличный и тяжелый взгляд серых, потерявших уже давно жизнь, глаз.

— Моя Каталина… Приведите Каталину, — произнес старик едва живым голосом, от которого засуетились слуги за его троном.

Писарь же испугался, услышав этот угасающий голос. Потерять того, кому он служил долгие годы в радость — невосполнимое лишение для низкорослого, всеми отвергаемого ранее карлика. Но говорить с владыкой он не решился, ведь боялся тревожить и без того пожираемую болями голову.

Первым прервал тишину господин.

— Теряю… — послышалась хрипотца не падающего жизни голоса. — Я теряю, Марко. Теряю последнее, что удерживает меня в этом мире. Мире вечной лжи и темноты, в котором милая Каталина была моим лучом света.

Слуга, дернув головой, поднял взгляд на владыку. Сжав губы, он смотрел на него с тревогой, не сразу решившись спросить:

— Вы что-то потеряли, милейший господин?

Старый владелец дворца лишь схватился за голову вновь, с новой силой стискивая её виски. Закрыв глаза, он выдержал паузу, пытаясь вернуть себе ясность ума.

— Я не помню нашей первой встречи… Забыл, как мы впервые встретились... Теряю самое ценное. Воспоминания.

Перебирая в руках перо, писарь пытался припомнить что-то, чем смог бы освежить память столь значимого для него человека. Но никак не смог припомнить ничего, что можно было озвучить.

Поднявшись с трона, едва перебирая ногами, властитель сам подошел к столу с графином вина. Подняв хрустальный сосуд, он окрасил рядом стоящий бокал красным и сразу же немного испил. Вернув руку к лицу, старый мужчина посмотрел в окно дворца. Буря и гроза яростно напирали на толстое стекло, но оно непоколебимо выдерживало их гнет.

Взгляд господина по-прежнему был тяжелым, словно желающий утонуть в снегу и метели, открыв нараспашку окна. Писец наблюдал за господином с тревогой в сердце. Перебирал пальцами наконечник пера, всё ожидал указаний.

— Хочу записать последнее, что помню. Но мои руки…

Бокал в руке господина штормило вместе с жидкостью внутри. Дрожь прекратилась, когда он поднес его ко рту. Но едва рука опустилась — тремор охватил тело вновь.

— Конечно, мой господин…

Годы войн — годы лишений. Но кто кормится на чужих лишениях не знает голода.

Таково бытие известного на весь континент банкира, Коррадо Компариджи. Сытый и богатый, не знавший бед и страданий, не сломленный болезнями или несчастьем. Красавица жена с падчерицей, дочь и сын от первого брака — у меня есть всё, чтобы никто не смог усомниться в моем благосостоянии.

И припомнив это, я захотел начать рассказ.

Привычно затянутое облаками серое небо Сунтипия тускло освещало кабинет. Я сидел за своим излюбленным письменным столом. С недавних пор я утвержден на пост главы города. Я — мэр, но и я — Коррадо Компариджи. Новая должность никак не освобождает от обязанностей, вверенных мне семьей.

Как глава рода, я обязан следить за делами: выдача кредитов, векселей, торговых облигаций. Как Коррадо Компариджи, я обязан следить за всем, до мельчайших деталей: логистика средств, охрана караванов, таможенные договоренности.

Я никогда не считал это чем-то недостойным моего статуса. Многие говорили, что человек моего статуса не обязан решать каждый вопрос лично. Ведь это большая ответственность, тяжелая ноша для одного.

Но я никогда так не считал, мне это нравилось. Всегда мечтал сидеть в этом кресле. Решать чужие проблемы и быть всегда справедливым. Многие ли смогли бы быть столь же беспристрастны, как я? Точно нет. Люди слабы, связаны любовью и дружбой. Не всякий будет исходить из разума, многие предпочтут его голосу стуки сердца.

Те, кому уже нельзя помочь, не заслуживают протянутой руки. Они способны утянуть за собой, в пучину неизвестных страданий. Как глава семьи — я не имею права им помогать. Как Коррадо Компариджи — я не хочу незнакомых мне трудностей.

По ту сторона стола сидел ссутулившийся старый мужчина. Он не сводил с меня молящего взгляда, вечно потирал вспотевшие от нервов ладони.

Я же окунулся в письмо столь пристально, что вовсе не думал о только что озвученной просьбе. Ведь знал его проблему, но не видел решения. Ни его богатые одежды, ни клятвы, ни заверения. Ничто из того, что имел старик и с чем пришел не прельщало меня. Я не слушал и половины его слов, лишь ждал когда он наконец уйдет.

И тогда старый человек не стерпел тишины первым, решил просить меня иначе:

— Сеньор Компариджи… Лишь небольшая сумма отделяет меня от потери всего, что когда-то имела моя семья. Мои сыновья мертвы, но у меня есть дочери и внуки… Как я могу бросить их в мире, в котором мы не знаем, каким будет завтра?.. Прошу, тридцать золотых талантов могут исправить мое положение! Я знаю верную стратегию и смогу пережить зиму…

Он заговорил со мной вновь. Старик заставил меня обратить наконец хоть толику внимания. Из-за него я отвлекся от письма. Я не думал, сказал тоже самое, что писал ему ранее и говорил мгновением назад. Только теперь в другой форме, ведь он вынудил пойти меня на это. Где красивая ложь была бессильна — там всегда побеждала жестокая правда.

— Сеньор де Фуа. Ваша торговая стратегия, на мой взгляд, невыгодна. Ваша земля уже в руках других кредиторов, равно как и Ваш бизнес. Вы говорите о тридцати талантах, но я знаю, что Ваш план требует значительно больше…

— Но, сеньор Компариджи…

— …Более того, даже если дать Вам необходимую сумму… даже если, каким-то чудом, Ваш товар не будет отобран солдатам одной из сторон конфликта… если его не отнимут бандиты или наемники…

— Слишком много “если”, Вам так не кажется?..

— …По моим подсчетам Вы продадите товар на меньшую сумму, чем купили. Из всех озвученных Вами причин для выдачи кредита нет ни одной, что могла бы Вам помочь.

Старик сверлил меня глазами, широко раскрыв рот. Я знаю это выражение лица. Видел такое столь часто, что не спутаю ни с чем. Он меня не понимал, никак не мог уложить в голове слова, что я только что озвучил. Даже если он понял хоть слово — он точно не желал меня понимать.

Ведь если он говорил на языке чести, то я — на языке выгоды.

— Но… Неужели, слово человека моего рода больше ничего не стоит? Вы это хотите сказать? Моя семья больше ничего не значит? Только потому, что у меня нет денег?

Подняв на него вновь взор за стеклянными очками, я хотел дать ему понять, что все озвученное правда. Мрачные, пробирающие своим холодом до глубины души, словно не принадлежащие человеку вовсе. Такими были мои глаза. Мне их такими описывали все, а я их такими знал. Знал, потому что боялся этого взгляда всё свое детство. Эти глаза — мое наследство. Столь нелюбимое и столь удобное, что я никак не решусь: нужно ли оно мне.

— Слово ничего не стоит, сеньор де Фуа. За словом должны стоять земля и золото. А раз нет сбережений — нет и ценности словам.

Я безразлично пожал плечами, ведь сказал ему известную истину. Возмущенный моей дерзостью, он вскочил. Конечно же он был возмущен — он не понимал языка, на котором я говорю.

Человек, что мыслит понятиями чести. Привыкший, что все ему обязаны, едва он покажет свой герб. Но как его предки подняли это знамя из грязи, так и он вынужден теперь вернуть его в прах.

Я не протяну ему руки. Как глава рода — не имею права. Как мэр города — ничем ему не обязан. Как Коррадо Компариджи — не имею желания.

Разве я не прав? Кто-то другой поступил бы иначе? И был бы он прав, рискнув так? Я не знаю и не хочу знать. Ведь решение я уже принял, и возможное отныне не важно.

Старик громко ударил кулаком по столу, заставил письма и бумаги тут же подпрыгнуть. Он меня не пугал, но дела… Всё перевернул! Аккуратные стопки, разложенные по срочности и важности, распределенные по решенным, нерешенным и нерешаемым. Руки непослушно тут же двинулись им навстречу, по памяти возвращая потревоженные записи на прежние места.

— Ты… Мерзкий калистианский выродок! У тебя же тоже есть дети!.. Да чтоб в час нужды тебе ответили также! Сволочь!

Наконец сорвался, чего я и хотел добиться. Я уже думал, что он молча уйдет, но его природное скотство позволило перевернуть одну из стопок писем. А ведь я их только что уложил на место.

Он покинул кабинет, оставил меня в одиночестве. Спокойно выдохнув, я взял свежую стопку и приказал слугам собрать только что разбросанные.

Долгие дни и ночи сидел я так, отвечая каждому. Каждому, кто просил меня, нуждался в моей помощи. И как только заканчивал с одним — тут же приходили десятки других. Голодные и обедневшие, с великой идеей и несбыточными мечтами. И лишь некоторым я дозволял себя посещать. Тем немногим, в ком разглядел интерес.

— Коррадо, нам нужно поговорить, — прозвучал женский голос со стороны, отвлекая меня от дел.

Приподняв взор, я тепло улыбнулся. Ведь она единственная, кому я не отвечал грубостью. Та, что заслуживала внимания больше всех прочих.

Старше меня на десять лет, но всё такая же прекрасная, как в день нашей первой встречи. Темноволосая, с янтарными глазами и теплым оттенком кожи, который она унаследовала от своих предков. Пухлыми губами, тонкой талией и лишь немного сморщенной с годами кожей на груди.

Поднявшись, я подошел к ней с протянутыми руками. Присел перед ней на колени. И мне позорно — всегда хотелось быть к ней ближе.

— Каталина, любовь моя. Мое самое ценное сокровище. О чем ты хотела поговорить?

— Я снова слышала его голос ночью…

Изменившись в лице, я грубо одернул свои руки и вернулся к столу. Снова заговорила об этом, а я не хочу даже слышать.

Разве у нас плохой брак? Нет, он прекрасен. Она всегда меня любила, равно как и я ее. У нас трое детей: мои двое и ее дочь, коим я ни в чем не отказываю. У нас всё хорошо, так всегда было и так будет впредь.

Но она снова заговорила об этом, а я не хочу ее даже слышать.

— Это всё? Тогда не отвлекай меня. Я занят.

Уйти от нее к излюбленному столу было моим самым верным решением. Я взялся за первое попавшееся прошение. Делал вид, что понимаю в нем хоть что-то, но нахлынувшие чувства не позволяли разглядеть ни одного слова.

— Я все еще думаю о нем… Мне плохо без него…

Сминая письмо, я дрожащей рукой пытался взяться за перо. Мне казалось, письмо точно отвлечет от этого разговора. Слушал бы любой ее рассказ денно и нощно, не смыкая глаз, абсолютно любой. Ведь я люблю мою Каталину, люблю и наших детей. Но какой мужчина стал бы слушать то, о чем она так настырно хотела рассказать?

— Разве я плохая жена? Я должна забыть первого мужчину в своей жизни, потому что вышла за тебя? Он был моим мужем долгие годы… У нас общая дочь… Я любила его…

В страшном гневе, мое тело поднялось из-за стола. Грубо схватив за горло, я бросил ее лицом в письма, задрал подол платья. Жестоко овладел, дабы хоть немного стих этот голос и послышались сладострастные стоны. Удушая одной из рук, другой я схватил грудь. Губами осыпал шею и затылок.

Я люблю мою Каталину.

Но в ответ послышался голос, стенающий под редкими вздохами и удушающей ладонью:

— Я представляю… что вместо тебя… он…

Я скинул ее со стола. Выбросил на пол, испепеляя змеиным взором. Злоба и желчь поднялись в моем горле, немедленно стремясь выбраться наружу.

— Пошла прочь! Я не желаю это слышать, старая потаскуха! Вон отсюда! — выкрикнул я в гневе, махнув прогоняющей рукой.

Снова оставшись один, вернулся к письмам. Спокойно выводя строки на бумаге, я быстро поставил роскошную роспись. И теперь мой кабинет был не пуст.

Человеческие тела с волчьими головами заполонили его, с улыбкой всматривались в мое лицо. Скалились, смеялись. Уродливые, искаженные злобой и жестокостью чудовища. Но мне не страшно, ведь я смотрел на них также.

Я знаю это точно, ведь мне так говорят. Кто так говорит? Так говорят все.

— Мэр Сунтипия — всем мэрам мэр! Обещаю, вы не пожалеете о своем вложении! «Потерянные Дети» станут лучшей наемничьей компанией на всем Севере!

Потерянные и не знающие дома. Они нуждаются в помощи, знают уважение и готовы соблюдать мои условия. Точно смогут выполнить все пункты контракта, а большего я знать и не хочу.

— Мы будем убивать Ваших врагов, как своих собственных. «XIII-ый Легион Калисто» отныне служит Вам, сеньор Компариджи.

Верные и готовые на грязную работу. Люди, что не отличаются ни тем и ни другим получали от меня помощь. Как я могу отказать им?

— «Красные Полоски» никогда не станут рабами господ. Но мы не против щедрого пожертвования мецената. Смерть и Позор, Коррадо Компариджи.

Мятежные и безрассудные. Они думают, что смогут обмануть меня, но боятся последствий столь необдуманного решения. Кто кому служит на самом деле? Я знаю. Они — нет.

Остальные приветствовали меня также. Радовались моим вложениям и благодеянию. Ведь я облегчил беды многих, не оставил в трудное время. Так ли важно, что они сделают с этой помощью? Совсем нет.

Главное, что они соблюдают условия контракта. Так ведь и было всегда? Так будет теперь.

День или ночь. В беспросветной тьме кабинета я не знал ни времени суток, ни когда подадут ужин. Бесчисленные письма, говоря со мной на языке древних, молили о помощи. Жаждали, когда я отвечу. Взяв одно из уже прочитанных, я всматривался столь тщательно, что не заметил открытой вновь двери.

— Я хочу видеть детей… Пожалуйста, позволь мне их забрать с собой… — прозвучал женский голос.

Но я не поднял на нее взора.

— Нет. У них теперь новая мать. Каталина о них хорошо позаботиться, не волнуйся о детях.

Но она почувствовала. Как всякая женщина, знакомая с утратой, она почувствовала беду.

— Ведьма твоя Каталина… Она убьет наших детей… И ты будешь в этом виноват…

Но я не внял словам.

— Легион! Избавьтесь от этой лгуньи! Я не хочу слышать клевету в адрес моей жены!

Но я не думал о последствиях.

Она растворилась подобно тени, покрыв своей тьмой кабинет. Проникнув под стол, захватила помещение в мгновение. Выглянула перед моим лицом из-под бумаги дымкой нависшего тумана, что выглядел в точности как она. Как она когда-то раньше.

— Твоя Каталина их убьет. Пожертвует тем, что ей не принадлежит. Ведь все еще любит того, кто покоится в земле.

Исчезла. Также, как и появилась.

Но я не забыл этих слов. Почему-то они казались важными, хоть и были лживы.

Ночь или день? Красные от недосыпа белки в зеркале. Зеленые, отравляющие всё вокруг глаза. Я слышал чей-то зов? Разве кто-то говорил? Я бросил взор на вошедшего, и он не показался ни живым, ни мертвым. И едва он заговорил, как я внял словам.

— Создатель не видит твоей беды. А ты слишком горд, чтобы просить его внимания.

Я знал этот голос всю жизнь. На этого старика мне без боли не взглянуть и сейчас. Так я и оставил взор на письмах.

— Твой брат скончался на войне. Достойные покидают этот мир, а такие, как ты… Мое разочарование… Старший из сыновей… Глаза теперь оправдывают прозвище — Коварный Змей.

Он знал, что меня терзают боли, но его это не остановило. Мучил меня своими оскорблениями специально. Я не мог вынести этих слов, совсем не хотел его слушать. Гнев вновь обуял тело, злоба поднялась к горлу, и я не сдержался в словах.

— Ты убил моего брата, немощный старик! Ты и твой жестокий Создатель! Убирайся прочь, я не желаю тебя слышать! Легион!

Так я сказал ему и он исчез. Как если не был здесь никогда, пропал из взора. Был забыт мной, подобно страшному сну.

Взор застилало гневом, сердце сгорало в жаре пылающей злобы. Но душа, как если бы ей было уже всё равно, тянула меня к новым просьбам. Ведь еще стольким, что нуждаются, я никак не помог.

Новое письмо оказалось у меня в руке. Внимание отвлекло легкое подергивание снизу. Детская рука потянула за подол моего плаща.

— Алесио… Что случилось, сын мой?

С другой стороны подошла его сестра, такая же маленькая и безмолвная. Маленькие, неспособные ходить самостоятельно, они смотрели на меня пустыми глазами. Не выражали никаких эмоций, не ответили на мой вопрос.

Я поднял сына на руки. Поцеловал его в щеку. Тут же его детские руки схватили меня за лицо.

— Близится день Разлома, день Конца Обоих Времен. Сильные и великие примутся править, слабые и ничтожные потеряют значение. Дитя возненавидит родителя, день станет продолжением ночи.

Услышанное потрясло, я свалился с кресла. Уронил сына на пол и увидел, как его тело рассыпалось в пепел. Ужаснулся, до тряски в руках и дрожи на лбу. Потянувшись рукой к дочери, также потерял и ее. В ладонях осталась черная, темнейшая из видимых мной когда-либо, сажа.

Дверь раскрылась давно, но звук донесся до ушей лишь теперь. Посмотрев на вошедшую, я испугался.

— Чудовище… Коррадо Компариджи, ты чудовище! Я вышла замуж за чудовище!

Едва заговорила, как тут же попыталась сбежать. Кто это говорил? Разве кто-то здесь был? Я точно слышал Каталину.

Она подумала, что их убил я? Она действительно могла поверить в такое? Я был должен что-то с этим сделать.

— Я… Это не я! Это был не я! Нам нужно поговорить! Каталина, я объясню!

Я выбежал следом, в коридоры моего владения. Окруженный волчьими головами с оружием в руках, побежал я в покои жены. Ведь я так сильно люблю Каталину, я не мог оставить ее смятенной.

Лишь на мгновение обернувшись, я увидел его. Шагая в такт моему бегу, последовал за мной некто, кого прежде не знал. Он казался знакомым, но я точно не мог его раньше встретить.

Мы не виделись никогда. Но я внял его словам.

— Ты можешь не идти за ней, Коррадо. Тебе подвластно всё! О богатейший из живых, сильнейший из них же! Ты можешь найти сотню таких жен, даже лучше! Старых до окоченения! Молодых, едва вырвавшихся из утробы матери! Прекрасных и уродливых от роду! Любых! Всяких! Протяни лишь свою руку!

— Мне нужна только она… Я люблю ее, это моя Каталина…

— Любовь отняла у тебя детей. Но я могу все исправить. Только попроси об этом, и я исправлю всё.

Обогнав меня, спутник встал перед дверью в покои. Продолжая улыбаться, он открыл моему взору происходящее внутри. Дверь распахнулась перед моими змеиными глазами, и я замер в проходе.

Вокруг молящихся монахов, в брачной постели, она сидела верхом. На теле, что словно было собрано из лоскутов разной кожи и мышц. Уродливой мумии, что выбивала каждым толчком на ее лице радость. Истинное счастье, вперемешку с искренней любовью. Она смотрела в потолок такими глазами, какими я всегда хотел, чтобы она смотрела на меня.

Спутник рассмеялся, приблизившись к моему лицу. Он обошел со спины, я почувствовал тяжесть его головы на плече.

— Я могу исправить всё. Только попроси.

Он давал понять, чем способен помочь. И его цена была мне известна. Не подумав и мгновения, я поднял руку к своему лицу. Дрожащей ладонью закрывая себе взор, я навсегда отказался от увиденного.

Ведь это было всего лишь видение. Дурной сон, жестокость которого должна была меня спровоцировать на глупое решение. Как Коррадо Компариджи, я не имел права сомневаться в тот миг. Ведь всё возможное отныне было не важно.

— Исправь… Исправь всё…

Молча стискивая виски пальцами, господин замолчал. Стихло всё вокруг. Буря, сдавшись пробиться за окна, закончилась. Гул ветра, словно слушая историю, был теперь похож на тихое завывание. Лишь продолжавший писать карлик поднял взор на мэра.

— Это всё, господин?.. Вроде бы… Как если должно быть... что-то еще…

Вслушиваясь в рассказ, он боялся. Постоянно оглядывался по сторонам, ждал какой-то угрозы в тени. И лишь раздавшийся по палате хохот отвлек его внимание. Отвратительный и громкий, захватывающий помещение стремительно, как если бы обволакивал его собой.

— Каталина… Я хочу видеть свою жену.

Едва голос Коррадо разнесся по палате, массивные ворота вновь раскрылись. Роскошный паланкин, укрытый золотистой парчой. Сопровождаемый слугами и носимый ими же. Поднявшись ему навстречу, господин прошел тяжелыми шагами по залу.

— За мной, Марко. Я познакомлю вас.

Все говорят о красоте госпожи, сводящей с ума всякого мужчину. Стоит лишь взглянуть, и прежний мир навсегда изменится. Покроется красками, какие больше не смыть никогда. Карлику хотелось увидеть ее лично, ведь это такая честь.

Они приблизились к парче. Муж аккуратно отодвинул штору, дав слугам посадить паланкин на пол. Едва транспорт посадили, как господин залез внутрь. Послышались сладострастные звуки обожания и большой любви. Звуки касающихся кожи губ, томное и возбужденное дыхание. Смутившись, Марко не сразу набрался смелости приблизится.

Только голос вынудил его.

— Подойди ближе. Она хочет тебя видеть.

Издали что-то вновь засмеялось, заставило все помещение сотрясаться. Откуда шел звук — карлик совсем не понимал, и это пугало его еще сильнее. Писарю захотелось развернуться, сбежать прочь. Но он никак не мог.

Его звал господин. Звал к встрече, о которой можно лишь мечтать в самых сокровенных снах. Одного лишь его зова могло хватить, а ведь помимо него было еще и нечто столь бесценное. Случай, что выпадает лишь единожды в жизни.

Уступить его лишь из-за страха? Какой чудовищной была бы такая ошибка!

С трудом преодолев стеснение, писарь сделал несколько шагов вперёд, встав перед закрытым паланкином. Он потянул свою крошечную руку, чтобы зацепиться за шторку. Пальцы тряслись так сильно, что не могли никак коснуться ткани. Тогда Коррадо потянулся сам. Распахнул шторы, открыл взору слуги то, что он не решился увидеть сам.

Страх встал в горле карлика острее прежнего. Рухнув на пол, Марко неуклюже шлепал ладонями по камню. Пытался сбежать, пятился из всех сил назад, не сводя глаз с увиденного.

Давно гниющее, но явно поддерживающее в себе подобие жизни, тело. В щеках рылись черви, что переползали из одной проделанной ими дыры в другую. Одетый в самые роскошные наряды труп лежал в интимных объятиях господина. Одной рукой он держал её живот — медленно поглаживал, как если бы там таилась жизнь. Другая его ладонь гладила мертвеющее лицо, что открывалось только для очередного поцелуя Коррадо.

Смех раздался по палате вновь, в этот раз еще громче и содрогательнее.

— Марко, что же случилось?..

Карлик застыл от этого обращения. Прекратил пытаться сбежать.

— Рассказал всё, что помню… Принял в свою обитель таким, каков ты есть… Дал увидеть то, что для меня ценнее всего прочего… Я доверился тебе, как никому из ныне живых. И это твой ответ, мой милый Марко?

— Господин, я… Я бы никогда не предал Вас, но это…

— Тогда почему ты оскорбляешь мою любимую жену? Она не заслужила даже твоего поклона?

— Господин, это ведь… это…

Смех стал сильнее, окружал со всех сторон. И от касания к плечу писарь обернулся. Отвернулся от взора господина, ведь страх отныне правил его телом.

— Это мертвая шлюха! Ее безжизненное тело разлагается на глазах, а ты целуешь ее, как роскошнейший из букетов!

Марко испугался, ведь голос был таким же, как и у него. И Коррадо его услышал, не мог не услышать. Эти слова привлекли его взор к слуге.

— Кто говорил? Ты это сказал?

— Нет, господин, я никак не мог! — взмолился карлик.

— Значит, сказали они? — кивнув в сторону молчаливых носильщиков паланкина, спросил Коррадо.

— Господин, я не мог этого сказать!

— Значит, сказали они?

Мэр повторялся. Боли в голове совсем покинули его, и он больше не выглядел измученным.

— Возможно, они! Но я…

Резкий свист воздуха. В полутьме палаты в одно мгновение мелькнул силуэт. Запах крови смешался с холодным воздухом. Когда Марко открыл глаза, он увидел четыре мертвых тела у своих ног. Трупы слуг.

— Марко, что скажешь ты теперь?

— Господин…

— Марко, что скажешь ты теперь? Она ждет твоих слов.

Руки непроизвольно дергались, ноги онемели и не слушались приказа тела. Карлик не мог даже пошевелится, а каждое слово давалось ему сквозь постукивающие от страха зубы. Боялся. Боялся, ведь не знал, что сказать.

Он никогда не думал о слухах, что разносила жадная до россказней уличная толпа. Никогда не считал правдой вражескую ложь, столь часто слышимую за дверями пыточных палачей. Но ложь оказалась правдивой, хоть и не была столь красочна. Не просто мертвая, а полноценная мумия.

Вонь разносилась по палате стремительно, забивалась в ноздри вырезанного носа карлика. Даже робкий взор на обожаемый мэром труп толкал к горлу рвоту.

Но не из лести, не из страха перед столь могущественным человеком. Из искренней любви к принявшему его, из единственно чистого и великого чувства.

Через силу поднявшись, он перешагнул убитых слуг. Присев перед паланкином, он смотрел на господина. Тот глядел на него в ответ, ждал его ответа.

— Вы моя госпожа, леди Каталина. Сколь преданно служу я господину, столь преданно до смерти служить я буду Вам.

— Насколько ты предан госпоже, Марко?

— Я служу ей, как и Вам. До смерти, господин.

— Желаешь ли ты ее, Марко?

— Желаю, как желал всегда Вас, господин.

— Любишь ли ты ее?

— Люблю, как дитя любит мать, господин.

Коррадо поднялся с ложе. Обойдя паланкин, он встал перед слугой. Марко, не мог не поднять головы в ответ. Руки господина схватили лицо слуги, пальцы поглаживали его изуродованные хворями щеки.

Низкий, едва достигающий головой господского колена. Без носа, что отсутствует от роду. Клочки волос на обожженной пламенем голове. Один глаз серый от слепоты, другой — голубой от моря. Уродливый и неуклюжий, выброшенный в мир жестоким родителем, и к жизни среди кошмаров привыкший.

— Не скорлупа делает птицу яркой, но перья. Твоя скорлупа уродлива, милый Марко.

— Простите меня, господин…

— За что простить? Человек не выбирает скорлупу.

Поправляя волосы на голове, без стеснения господин гладил ожоги на ней. При каждом касании карлик вздрагивал, как если бы на животном уровне боялся. Но не его. Отнюдь, совсем не Коррадо был причиной его дрожи. Господин поглаживал его лицо ласково и заботливо, как любящий отец дитя.

— Меня никогда никто не трогал, господин… Прошу, не пачкайте свои руки…

— Люди жестоки к оболочке. Не думают о том, что она в себе таит. Но я вижу. Этими глазами я вижу всё, милый Марко.

— Вы добры, но я не заслужил… Мое тело от роду отравлено Мраком, господин… Я совсем не заслужил столь теплых касаний…

— Скорлупа ломается, милый Марко. Чтобы жить, птенец ее раскалывает и расправляет крылья. Твоя скорлупа уродлива, но я вижу перья, и они прекрасны. Каталина тоже их видит, а я бы не стал говорить об этом без ее согласия.

— Скорлупа?..

— Я могу помочь её расколоть. Только попроси об этом и всякий будет видеть только твои перья.

Карлик замялся. Он не понимал смысла слов, ведь говорил господин загадками. Что-то внутри подсказывало ему, но он не слышал голоса. Единственная речь, что он сейчас воспринимал — слова господина.

— Попроси меня, милый Марко. Закончатся дни страданий и начнутся ночи избавлений. Муки покинут тебя вместе с проклятьем, с коим бросил тебя Создатель. И да приблизится день Конца Обоих Времен, и да пропадет во тьме Тысячелетие Тирана.

И Марко не задумался над ответом.

— Прошу, господин… Я хочу расколоть скорлупу.

И господин внял его словам, ведь слуга просил сердцем. Руки схватили голову, разрывали уродство. Проклятье безучастного божества, жестокое сердце нелюбящих родителей и муки немощного тела: всё растворилось в повсеместном смехе. Сгорело от сияющего света души, что прорвался наружу. Едва треснула скорлупа, едва перья выглянули из-под осколков — мир увидел Марко совсем другим.

— Дитя, рожденное в безмолвной тишине. Под тенью, что не озарило ни солнце, ни луна. Взмой же крыльями, дарованными тебе твоей родней. Не отцами и не матерями, но братьями и сестрами.

И поднялись сияющие белым светом крылья. И встал перед господином юноша, тело которого возжелала бы всякая. И ангельски был бесподобен его лик. И сила читалась во взгляде его голубых, острых от ума, глаз.

— Отныне мы связаны. Но не договором и не обязательствами. Любовью, что в сущности является завистью. Как старший, но близкий, я дарую тебе имя. Носи же его, как символ признания. Как символ любви нашей. Авис — имя твое.

Смех перерос в истерику. Сотни, тысячи голосов. Бывший карлик, ныне новая жизнь, различал их все. Слышал их радость, чувствовал родство с ними. Десятилетия презрения, годы сожалений, каждый день страха. Остатки покинутого им проклятья разбросало по палате разорванными лоскутами.

Ведь он помогал каждому, кого видел в нужде. Не отворачивался от чужих бед и просил самую малость взамен. Таким должен быть Коррадо Компариджи? Таким он был всегда.