Плагиат

Плагиат

Подходя к дверям очередного магазина сети Буквоед, я вижу, что внутри пока еще никого нет. Я всякий раз прихожу на работу раньше времени, вот и теперь приехала за полчаса до открытия магазина. Благо в этот раз магазин находится в торговом центре и я иду в открывшуюся уже кофейню, беру капучино-лайт и чизкейк и чинно завтракаю. В кои-то веки есть у меня такая возможность.

К девяти утра возвращаюсь к двери магазина и вижу, что дверь уже открыта настежь, а внутри суетятся две девушки, консультант и кассир.

Заранее вытащив из сумочки свое удостоверение, я вхожу в магазин, ловлю на себе взгляд консультанта и киваю ей.

— Доброе утро, я Алина Зимина, вас должны были предупредить вчера, что я приеду к вам с инспекцией.

— Да-да, — взволнованно затараторила консультант, — нас оповестили о Вашем визите. Прошу-прошу убедиться, что у нас тут всё в порядке, всё на своих местах, всё согласно каталогу, ничего не перепутано, мы очень за этим следим, просим покупателей возвращать книги на места...

— Давайте мы с вами сейчас пройдемся, всё проверим, если что нужно поправить, сразу поправим. Баллы я вам за случайную путаницу из-за небрежности покупателей снижать не буду...

Я хочу сказать ей "Пойдемте", но внезапно совершенно теряю дар речи. Со стойки слева от кассы, там, где размещают новинки и бестселлеры, на меня смотрит... моя обложка. Именно эту обложку я несколько дней создавала к своему роману, который писала последние три года, и лишь полгода прошло с тех пор, как я завершила работу над рукописью.

Закрыв глаза, я мысленно считаю до десяти. Бред, мне почудилось, не может такого быть.

Консультант, Елена, щебечет что-то о чем-то своем, а я открываю глаза и вижу... ровно то же самое, что видела – свою обложку, ту самую, родную, выстраданную. Мою.

А потом я опускаю глаза на название романа.

"Одна на двоих Вселенная". Не может быть. И обложка, и название, и... содержание? Но я не отдавала рукопись никому, я даже никому кроме мамы и мужа, не показывала ее, ее не было в распечатанном виде, всё в электронной версии, в запароленной папке в облаке... Что всё это значит?

И тут я вижу имя автора, прямо под названием романа, Лариса Горн. Какая Лариса? Горн? Моя обложка, мое название, мой роман, и какая-то Лариса, да еще Горн...

Приходится больно ущипнуть себя за руку. Может, я сплю и мне снится кошмар?

Рука болит от щипка, а глаза всё продолжают пожирать книгу, стоящую на стойке слева от меня.

Указав Лене на очередной недочет, который она срочно начинает исправлять, я иду к стойке, и беру в руки книгу, сразу услышав щебет позади себя:

— Ой, Вы представляете, это уже четвертый тираж! Их раскупают как горячие пирожки! Уже три месяца как мы продаем этот роман, Сарафанное радио работает на нас, некоторые аж по четыре экземпляра берут, знаете ли. А автор – новичок. Первый же роман и такой успех! И деньги! Наверняка ей процент идет от продаж. Мы тут недавно организовывали встречу читателей с Ларисой, такая милая, подписала нам по экземпляру, дружелюбная, ее фото на обратной стороне книги есть. Посмотрите, она прелесть!

"Посмотрите, она прелесть!", а меня сейчас стошнит. Мне стоит лишь открыть книгу в начале и в конце. Ошибки быть не может. Да и, в конце концов, какая ошибка, этот текст писала именно я. "Плагиат!", — отчаянно вопит мое сознание, плагиат, гулким эхом звучит это жуткое слово, словно отлетая от стенок моей души.

Кто-то взломал запароленную папку, кто-то проник в моё облако, скачал роман и – продал его за моей спиной какой-то дуре по имени Лариса Горн.

Но за что кто-то стал бы поступать со мной вот так жестоко? Это как украсть у женщины ребенка и продать...

Тьфу ты! Что за мысль, как я вообще могла допустить ее! Никто не крал у меня Веру и не продавал ее никому, а я просто в суде докажу своё авторство и всё.

Только руки мои дрожат, и я чувствую, что по щекам текут слёзы, а книга всё ещё раскрыта в моих руках, и, если на страницу упадет слезинка, останется пятно, и придется покупать экземпляр, а я раньше сойду с ума чем куплю роман, который я писала, но у которого другой автор...

Нет, нет, автор – я, а эта с поля ветер, она воровка и всё!

Выхватив из сумочки мобильник, я набираю номер телефона Верочки, мы с Егором недавно подарили ей личный телефон. В конце концов, у всех пятилетних в ее садике есть мобилки, а мне сейчас просто необходимо услышать именно ее голосок, даже не Егора.

И моя дочь отвечает мне почти сразу:

— Мамочка позвонила, мама! Папочка, иди сюда, мамочка звонит.

И тут же я слышу голос Егора:

— Привет, солнышко, как ты, родная?

А я в трансе от того, что кто-то стащил мой роман и выдал его за свой.

Но ведь это я звоню им, а не они мне. Нельзя молчать, нужно им ответить.

Усилием воли я снова обретаю дар речи.

— Веруня, Егорушка, как вы там, родные? Я соскучилась.

Медленно, но верно шок проходит, постепенно я прихожу в себя, благо Лена не заметила моих слёз. Но чтобы хоть как-то успокоиться, мне нужен – мой муж.

И я говорю:

— Егорушка, ты мог бы завезти Верунчика к бабушке и заехать за мной сегодня в три. Я уже освобожусь тогда.

— Я приеду, солнышко, конечно. Веру завести к бабуле? Ты хочешь побыть со мной наедине?

Он со мной флиртует, и на душе становится теплее, а Вера радостно верещит, "хочу к бабуле!"

***

Ровно в три часа Егор встречает меня у большого Буквоеда, который я инспектировала последним (слава Богу, что моего романа с не моим авторством там не было, раскупили).

Видя меня на тротуаре, муж быстро выходит из машины, открывает мне дверь, потом закрывает, садится на своё место и говорит:

— Ваше Императорское Величество, карета подана, куда изволите?

— Домой, — устало говорю ему и кладу голову на его плечо.

Дома я разогреваю обед, мы вдвоем, я сажусь к нему на колени, и впервые за последние пять лет вдруг понимаю, что я... хочу еще одного ребенка.

— Егорушка, а как ты думаешь, может, родим Вере братика или сестренку?

На меня смотрят изумрудные глаза, в которые я влюбилась почти ровно семь лет назад, и мне кажется, что я смотрюсь в них, как в зеркало и вижу свое отражение в них.

— Егор, ты любишь меня?

— Больше жизни.

— И я тебя тоже. Также. Знаешь, сегодня я узнала, что меня обокрали.

— Обокрали?

В его голосе такой же шок, как был у меня сегодня утром.

— А что у тебя украли? Деньги? Я не понял, как...

— Нет, не деньги... душу. Вернее, часть души, мой роман.

— В смысле, твой роман?

Егор смотрит на меня в недоумении.

— Мой роман, который я начала писать после рождения Веры, и дописала совсем недавно. Мой роман, к которому я создавала авторскую обложку. Весь мой роман вместе с обложкой кто-то украл и продал какой-то курве с дурацким именем Лариса Горн.

Егор на миг задумался, а потом спросил:

— А ты совершенно уверена в том, что это тот самый роман?

— Егор, я его писала почти четыре года, а потом редактировала еще шесть месяцев. Я уверена!

— И что ты думаешь делать?

В голосе мужа я слышу тревожность.

— Как что? Судиться!

Муж смотрит на меня серьезно и как-то печально.

— Ну да, это логично. Подать иск, доказать авторство, чтобы роман продавался уже с твоим именем на обложке. А что дальше?

Я с искренним недоумением смотрю на мужа.

— Как что дальше? Дальше я рожу сыночка или дочку и сяду писать следующий роман. А пока интервью и встречи с читателями будут у меня, а не у какой-то левой Ларисы Горн из Касапетовки!

— Второй роман..., потом третий, затем четвертый, — говорит Егор и в тоне его я слышу – печаль?

— Конечно! Это же мечта всей моей жизни, стать писателем.

— Да, — тихо подтверждает он. — Это в первую нашу ночь ты сказала, что мечта всей твоей жизни стать моей женой, иметь от меня детей, и чтобы мы никогда не расставались с тобой.

Мне хочется искренне рассмеяться в ответ, но что-то в его тоне и выражении глаз останавливает меня, и я серьезно отвечаю ему, целуя в носик:

— Одно другому не противоречит.

— Да, конечно, — тут же покладисто соглашается Егор и предлагает, — давай я помогу тебе с составлением иска в суд.

***

Через день мы забираем Веру от бабушки, мама угощает всех нас чаем с домашним малиновым вареньем и я рассказываю ей всё про плагиат, и про то, что я собираюсь судиться и с плагиаторшей, и с издательством, и с ее агентом...

— Алина, послушай меня внимательно, — говорит мама тихо, и берет меня за руку. — Ты же умная девочка. Ты потратила столько времени на этот роман, отпусти его, он уже живет там, он ушёл от тебя и ты его не вернёшь. Есть в жизни и более важные вещи. А если ты сейчас начнешь судиться, ты выпадешь из реальной жизни. Разве тебе мало денег? Подумай о Егоре и о дочери. Пока ты писала свой роман, ты практически забила на всё остальное...

Я подозрительно смотрю ей в глаза перед тем как задать свой вопрос:

— Мам, а случаем это не ты продала мой роман другим людям и позволила какой-то гадине выдать мою книгу за свою?

Мама спокойно отрицательно качает головой.

— Нет, Алина, это была не я. Но кто бы ни был, вероятно он желал тебе добра. Ты со своей книгой совсем попутала берега и у тебя сместились приоритеты. Я прекрасно помню, как около года назад мне звонил твой муж и советовался, как ему лечить Верочку, когда ее продуло в саду, и температура была за сорок.

Когда я спросила его, почему мне звонит он, а не ты, он ответил, "А Аля пишет, ей сейчас не до того". "Аля пишет", а у ее ребенка высоченная температура и, как потом сказал врач, пневмония. Но тебя же это не волновало, моя дочь творила!

— Мам, я ошибаюсь, или в твоем тоне я слышу сарказм?

— Аля, какой сарказм? Да я была в ужасе от твоего поведения! Я чуть не прокляла этот сраный роман! Я ведь тоже носилась со своей карьерой как с писаной торбой, при том, что не знала нужды. Твой отец пахал как вол, и просил меня лишь об одном, хоть немного подумать о вас, о нем и о тебе. Но я была эгоисткой, обвиняла его в шантаже, в том, что он тиран, что хочет превратить меня в покорную домохозяйку.

А потом он поставил меня перед выбором, карьера, работа, или брак и семья. Он сказал, что разведется со мной...

— Ты мне этого не говорила, — шепчу я и мама видит, что я стала похожа на утопленницу.

— Аля, тебе было три годика, я страшно злилась на твоего отца и даже не смотря на его угрозы собиралась поступить по-своему. Он же умолял меня, обещал зарабатывать еще больше... У тебя были нянька, гувернантка, у нас были кухарка и уборщица, он ни на что не жалел мне денег... А я мечтала стать независимой бизнес-леди.

Он отчаянно грозился, что суд оставит тебя с ним, и тут...

— Ты бросила работу?

В моем тоне отвращение к недавно почившему отцу.

— Нет, я заявила ему, что так будет лучше для всех...

— Ты – что?

Пол медленно качается подо мной.

— Да, я заявила ему в лицо, "хорошо, так будет лучше для всех", он резко отвернулся от меня, схватился за голову, вскрикнул и упал...

Я думала, он разыгрывает меня, и только через минуту поняла, что у него инсульт. Я устроила молодому тридцати-пятилетнему мужчине инсульт.

Он тогда чудом выжил, а я бросила – буквально всё. В тот момент я поняла, что срать я хотела, прости за грубость, на карьеру, на свои деньги, на успех! Мне нужен был мой Юрочка, живой и здоровый, а больше ничего мне было уже не нужно. Ты и он рядом со мной...

Твой отец выжил, и более двадцати лет я отдала на то, чтобы он мог полноценно жить. Я берегла его как зеницу ока. Тогда я поняла, что у меня нет никого ближе и дороже.

Через год после инсульта он сам пошёл. И все говорили, что его подняла моя любовь. На самом деле его подняла – его любовь к нам.

Просто помните об этом, Алина Юрьевна!

Мать испытующе посмотрела на меня и добавила:

— Твоего отца вот уже год как нету в живых, но я чувствую, что он – рядом. Вот что в жизни первично, всё остальное второстепенно.

Я думала об этом всё время пока мы ехали домой втроем.

***

Егор играл с Веруней, а я взяла историю ее болезни и листала как что-то, что я пропустила. И вдруг словно молния пришло озарение: лишь два человека знали пароль от моего облачного хранилища и от папки. Один был мой муж, другой – мама. Мама за всё это время ни разу не бывала у нас в гостях без меня, она не могла этого сделать, а вот Егор – единственный, кто не просто мог, у него могло возникнуть желание поступить так, наказать меня за то, что я писала, пока он возился с больной дочерью.

Прошла минута и я всё больше убеждалась в верности своей догадки.

Какая низость, подлость, предательство! Как он мог? Как поднялась его рука! Развод и не о чем тут больше размышлять!

Стремглав я вношусь в детскую и кричу:

— Верочка, собирайся, мы едем к бабуле жить!

Вера смотрит на меня в полном недоумении, а я уже переключилась на Егора:

— А с тобой, скотина, мы встретимся в суде! Я развожусь с тобой, и вообще родительских прав тебя лишу и запрещу через суд приближаться к Вере! Это тебе за то, что предал меня и продал, бездушная тварь!

Вера начинает реветь в голос и кричать:

— Не хочу к бабе, хочу к папе!

Но ее рыдания меня не трогают; мне застилает разум багровая пелена гнева.

— Нечего истерить, быстро собирайся, мы уходим, сейчас!

И тут Егор молниеносно бросается к входной двери и заслоняет ее собой.

— Только через мой труп! Аля, ради Бога, ты пугаешь дочь! Прошу тебя, выслушай меня!

Выслушай, и кто знает, может ты сможешь меня понять...

— Да пошёл ты, козел! — кричу я, срывая голос, и тут Вера начинает дергать меня за платье, заходясь в слезах и крике.

Меня будто обухом по голове огрели. Да что я за чудовище, что, видя, как мой ребенок сходит с ума, продолжаю скандалить с его отцом...

Присев на корточки, я сгребаю в охапку Веру, и прижимаю к себе.

— Нет, мама, давай останемся дома, папа не козел, папа хороший, он со мной возился, пока ты работала! — шептала Веруня, и мне показалось, что ее слова, это ледяной отрезвляющий душ.

Мама устроила отцу инсульт, и только это вправило ей мозги... До чего я довела своего мужа? До того, что он, видя, как мне плевать на тяжелобольную дочь, отдал мой роман, чтобы я вспомнила – я не только писатель, я жена и мать пятилетней дочери, которой нужна мама, а не одержимая собой эгоистичная тварь.

— У тебя в романе главная героиня идет за мужем-полярником в тайгу. Вокруг нее все говорят, "не сходи с ума, где ты и где тайга", но она выбирает его в тайге, а не другого – в Москве, олигарха, одевавшего ее как Императрицу, потому что полюбила полярника, а не олигарха. И знаешь, Аль, я тогда, читая твой роман, чертовски завидовал главному герою, потому что его жена свою семью сделала приоритетом, и ни о чем не жалела. "Вот был бы я героем ее романа, она бы выбрала меня", — думал я, пока читал.

Не уходи, Аля, не уходи! Я во всем сознаюсь, заплачу штраф, мы вернем авторство твоему роману, я куплю тебе новый шикарнейший ноутбук, пиши хоть круглые сутки, только не уходи.

Впервые я вижу, как Егорка плачет.

***

Уложив, успокоив Веру, я жду, пока она уснет, и иду искать Егора. А он всё там же, у двери, сидит на полу, загораживая спиной замочную скважину.

Когда я подхожу, он смотрит на меня затравленным взглядом.

Я опускаюсь рядом с ним на пол, всё время думая об отце и говорю, наклоняясь близко, касаясь уха мужа своими губами:

— Прости меня! Я вела себя как моя мать, а стоило вести себя, как Ариша. Ты был прав, любимый, кажется я совсем заигралась, и чуть не перепутала с иллюзией свою настоящую, реальную жизнь. Я очень тебя люблю и переступать через твой труп... Боже меня упаси. И знаешь, мне начинает казаться, что не такое уж это и дурацкое имя, Лариса Горн.

В ответ он страстно целует меня в шею.

— Прости мне мою ревность.

— Ты ревновал меня к роману?

— В какой-то момент уже да.

— Прости меня за это, прости, — шепчу я и целую изумрудные глаза. — Прости, сама тебя довела до греха. Но поверь, я это точно знаю теперь, Ариана права, и моя мама тоже, реализовывать свои мечты стоит только не в ущерб тем, кто нас любит. А я на самом деле заигралась и чуть не забыла, что больше жизни люблю вас троих, тебя,Веру, маму. Без вас нет меня. А всё остальное куда менее важно.

Я больше писать не буду.

Он в ответ целует меня в глаза.

— Глупенькая моя девочка, во всем просто нужна гармония и баланс. А ты не должна не писать, потому что ты классно пишешь.

Прав был папа когда сказал: "Знаешь, Аль, всем бы такого мужа как твой". Прав на все сто процентов. И вот его, мужа моего, я у себя украсть не позволю никому.