Плагиат на плагиате! История о том, как я погиб самой позорной смертью, стал ОЯШем и теперь использую сарказм вместо магии, чтобы выжить среди картона

Курсор на мониторе мигал с ритмичностью кардиограммы умирающего. Точнее, умирал здесь не пациент, а здравый смысл, а курсор лишь бесстрастно фиксировал время смерти.

Герман Владимирович Клеший, ведущий редактор отдела фантастики и фэнтези издательства «Пегас-Пресс», медленно снял очки. Потёр переносицу, где за двадцать пять лет работы образовалась глубокая, почти тектоническая морщина. В висках стучала тупая, привычная боль — профессиональный недуг человека, вынужденного ежедневно пропускать через себя тонны словесной руды в поисках хотя бы грамма золота. Золота не было. Были только шлак, пустая порода и бесконечные, безжалостные штампы.

На экране светился текст. Это была рукопись под номером 912 за текущий квартал. Автор, некий «Властелин_Теней_2004», прислал этот опус с пометкой «Срочно в печать, это бомба!».

Герман снова надел очки и с мазохистским упорством перечитал абзац:

«Алекс был простым парнем, ничем не примечательным, если не считать его невероятной красоты, от которой падали в обморок все девчонки школы, и скрытой силы, бурлящей в его жилах, как лава. Он поправил свою чёрную чёлку, скрывающую глаз с про́клятой печатью, и усмехнулся. «Опять этот скучный мир», — подумал он, глядя на учителя, который объяснял какую-то чушь про физику. Физика была для слабаков. Алекс знал, что он рождён для большего. В его рюкзаке лежала древняя книга заклинаний, которую он нашёл вчера на помойке, и она уже шептала ему о величии...»

— На помойке... — прошептал Герман, пробуя слово на вкус. — Книга заклинаний. На помойке. В Москве. В двадцать первом веке.

Он представил себе эту картину. Московская помойка, заваленная коробками от пиццы, рваными пакетами и пустыми бутылками. И посреди этого великолепия — древний гримуар в кожаном переплёте, который никто из бомжей не сдал в макулатуру.

— Не верю, — вынес вердикт Герман. Голос его звучал глухо и устало, как скрип старого паркета.

Он выделил текст. Нажал Delete. Нет, этого было мало. Он открыл форму рецензии. Пальцы привычно затанцевали над клавиатурой, выбивая приговор:

«Уважаемый автор. Ваша рукопись отклонена. Причины: 1) Полное отсутствие логики повествования. 2) Герой — картонная функция с манией величия. 3) Стилистика на уровне сочинения семиклассника, пересмотревшего аниме. Рекомендация: попробуйте пожить в реальном мире хотя бы неделю. Поговорите с живыми людьми. Узнайте, как работают помойки. И, ради бога, прекратите использовать слово «бурлящий» по отношению к крови, это медицинская патология».

Он нажал «Отправить». В комнате повисла тишина. Только гудел системный блок, переваривая очередной отказ.

Герман откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло, словно разделяя его скорбь. Ему было сорок два года. У него была ипотека на «двушку» в Бибирево, гастрит, начинающаяся дальнозоркость и аллергия на плохую литературу. А плохой литературы вокруг становилось всё больше. Она размножалась делением, почкованием, спорами. Казалось, каждый, кто освоил алфавит, считал своим долгом написать сагу о попаданце.

Дверь кабинета распахнулась без стука. В проёме возникла Леночка — секретарь, младший помощник и главное испытание для нервной системы Германа. Леночка была яркой, шумной и катастрофически позитивной. На ней была розовая кофточка с надписью Princess, а в руках она сжимала новую стопку бумаги.

— Герман Владимирович! — прощебетала она. — Вы ещё не ушли? Ой, как хорошо! Тут вам самотёком ещё три шедевра принесли!

Герман посмотрел на неё взглядом инквизитора, у которого закончились дрова.

— Леночка, — тихо сказал он, поглядывая на часы. — У нас рабочий день закончился четыре минуты назад. Почему вы ещё здесь? Почему вы несёте мне это?

— Ну как же! — она положила стопку на край стола. — Авторы просили передать лично! Вот тут, смотрите, «Хроники Нагибатора: Перерождение в Слизь-Убийцу». Говорят, это новый тренд! ЛитРПГ с элементами гаремника!

Герман почувствовал, как дёрнулся левый глаз.

— Нагибатора... — повторил он. — Леночка, скажите, вы понимаете значение этого слова?

— Ну... это когда герой всех побеждает! — она хлопнула ресницами.

— Это когда литературу ставят в неудобную позу, Леночка. Вот что это значит.

Он встал, чувствуя хруст в коленях. Взял со спинки стула пиджак. Посмотрел на стопку «шедевров».

— В шредер, — бросил он.

— Что? — не поняла Леночка.

— В шредер. Не читая. Я по названию вижу диагноз. Это неоперабельно.

— Но так же нельзя! — возмутилась она. — Вдруг там новый Толкин?

— Толкин не писал про нагибаторов и слизь. Толкин создавал языки. А эти создают макулатуру.

Он накинул пальто. Серое, пропитанное запахом метро и безнадёжности. Замотал шею шарфом.

— Я ухожу, Леночка. Если кто-то будет спрашивать — меня нет. Я умер. Эмигрировал. Ушёл в запой. Выберите любую версию, которая покажется вам наиболее драматичной.

— Хороших выходных, Герман Владимирович! — крикнула она ему в спину, ничуть не обидевшись. Оптимизм Леночки был непробиваем, как сюжетная броня Мэри Сью.

Москва встретила его так, как умела только она в ноябре: холодным, липким дождём, смешанным со снегом и реагентами. Небо напоминало грязную половую тряпку, наброшенную на город. Фонари отражались в лужах мутными жёлтыми пятнами, похожими на гнойники.

Герман раскрыл зонт. У зонта была сломана одна спица, и он криво свисал набок, придавая Герману вид подбитой вороны. «Символизм, — мрачно подумал он. — Вся моя жизнь — это сломанный зонт. Вроде и защищает, но выглядит убого и постоянно протекает».

Он шагнул в поток людей, текущий к метро. Толпа. Биомасса. Статисты. Профессиональная деформация Германа Владимировича заключалась в том, что он не мог просто смотреть на мир. Он его читал. И текст этот был чудовищно плох.

Вот идёт мужчина в дорогом пальто, но в грязных ботинках. «Несоответствие образа. Автор хотел показать статус, но забыл про детали. Персонаж недостоверен».

Вот парочка студентов, целующихся под козырьком подъезда. «Банально. Сцена «Романтика под дождём». Стр. 45 любого женского романа. Диалоги наверняка состоят из междометий и смайликов».

Вот женщина с неподъемными сумками орёт на ребёнка. «Бытовой реализм. Чернуха. Перебор с негативом, читатель закроет книгу на второй странице».

Герман спустился в подземный переход. Пахнуло жареным тестом, мокрой псиной и дешёвым табаком. Его фамилия — Клеший — была его проклятием. Отец, филолог-неудачник, любил рассказывать байку, что их предки были французскими дворянами Cliché, бежавшими в Россию от революции. "Мы Эталоны!" — гордо говорил отец, поднимая рюмку водки. "Cliché — это стереотип, оттиск, печатная форма! Мы основа всего!"

«Мы не основа, — думал Герман, проходя через турникеты метро. — Мы копии. Мы заезженные пластинки. Я редактор, который всю жизнь правит чужие ошибки, но не может исправить собственную жизнь».

Вагон метро был набит битком. Час пик. Пятница. Все едут домой, чтобы напиться, забыться и в понедельник начать этот цикл заново. Герман зажат между тучным мужчиной, пахнущим чесноком, и старушкой с тележкой, которая, кажется, везла в ней кирпичи.

Он закрыл глаза. В голове всплывали строки из сегодняшних рукописей. «...Его меч, длиной в два метра, сверкал...» «... Она посмотрела на него своими фиалковыми глазами, в которых плескалась вечность...» «... Система сообщила: вы получили уровень Высший Бог Неподимости...»

— Господи, — прошептал Герман в воротник пальто. — Почему люди не могут писать о том, что знают? Почему бухгалтер из Сызрани пишет про эльфийских принцесс? Почему школьник пишет про гарем суккубов? Это же эскапизм. Побег. Мы все бежим. И я бегу. Только они бегут в фантазии, а я — в Бибирево.

Выход из метро «Бибирево» встретил его порывом ледяного ветра. Герман поднял воротник. До дома оставалось пятьсот метров. Пятьсот метров по территории спального района, который выглядел как декорация к фильму о постапокалипсисе, на который не хватило бюджета.

Он шёл, глядя под ноги, чтобы не наступить в грязь. Мысли крутились вокруг работы. Девятьсот рукописей. Ещё девятьсот. И так каждый день. Пока он не умрёт. Или пока не ослепнет.

Он подошёл к перекрёстку. Большой, оживлённый проспект. Машины неслись, разбрызгивая серую жижу. Светофор мигал красным глазом, отсчитывая секунды до разрешения на движение пешеходов.

Герман остановился. Рядом с ним, уткнувшись в телефон, встала девушка. Совсем молоденькая. Студентка. Яркая куртка, смешная шапка с помпоном, огромные наушники на голове. Она смотрела в экран и улыбалась. Мир вокруг неё — холод, грязь, опасность — для неё не существовал. Она была в своём пузыре.

Герман скосил глаза. На экране её смартфона мелькали картинки. Комикс. Манга. Какой-то парень с мечом и толпа девиц. «Читательница, — с горечью констатировал Герман. — Целевая аудитория того мусора, который я редактирую. Она улыбается. Ей нравится. Значит, я зря стараюсь? Значит, людям нужен этот наркотик?»

Загорелся зелёный человечек. Герман сделал шаг вперёд. И тут его слух — тонкий слух профессионала, привыкшего слышать фальшь в словах — уловил фальшь в звуках улицы.

Гул мотора. Слишком громкий. Слишком близкий. И, что самое страшное, — не сбавляющий обороты.

Герман резко повернул голову направо. Из-за поворота, игнорируя красный свет, игнорируя правила дорожного движения и законы самосохранения, вылетал грузовик.

Это был не просто грузовик. Это был архетип. Старый, ржавый фургон Isuzu Elf. Одна фара разбита, как подбитый глаз. Бампер висел на честном слове и проволоке. На грязном борту кто-то пальцем написал: «ТАНКИ ГРЯЗИ НЕ БОЯТСЯ».

Герман замер. Время, как в плохом кино, включило режим Slow-Mo. Автомобиль ревел в сторону перекрестка. Считанные десятки метров, разделяли их, но казалось время почти остановилось в голове у редактора.

Он увидел всё кристально ясно. Грузовик не успевал затормозить. Водитель — мужик в кепке, надвинутой на глаза — кажется, спал или смотрел в телефон. Траектория была идеальной. Смертельной.

Герман перевёл взгляд на девушку. Она шагнула на «зебру». Она не слышала гула мотора из-за наушников. Она не видела грузовика, потому что смотрела на нарисованного красавчика в телефоне. В этот момент она выронила смартфон. Гаджет шлёпнулся в грязную лужу.

— Ой! — беззвучно, одними губами, произнесла она. И нагнулась. Прямо на середине дороги. Прямо на пути многотонной машины смерти.

В мозгу Германа Владимировича Клешего вместо страха, вспыхнула холодная, яростная вспышка узнавания.

— Нет, — прошептал он. — Нет!

Он узнал эту сцену. Он читал её сотни раз. В сотнях плохих книг. «Грузовик-кун. Попаданец. Исекай. Герой ценой своей жизни спасает девушку/ребёнка/котёнка и перерождается в другом мире».

— Это же штамп! — вслух сказал Герман, и его голос сорвался на крик. — Это дешёвый, заезженный штамп! Я не буду в этом участвовать!

Он принял решение мгновенно. Он не сдвинется с места. Это был его бунт. Его протест против бездарного сценария Вселенной. Если он бросится её спасать, он станет героем книги, которую сам бы забраковал. Он станет тем самым «обычным парнем», который прыгает под колёса. «Ну уж нет, — злорадно подумал он, скрестив руки на груди. — Пусть будет реализм. Дарк-фэнтези. Трагедия. Грузовик собьёт её, я буду свидетелем, я дам показания, меня будет мучить совесть, я напьюсь... Это будет по-достоевски! Это будет литература!»

Он врос ногами в асфальт. Он смотрел на приближающийся бампер с вызовом. «Давай! Ломай шаблоны! Проезжай мимо! Или сбивай её! Но без меня!»

Сюжет забуксовал. Герой отказался выполнять квест. Система дала сбой.

И тогда Вселенная, поняв, что тонкие намёки не работают, достала из рукава грязный, подлый приём.

— Слышь, очкарик! Дорогу дай!

Герман не успел обернуться. Сзади на него накатила волна зловония: перегар, дешёвый табак, немытое тело и какая-то химия.

— Ты чё встал, козёл?! — прохрипел голос прямо над ухом.

«Второстепенный персонаж: Наркоман/Гопник. Функция: Создание конфликта на ровном месте. Жанр: Криминальная хроника НТВ». Мозг Германа ещё пытался анализировать, но тело уже предало его.

Сильный, резкий толчок в спину. Абсолютно немотивированный. Бессмысленный. Просто потому, что какому-то обдолбанному утырку показалось, что Герман стоит слишком широко.

— Ах ты ж рояль в кустах... — прошипел Герман, теряя равновесие.

Земля ушла из-под ног. Герман полетел вперёд. Но это был не героический полёт Супермена. Это было падение мешка с картошкой, которого пнули с телеги. Ноги запутались в длинном пальто. Руки нелепо взмахнули, пытаясь ухватиться за воздух.

Траектория его падения была прописана садистом. Девушка как раз начала выпрямляться, поднимая свой телефон.

Герман Клеший, сорокадвухлетний редактор, интеллигент в пятом поколении, врезался головой вперёд. Не в плечо. Не в спину. Его лицо, перекошенное ужасом и осознанием абсурда, встретилось с мягкой, обтянутой джинсами преградой. С девичьей попой.

Удар был глухим и позорным.

— И-и-ик! — взвизгнула девушка. Звук был тонким, пронзительным, как у резиновой игрушки.

Сработал древний инстинкт. Почувствовав атаку с тыла, да ещё и таким извращённым способом, девушка не подумала. Она просто отпрыгнула. Она шарахнулась в сторону, спасая свою честь, свой телефон и свою пятую точку от маньяка-редактора. Она отлетела на тротуар, упала на колени и закрыла голову руками.

Она была спасена.

А Герман? А Герман Владимирович, повинуясь инерции, гравитации и злому року, рухнул на мокрый, грязный асфальт. Ровно на то место, где секунду назад стояла она. Он распластался в луже, чувствуя вкус бензина и дорожной пыли на губах. Очки слетели и разбились.

Он поднял подслеповатый взгляд. Мир сузился до размеров радиаторной решётки. Она была огромной. Ржавой. И на ней, в одной из щелей, трепыхалась ленточка георгиевская, грязная и забытая с мая.

В последнюю долю секунды, пока бампер летел ему в лицо, мозг Германа выдал финальную рецензию:

«Комбо. Это грёбаное комбо.

Грузовик-кун (Исекай).

Смерть от ножа/бандита (Слайм-тенсей).

«Счастливый извращенец» (Этти-гаремник). Падение лицом в задницу. Автор, ты ничтожество. Ты смешал три самых убогих клише в одну сцену. Это не драма. Это фарс. Это дурновкусие. Если бы я мог, я бы поставил тебе ноль. Я бы уволил тебя с волчьим билетом...»*

БАМ.

Удар был чудовищным. Хруст костей смешался со скрежетом металла. Боль вспыхнула белой сверхновой и тут же погасла, не успев стать мучением. Темнота накрыла Германа Владимировича мгновенно, как чёрная обложка захлопнувшейся книги.

Последней мыслью, угасающей в нейронах, было: «Надеюсь, в аду нет попаданцев. Надеюсь, там просто котлы и черти. Классика. Данте. Я люблю классику...»

Тишина. Абсолютная, ватная тишина. Ни шума машин, ни криков наркомана, ни визга девушки. «Конец, — подумал Герман (или то, что от него осталось). — Титры. Fin. The End. Слава Богу».

И в этот момент тишину разорвал звук. Птички. Весёлые, щебечущие птички. Звук, который мог бы служить заставкой к утреннему шоу для дебилов. А следом за птичками раздался Голос. Женский. Звонкий. С божественной реверберацией и интонациями плохой актрисы ТЮЗа, играющей Фею Драже.

— О, пробудись, великая душа! — провозгласил Голос. — Твоя жертва не была напрасной! Ты спас невинную, и Небеса вознаградили тебя!

Сознание Германа, которое должно было раствориться в вечности, вдруг сжалось в комок ледяной ярости. Он чувствовал, что лежит на чём-то мягком. Трава. Он чувствовал запах цветов. И он слышал этот невыносимый пафос.

«Нет, — беззвучно заорал он внутри своей головы. — НЕТ! Только не это! Вы не посмеете! Я не давал согласия на сиквел!»

— Встань, Герой! — продолжал Голос. — Мир Этернии ждёт своего спасителя!

Герман Владимирович Клеший пока ещё не открыл глаза. Но он уже знал, что увидит. Он знал это лучше, чем своё имя. И он знал, что прямо сейчас начинается самая плохая, самая заштампованная и самая ненавистная книга в истории Вселенной. И он — её главный герой.

«Ну погоди, автор, — подумал он, сжимая кулаки, в которых вдруг ощутилась странная сила. — Ну, погоди. Ты хотел героя? Ты получишь критика. Я разнесу твой мир по кирпичику. Я найду каждый твой рояль и разобью его о твою голову».