Плачущая куколка Петера Рабе

Тс-с!

Сядьте поудобнее и зажгите свечу…

От мрака она не спасёт, но отсрочит наступление тьмы. А там недалеко и до ночи. Вы слышите бряцанье железа? Не слушайте, нет, мои дорогие, не слушайте; Её шаг всё ближе, а Время холодно и безжалостно. Закройте дверь поплотнее и навострите уши.

Я расскажу вам о юности и её печальной находке.

***

В одном городке близ Дерматта жил мальчик по имени Петер.

Был он в меру возраста дерзок и шаловлив и отличался кипучей силой, которую направлял не туда. Но таковы уж все мальчишки! А натворив дел, шёл он с повинной к учителю и после, засучив рукава, исправлял, где набедокурил и напроказил.

— Что из тебя выйдет, Петер! — вздыхала мать.

А отец, не тратя слов, тянулся к ремню — грубому рабочему ремню с кованой пряжкой. Но на полпути хмурился и отходил, не ударив.

Бедно жила семья Рабе. Однако и в бочке дёгтя есть капля счастья. Младшие братья Петера умерли во младенчестве, но осталась сестрёнка, белокурая Лизхен, и родители любили её больше жизни.

Да и как не любить?

Завитой волосок,

тонкий-звонкий голосок,

длинные реснички –

это Лизхен, птичка!

«Жаворонок», — называл её Петер. Он тоже души не чаял в малышке. А та отвечала ему беззаветной любовью, и любо-дорого было слышать, как перекликаются дети после игры в снежки или жмурки, перемазанные и мокрые с головы до пят, причём Лизхен сидела на закорках у брата и правила, дёргая его за уши и заливаясь смехом, как золотой колокольчик.

Возвращаясь из школы, Петер делал крюк, чтобы нарвать Лизхен самых красивых цветов. А то и стащить яблок в саду старого Фритцля. Ох и доставалось ему порой! Но добытые с боем яблоки вдвое слаще. И даже втрое — когда глазки сестры загорались как звёзды; в такие минуты Петер чувствовал, что может горы свернуть.

Однажды по дороге домой решил Петер пойти необычным путём.

«Вдруг да найду что-то забавное? — так рассудил он. — Яблоки хороши, да Лизхен-то их уже отведала. Цветы красивы, да что в них проку? Вот бы отыскать диковину, какой белый свет не видывал!»

Так оно и вышло.

***

Прямо за ратушной площадью Марктплац начиналась тропинка — узкая, неприметная. Туда-то Петер и шагнул.

И сразу влез в огромную паутину!

— Ах ты чёрт! — ругнулся он, щелчками сбивая с куртки липкие комья — остатки роскошных тенет, и их хозяина — жирного паука-крестовика, раздувшегося от мушиной крови, как монах-пропойца. — Ну и мерзость! Уж не повернуть ли?

И чуть только сказал, раздался плач.

Айя, ойя,

ты где?

Твоё сердце

в беде…

— Что это? — нахмурился Петер.

В тревоге вломился он в заросли шиповника. Исцарапав руки, раздвинул ветви.

Ничего.

Значит, показалось. Досадливо шмыгнув носом, он уже повернулся, намереваясь идти дальше, как вдруг заметил то, что издавало эти странные звуки.

Тряпичную куколку.

Это была самая странная игрушка из всех, что он когда-либо видел. Белая, сшитая по-видимому, из больничной марли. Решетка ткани туго обвивала узкое девичье тельце и узелок головы, измятый словно бы нарочно — так, что в изломах угадывались намётки скул и носа, очертания губ. Ручки и ножки жалостно свисали по сторонам, но когда Петер тронул их пальцем, затрепетали, как крылья бабочки.

Хрупкая вещь.

— Во как, — тихо проговорил Петер.

Он был озадачен.

Любопытство исследователя требовало: «Бери!» Может, и правда взять? У Лизхен мало игрушек. Только обтрёпанная и лысая Пуппи с подрисованными глазами да свистулька-корова, вырезанная отцом из липовой ветки. Скудный выбор, не разгуляешься. То-то малышка и баюкает всякую дрянь — то пёрышко, то пучок соломы, перевязанный куском ткани и фартучком на манер дирндля.

А впрочем… Кто знает, что таит в себе эта вещица. Вдруг она была украдена, и где-то плачет-заливается девчушка, как две капли воды похожая на сестрёнку.

Нет-нет, не стоит её поднимать!

Порешив на том, сунул Петер руки в карманы и совсем уж изготовился дать обратный ход, как вдруг услышал тоненький голос:

Айя, ойя,

возьми,

меня к сердцу

прижми.

Куколка жалобно всхлипнула, и Петер вздрогнул от жалости. Он поспешно нагнулся и накрыл ладонью неровно дышащий марлевый свиток.

Ай, до чего же острым оказалось прикосновение! Точно ледяной шип впился в грудь, проникая до сердца.

— Возьми меня, милый, — шепнула куколка.

И поцеловала его.

***

Настал вечер.

Вся семья собралась к ужину. Только Петера не было.

— Где он шляется, этот мальчишка? — в сердцах воскликнула мать.

Она доставала тарелки, а Лизхен относила их к столу, расставляя так, чтобы цветы на ободке смотрели в одну сторону. Отец сидел у камина и курил трубку. Он ничего не сказал, лишь сурово свёл брови, и лицо его было тёмным и грозным, под стать тучам, что уже застлали небо гибельной пеленой.

Хлопнула дверь.

— Братец! — обрадовалась Лизхен.

И осеклась.

В комнату вошёл Петер — но в каком виде! Школьная куртка в репьях, волосы спутаны, руки до локтей перемазаны глиной, на коленях — грязные пятна.

— Бог мой! — ахнула фрау Рабе. — Где ты был, сын? С кем подрался?

Ответом ей было молчание.

Все сели за стол, и отец прочитал молитву. Лизхен шёпотом повторяла за ним, а сама косилась на брата, тревожась за него своим малым сердечком. Ах, до чего бледен был Петер! А уж грязен — точно вылез прямиком из свинарника. Боком умостившись на стул, он ничего не ел, лишь сжимал кулаки, так что фрау Рабе долго смотрела ему в лицо, а потом спросила:

— В чём дело, сын? Или еда тебе не по нраву?

— Еда, — буркнул Петер. — Да разве это еда? Хлеб да картошка!

— По доходам и расход. Ведь мы небогаты.

— Оно и видно. А где-то едят мясо.

— Где-то и в кулак свистят, — возразил отец.

Он пристально смотрел на сына, и малютка Лизхен сжалась. Ей показалось, что небо сейчас рухнет на землю, так тяжёл был гнев отца — даже часы тикнули пару раз и вдруг замолкли; дом окутала мёртвая тишина.

Петер отпил из кружки и скривился.

— Кислятина! А ведь где-то пьют сидр и вино.

— Что ж, где-то и пьют.

— Но не у нас?

— Заработаем денег — будут пить и у нас.

— Есть и получше способы.

— Это какие?

— Война, — сказал Петер.

И пошатнулся от оплеухи. Тяжёл родительский гнев, а рука — и того тяжелее.

— Пошёл вон! — тихо сказал отец. — Скудоумный паршивец!

Лизхен вскрикнула, увидев, как сжался кулак брата. Заскрипел Петер зубами, но промолчал. Лишь побледнел смертно и отложил вилку, звякнув зубцами о край.

А наутро исчез.