Пламенев. Книга III

«Федор Семенович Ясенев

-\\— — 1043

Помним. Чтим».

Простая и короткая надпись на надгробной плите.

Я стоял, смотрел на эти цифры, чувствуя, как внутри что-то резко обрывается. Я опоздал. Опоздал всего на два года.

Все это время, пока я выживал в деревне, пока бился насмерть со Зверями, пока пробивался сюда через бои и подполье, этот человек, который мог знать правду о моих родителях, о моем клане, уже лежал здесь — под холодным, безмолвным камнем.

— Так, — тихо, почти про себя, сказал Червин. Он стоял рядом, его лицо в бледном лунном свете казалось вырезанным из того же темного гранита, что и памятник. — Правильно ли я понял? Ты спросил про Федора Семеновича. Ты… тот самый ребенок, которого он ждал все эти годы?

Его голос потерял былую жесткость. В нем звучало что-то иное — ожидание и облегчение, будто от того, что долг наконец можно исполнить.

— Да, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал глухо, будто доносился из-под земли, — правильно. Я тот, кого он оставил в седьмом приюте.

Червин медленно, тяжело кивнул, его взгляд скользнул по имени на камне, потом снова ко мне.

— Он многое для меня сделал. Больше, чем кто-либо в этой жизни. Спас мне ее как минимум. Два года назад. Когда на Руку напали. Сожгли наш главный дом дотла, перерезали пол-отряда. Меня самого… — он без эмоций, взглянул на пустой рукав, — меня самого добить не успели. Он вытащил. Вытащил из самого огня, под обстрелом. А через месяц после всего этого слег. Старость, да и силы кончились. И больше не встал. Перед самым концом позвал, попросил об одном: если придет ребенок, будет его искать — помочь. Чем смогу. Обещание я дал. И его исполню.

Я слушал, но слова доходили как будто сквозь толстый слой ваты, почти не задевая. Понимание того, что опоздал, смешивалось с каким-то тупым, детским разочарованием.

Весь этот долгий, опасный путь, все усилия, кровь, боль — и вот финал. Могила. Камень. Тупик. Конец одной дороги, упирающейся в могильную плиту.

Мы молча, вернулись тем же путем по скользким дорожкам, через скрипучую калитку. Ночной город снова принял нас в свои темные объятия. Я шел отрешенно, почти не видя дороги, — ноги двигались сами.

В кабинете Червина снова ударил в нос знакомый запах: табак, старое дерево, сырость. Я стоял посреди комнаты, на том же месте, чувствуя, как физическая усталость от боя и тяжесть от смерти старика наваливаются на плечи свинцовой гирей.

Червин прошел за свой массивный стол, но не сел. Он посмотрел на меня, на мое, должно быть, потерянное и опустошенное лицо, и что-то в его жестком взгляде смягчилось.

— Он оставил для тебя письмо, — сказал Червин негромко. Его голос теперь был почти обыденным, лишенным всякого начальственного оттенка. — Думал, может, и не придешь никогда. Но наказал передать, если явишься. Ждал тебя.

Он потянулся к одному из нижних ящиков стола, отпер его маленьким ключом на тонкой серебряной цепочке, который носил на шее, и достал оттуда простой бумажный конверт, пожелтевший по краям. Конверт был плотно запечатан темно-красным сургучом, на нем не было ни имени, ни надписи, только аккуратные складки.

Червин протянул его мне через стол.

Я шагнул вперед, пальцы схватили конверт. Бумага была шершавой, плотной на ощупь. Я почти не видел ничего вокруг, только этот желтоватый прямоугольник в своих руках. Последний голос из прошлого, из-под земли.

Без промедления, почти срывая уголки, вскрыл конверт, разломав сургучную печать. Внутри лежал лист бумаги, сложенный в несколько раз. Достал его, развернул дрожащими пальцами. Бумага испещрена ровными, но уже неуверенными, чуть дрожащими строчками, выведенными темными чернилами.

«Дорогой Саша.

Если ты читаешь это письмо, значит, ты то, что от меня осталось, и нашел того, кому я доверил свои останки. Надеюсь, ты вырос сильным и здоровым. Надеюсь, жизнь в деревне, в той семье, куда тебя определили, была хоть немного доброй к тебе. Хоть немного спокойной. Мне часто, очень часто приходилось утешать себя именно этой мыслью, что я поступил правильно. Безопасность — прежде всего. Она дороже любых богатств и знаний.

Если ты пришел сюда из простого любопытства, если тебе просто захотелось узнать, откуда ты родом, кто твои родители, — то сделай одолжение старому, уставшему человеку. Оставь эти мысли. Забудь это письмо. Сожги его. Забудь мое имя. И вернись к своей жизни, какой бы она ни была. Пытливость в этом деле принесет тебе и тем немногим, кто тебе дорог, только горе и беды. Страшные беды. Это не пустая угроза и не преувеличение. Я видел, на что способны те, кто охотился за твоими родителями. Прошу тебя, умоляю: оставь все как есть.

Но.

Если ты читаешь эти строки, потому что в твоей жизни уже произошло нечто необратимое. Если мир уже показал тебе свои клыки, и ты на своем опыте понял, что выжить можно только силой, только хваткой и волей. Если Дух для тебя стал не просто детской мечтой или способом выделиться, а единственной дорогой вперед, единственным воздухом… Тогда мне придется нарушить клятву, данную твоим родителям. Придется помочь тебе, чем могу. Даже с того света.

Человек, который передал тебе это письмо, — Червин. Ему можно доверять, в определенных пределах. Он человек слова и долга. Он поможет тебе, если сможет. Но помни: его влияние и возможности хоть и велики в этом городе, имеют четкие границы. Не проси невозможного.

Если этого будет мало, если тебе потребуется больше, если ты пойдешь дальше — отправляйся в город Вязьма. Там, в главном отделении Имперского Торгового банка, на мое имя открыта ячейка. В ней лежит то немногое, что твои родители успели оставить для тебя. Их последнее наследство. Ключ прилагаю.

И последнее. Если уж судьба толкает тебя на этот тернистый путь, если забыть уже не получается — помни. Всегда помни свою настоящую фамилию. Чти память своих родителей, но не ищи их могил — их нет. Твой отец — Дмитрий Владимирович Ясенев. Твоя мать — Анна Георгиевна Ясенева. Они были лучшими, самыми светлыми и самыми сильными из людей, каких я знал за свою долгую жизнь. И они любили тебя, своего сына, больше собственной жизни. Это была их единственная, роковая слабость.

Надеюсь, ты не будешь вспоминать дурным словом старого слугу.

Федор Семенович Ясенев».

Я дочитал. Буквы на мгновение поплыли перед глазами, слившись в серо-бурые пятна. Моргнул, и они снова встали на свои места, четкие и неумолимые.

В груди на секунду образовалась странная, давящая пустота, которая тут же начала заполняться новыми, обжигающими знаниями.

Ясенев. Не просто фамилия. Моя фамилия. Дмитрий и Анна. Не абстрактные, безликие «родители», а имена. Конкретные люди. Люди, которые любили меня. Люди, которые оставили меня. Люди, которых больше нет.

И эта отчаянная, двойная просьба: забыть… и тут же следом признание, что иногда забывать уже поздно. Что путь уже выбран. Он словно видел меня насквозь, этот незнакомый старик Федор Семенович. Видел еще тогда, когда писал эти строки. Видел, что я приду либо любопытным мальчишкой, либо тем, кому правда может стать единственным путем к будущему.

Я медленно опустил лист на грубую деревянную столешницу. Когда взял конверт, чтобы убрать в него письмо, изнутри что-то глухо, металлически звякнуло о дерево. Перевернув его, встряхнул над раскрытой ладонью.

На кожу упал небольшой, холодный и непривычно тяжелый для своего размера ключ. Он был сделан из темного, почти черного металла, без всяких украшений или опознавательных знаков. Только с аккуратным, неглубоко выгравированным номером «17» на плоской головке.

И вместе с ним выскользнул крошечный, плотно сложенный вчетверо клочок бумаги такого же пергаментного типа, но еще более тонкий, почти папиросный. Я отложил ключ в сторону, бережно развернул бумажку ногтями.

На ней той же рукой Федора Семеновича, но более мелко, торопливо и с нажимом была выведена одна-единственная, на первый взгляд абсолютно бессмысленная фраза:

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Я уставился на эти слова, морща лоб, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть намек. Шифр? Пароль для банковской ячейки? Бессвязная запись бредящего в лихорадке старика? Нет, Федор Семенович не стал бы вкладывать в конверт с таким письмом что-то случайное или лишнее.

Каждая деталь здесь что-то значила. Значит, и эта нелепая фраза была важна. Возможно, жизненно важна.

Перечитал ее еще раз. Медленно, вслух, но шепотом, почти беззвучно, цепляясь за каждое слово, стараясь запечатлеть в памяти не только порядок, но и сам ритм, звучание, количество слогов.

«Семь старых синих столяров спрятали самогон, суки».

Абсурдная скороговорка врезалась в сознание, как заноза. Я сложил бумажку обратно с предельной аккуратностью, сунул ее вместе с холодным ключом во внутренний карман моей потертой куртки.

На ощупь через ткань ключ был твердым, холодным и неудобным бугорком. Отличным напоминанием обо всем, что было связано с именем Федора Семеновича, которого я не помнил, но который, как и мои родители, тоже явно меня очень любил.

Однако, хотя он и завещал мне своей последней волей чтить и помнить своих родителей и свой род, я не собирался отказываться от взятой фамилии Звездного.

Ясенев — это была фамилия далекого, не осознаваемого мной прошлого. Как бы ни любили меня родители или сам Федор Семенович, я их не знал.

С другой стороны Пламенев — фамилия, значившая для меня продолжение дела человека, за полтора коротких месяца ставшего для меня первым другом и первым наставником, значившая для меня обещание, которое я поклялся исполнить, и в которое Звездный искренне поверил.

Глаза медленно поднялись от грубой деревянной столешницы, от пожелтевшего листа с ровными строчками к Червину.

Он наблюдал за мной, не двигаясь, его массивная фигура за столом казалась частью темного, задымленного кабинета.

— Значит, — его голос нарушил тишину, — теперь ты здесь. И у тебя есть письмо. Что дальше, Александр? Чем я могу помочь?

Он говорил ровно, без давления. Это был не вопрос покровителя к подопечному, а скорее человека, готового исполнить долг.

Я сделал короткий вдох, собираясь с мыслями. Мысли не о прошлом, не о родителях, не о тоне отчаяния и предостережения в письме. Мысли о следующем шаге. Только о нем.

— Мне нужно в Вязьму, — сказал я.

Червин не моргнул, но я заметил, что он таким выбором не слишком доволен.

— Вязьма — это не соседний город, куда можно добраться на подводе за неделю. Это уездный центр. Отсюда, из Морозовской волости, до него на северо-восток, почти тысяча километров. Мильск — всего лишь волостной город, который, да, числится в Вяземском уезде. Но это бумажная формальность, для отчетности и сбора налогов. Путь туда — это не прогулка по большой дороге.

Он откинулся на спинку кресла, и то жалобно скрипнуло, приняв его вес.

— Если хочешь в Вязьму, есть два пути. Первый — имперский поезд. Ходит из Морозовска. Но билеты на него без дворянского статуса или специального разрешения купить невозможно. Поезд пускают через Большую Стену по особому охраняемому маршруту, так что пропускают на борт только дворян, высших чиновников да казенные грузы под охраной магов.

— А второй путь? — спросил я.

Червин вздохнул.

— Второй — идти своим ходом. По земле. Пешком, на лошади — как получится. Мимо Морозовска, дальше на север, через Большие Стены и территории Зверей. И не тех лесных тварей, что у нас в чащобах водятся. Речь о стаях, о прайдах, о существах, которым наши Звери как котята. Их от людских земель удерживают Большие Стены. Цепь укрепрайонов, фортов, застав, которые содержат и защищают дворянские кланы — это их прямая обязанность и их привилегия. Пройти через Стену без ведома гарнизона можно, но это невероятно сложно. А миновать территорию Зверей за ней… — Червин развел руками. — Это просто самоубийство.

Я услышал, как за окном, где-то вдали на мощеной улице, проехала самоходная повозка, шипя и позванивая металлическими деталями подвески.

— Другого способа нет? Вообще? — спросил, не собираясь отказываться ни от каких альтернатив.

Червин помолчал, постукивая подушечками пальцев по полированной столешнице. Ритм был медленным, задумчивым. Потом кивнул.

— Есть. Теоретически. Имперский грант для юных дарований.

Я насторожился.

— Грант?

— Да. Каждый год, летом, из волостных центров в уездные отправляют группы одаренных ребят. Тех, кто показал выдающиеся успехи в освоении Духа, в науках, в ремеслах. Их везут под охраной, на том самом поезде через специальные, охраняемые коридоры в территориях Зверей. Цель — поступление в элитные академии при уездных центрах. Вяземская Имперская Академия Наук и Искусств — это даже звучит внушительно. Попасть туда по гранту — значит получить легальный, охраняемый проход в Вязьму и шанс там остаться и учиться.

Я одобрительно кивнул. Звучало и правда очень удобно.

— Но на этот год ты опоздал, Александр. Учеба в академиях начинается в сентябре. А отбор по грантам, тестирования, заседания комиссий — все это проходит в июле. Все поезда уже ушли. Следующий шанс будет только через год.

Год. Вернее, девять месяцев до июля. Двести семьдесят дней ожидания, жизни в подполье Мильска, когда ключ от ячейки жжет карман, а шифр не дает покоя, вертясь в голове бессмысленной скороговоркой. Год, за который враги, те, что охотились за родителями, могут напасть на след.

Год, за который я могу… остановиться, потерять темп. Или который могу потратить на развитие. На подготовку. Год, чтобы стать сильнее. Сильнее настолько, чтобы пройти точно отбор. И сильнее настолько, чтобы выжить в Вязьме.

Мысли пронеслись вихрем, но не о далеком будущем, а о сегодняшнем дне, о следующем шаге. Отсрочка не отмена. Это была не закрытая дверь, а дверь с табличкой «вернись позже». И я знал, что вернусь.

— Через год, — произнес я вслух. — Значит, через год. Я попробую.

Червин внимательно посмотрел на меня, будто проверяя, насколько я серьезен. Кивнул снова.

— Ладно. Значит, будем готовиться к будущему июлю. До тех пор… тебе нужна крыша над головой, работа, тренировки, причем не только кулачные. Если ты хочешь пройти отбор, тебе придется показать не только силу Духа, но и хотя бы базовые знания. И, полагаю, документы получше.

— Да, — согласился я коротко. Все это было логично и правильно. Потом сделал паузу, собираясь с мыслями для второй, не менее важной просьбы. Та, что касалась гранта и подготовки к нему, была про будущее, про долгую игру. Но я должен был подумать и про настоящее. — Но до тех пор у меня к вам есть еще одна просьба…

— Иван Петрович.

— Иван Петрович.

— Говори.

Он наклонился вперед.

— Пилюли Зверя. Мне они нужны. Регулярно. В больших количествах. Настолько больших, насколько вы сможете их мне обеспечить. Деньги за них… если надо, я буду отрабатывать. Боями, чем угодно.

Червин замер.

— Пилюли, — наконец произнес он, и его голос стал тише, жестче. — Ты знаешь, что просишь? Это не конфеты. Это концентрированный яд. Да, они дают всплеск силы, но Вены прожигают, как раскаленное железо. Даже самые отчаянные головорезы, те, кто готов променять будущее на пять минут могущества, принимают по одной, от силы две за бой. И то — с риском выйти из строя на неделю, а то и навсегда. «Большие количества» — это путь в могилу, причем быстрый и мучительный.

— Я знаю, что прошу, — ответил, не отводя взгляда. — И я знаю, что делаю. Мое тело… оно усваивает их иначе. Для меня это не допинг. Это пища. Топливо для роста. А без них прогресс будет слишком медленным для того, что ждет впереди.

Я не стал вдаваться в детали Пути Практика, в отличия Крови Духа от Духовных Вен. Это было не его дело. Но я должен был убедить его.

Червин медленно покачал головой, но в его глазах читалось не отрицание, а попытка осмыслить.

— «Пища», — повторил он с недоверием. — Я слышал байки. О людях, которые жуют мясо Зверей и не умирают. О дикарях за Стеной. Но чтобы пилюли… Ладно. Допустим, ты не врешь. Или, допустим, ты заблуждаешься, и через месяц я найду тебя с разорванными изнутри сосудами. Но даже если ты прав… Поставки пилюль — это не торговля хлебом. Их производство и распространение контролируются. Маги Топтыгиных отслеживают крупные партии. Обеспечить тебя «большими количествами» — значит вывести нашу деятельность на новый уровень риска. Рисковать всей сетью ради одного человека, даже ради долга перед Федором Семеновичем…

Он не договорил, давая мне понять масштаб проблемы. Это был уже не вопрос личной помощи, а вопрос безопасности всей его организации.

— Я не прошу сделать это бесплатно или в ущерб вашему делу, — я перешел в режим торга, как когда-то торговался со Звездным в лесу. — А предлагаю обмен. Вы обеспечиваете меня пилюлями — я становлюсь сильнее, попадаю в ту программу с грантами. Когда это произойдет, я не забуду о том, что вы для меня сделали, можете не сомневаться. И хотя сейчас не могу представить, чем именно смогу вам отплатить, уверен, из Вязьмы сделать это будет намного проще.

Червин молчал. Секунд десять, пятнадцать. Тишину нарушало только монотонное тиканье настенных часов где-то в углу и далекий гул города за окном.

Его взгляд, казалось, буравил меня, сверля дыру во лбу, пытаясь добраться до сути. Потом он медленно, с ощутимым напряжением в плечах, откинулся на спинку кресла.

— Допустим, — сказал он на выдохе, хотя в его голосе не было ни капли веры. — Допустим, с учетом твоего возраста и твоей силы тебя действительно ждет светлое будущее, с которым замолвить словечко за провинциальную банду будет несложно. Но есть еще одна проблема… скажем так, политическая. Я не могу взять деньги банды и накупить на них тебе пилюль просто потому, что захотел.

— Политика? — Я не понял, и моя бровь непроизвольно поползла вверх. Какая политика в криминальном подполье? — Вы же главарь. Хозяин «Червонной Руки». Вы сказали — и будет сделано. Разве не так?