Пламенев. Книга IV

От новой рубахи из плотной шерсти чесалось под мышками, будто между тканью и кожей насыпали песка. Я поправил воротник, потом снова — накрахмаленный край упрямо заламывался, впиваясь в шею.

Штаны, сшитые на заказ в дорогой портняжной, сидели хорошо, но каждый раз, когда я сгибал ногу или переносил вес, чувствовал непривычное сопротивление ткани, скрип новых швов. Это отвлекало, заставляло концентрироваться на незначительном, забывая о главном.

Я стоял перед дверью из темного, отполированного до зеркального блеска дерева, в которую были врезаны тонкие бронзовые прожилки. По бокам — две массивных лампы, стилизованных под факелы в литых медных держателях.

Сюда, на самый верхний этаж ресторана «Гранит», не доносилось ни единого звука снизу — ни звона посуды, ни приглушенных голосов, ни даже шагов. Слышалось только мое собственное дыхание и далекий, протяжный вой ветра за толстыми стеклами окон в конце коридора.

Дверь передо мной беззвучно приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека. Вышел слуга — пожилой мужчина в безупречно сидящем черном сюртуке. Бесшумно прикрыл дверь за собой и повернулся ко мне.

— Можете войти, — сказал он тихо. — Позвольте напомнить правила. Обращайтесь к молодому господину вежливо, без просторечий и бранных слов. Не подходите к нему ближе чем на три шага, если не получите прямого разрешения. Не задавайте лишних вопросов. Ваша цель — представиться и ответить на то, что у вас спросят. Все остальное — неуместно. Понятно?

Я кивнул, чувствуя, как под изучающим взглядом новая рубаха колется еще сильнее. В голове пронеслись обрывки последних дней, приведших меня сюда.

Два дня назад розыскные листы еще висели на каждом перекрестке и в каждой управской конторе.

«Надо было головой думать, а не ногами. — сказал Червин, — Удирать от стражи — последнее дело. За тобой ничего нет: сдайся ты, и отделался бы штрафом, тем более что у меня там немало знакомых. Но теперь эту твою пробежку они как личную обиду восприняли».

Но потом он откинулся в кресле, вздохнул.

«Ладно. Со всяким бывает, тем более для тебя такое впервой. К тому же такая гласность после одного, не самого значительного преступления… Уверен, кто-то пожаловался, надавил. Лисий Хвост, скорее всего».

Понятно было, что я подставился. Но он обещал решить вопрос. Объяснять, как именно, не стал. Но уже через день-два листы начали исчезать с улиц — не все, но большинство.

А вчера Червин вызвал к себе и сказал прямо, без прикрас:

«Тот, кто снял розыск, хочет тебя видеть. Лично. Считай, что это часть оплаты».

Я спросил — кто? Червин поморщился, будто от зубной боли.

«Один из сыновей главы Топтыгиных. Не главный в клане, наследство, скорее всего, не светит, но влияние имеет — все-таки статус. И когда он узнал о тебе, навязал встречу. Стало любопытно, похоже. Мы с ним работаем два года, он очень мне и банде помог после того нападения Хвоста. Так что не подставь меня».

Кивнул слуге еще раз, заставляя дыхание выровняться.

— Понял, — мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я ожидал.

Слуга молча повернулся, взялся за тяжелую медную ручку двери и плавно распахнул ее настежь.

Я сделал шаг вперед, и, пока перемещался с каменного пола коридора на густой, темно-бордовый ковер, цепочка мыслей завертелась уже на новом витке.

Топтыгин. Даже если знающий о ситуации, произошедшей в деревне, вряд ли имеющий представление о том, как я выгляжу. Но все равно — их клан. Их люди убили Звездного. Их маг пытался меня сжечь в том лесу.

Может ли это приглашение быть ловушкой? Ну, если это ловушка, то очень странная: заманивать в публичное место, в свой же ресторан, на самый верх.

Так что нет, Червин прав. Это часть цены за мое и его спокойствие. Этот Топтыгин просто хочет посмотреть на то, за что заплатил. На «сына» Червина.

Значит, нужно выглядеть ценным. Но неопасным. Не лезть со своим уставом. Просто посмотреть в глаза и не дрогнуть.

Когда оказался внутри, дверь беззвучно закрылась за моей спиной.

Комната была неожиданно просторной, но приземистой, с низким потолком, обитым темными деревянными панелями. В центре стоял массивный прямоугольный стол из почти черного дерева, заставленный серебряными блюдами с холодным мясом, сырами и фруктами (это зимой, в канун Нового года! Дворяне явно были из иного мира).

Рядом стояли несколько графинов с жидкостями разных цветов и хрустальные бокалы. Горели матовые хрустальные лампы, встроенные в стены — их теплый свет отражался в полированной столешнице и гранях посуды, создавая ощущение неестественной чистоты.

Из одного полуоткрытого окна дул холодный, влажный сквозняк, смешиваясь со стоящим в воздухе запахом дорогого вина, жареной дичи, сладких духов и легкого, едва уловимого дыма сигар.

Во главе стола, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидел молодой человек.

Лет двадцати пяти, не больше. Высокий — даже у сидящего было видно, что у него длинные ноги, вытянутые небрежно под столом. Волосы черные, густые, слегка растрепанные, как будто он несколько раз проводил по ним рукой. Черты лица четкие, ровные. Могли бы быть даже приятными, если бы не общее состояние.

Он был пьян. Основательно. Глаза блестели влажным блеском, взгляд плавал, с трудом фокусируясь. Рот расслаблен в глуповатой, самодовольной улыбке. Щеки покраснели пятнами.

Его обслуживали две девушки. Обе в одинаковых темно-зеленых платьях из дорогого шелка, с глубокими, откровенными вырезами на груди и короткими, обтягивающими рукавами.

Одна, блондинка с собранными в сложную прическу волосами, стояла слева, наклонясь, и бережно подносила ему к губам массивную серебряную чарку с темным вином. Другая, рыжая, с волосами до плеч, сидела прямо на широком подлокотнике его кресла, одной рукой лениво массируя ему плечо, другой протягивая кусочек запеченного мяса на маленькой вилке.

Они что-то говорили, тихо перешептываясь и хихикая, их движения были плавными, отточенными, привычными — явно готовы были оказать и другие, более интимные услуги, но молодой человек казался слишком пьяным и погруженным в себя даже для этого.

Он заметил меня не сразу. Блондинка что-то прошептала ему прямо на ухо, почти касаясь губами мочки, и он медленно, с некоторым усилием повернул тяжелую голову в мою сторону.

Его взгляд зацепился за мою фигуру, на секунду затуманился еще больше, потом немного прояснился. Он широко, неестественно растянул губы в улыбке, махнул свободной рукой в мою сторону, едва не выбив при этом чарку из руки блондинки.

— А-а-а! — Голос у него был густой, заплетающийся, слова слегка смазанные. — Виновник торжества! Наконец-то! Я уж думал, старик Червин обманул, подсунул какого-нибудь лешего с окраины. Подходи, подходи ближе, не стесняйся, тут все свои!

Он засмеялся — громко, с неприятной хрипотцой.

— С наступающим, понимаешь! Новый год на носу! Самый что ни на есть повод выпить! Садись, садись со мной, сейчас все организуем

Он повернулся к рыжей, сидевшей на подлокотнике, и тыкнул в мою сторону не совсем прямым пальцем.

— Ты! Иди, позаботься о госте. Угости, напои. Смотри, чтобы парень не скучал. Непорядок будет — накажу.

Девушка на мгновение замерла, ее профессиональная улыбка стала чуть более натянутой, глаза скользнули по мне. Она плавно соскользнула с подлокотника, словно ее тело не имело веса, и направилась ко мне.

Блондинка тут же заняла ее место, прижимаясь к Топтыгину еще теснее, продолжая кормить его с вилки. Он открыл рот, как птенец.

Рыжая подошла ко мне на расстояние вытянутой руки. Вблизи я разглядел россыпь мелких веснушек на переносице и скулах, зеленые, чуть раскосые глаза.

Платье действительно было откровенным: тонкий шелк плотно облегал молодое тело, подчеркивая каждую линию, глубокий вырез открывал большую часть груди. От нее волнами исходил цветочный, слегка приторный аромат, смешанный с запахом сладкого вина и ее собственного пота.

— Прошу вас, — сказала она тихим, ровным, вышколенным голосом, в котором не было ни капли настоящего интереса, — присаживайтесь, пожалуйста. Что предложить? Вино красное, белое? Или может, чего покрепче? Коньяк есть.

Я стоял, чувствуя, как смущение накатывает плотной, тяжелой волной. Не из-за девушек или обстановки разврата — я видел такое «обслуживание» в том же «Косолапом Мишке», оно не было диковинкой, хотя там это, разумеется, выглядело куда менее изящно и цивилизованно.

Меня выбивала из колеи сама абсурдность ситуации: эта роскошная, изолированная комната, этот явно знатный пьяница, который обращался ко мне, как к старому собутыльнику. И все это было частью оплаты за снятие официального розыска. Только вот плата за мою свободу выглядела как какой-то неудачный спектакль.

Он пьян в стельку. Это хорошо или плохо? Хорошо — значит, мыслит нечетко, язык распущен, можно что-то ненароком выведать, или хотя бы он не будет придираться к словам и жестам.

Плохо — абсолютно непредсказуем. Может внезапно разозлиться, может наговорить лишнего, о чем пожалеет трезвым. А может и просто забыть к утру обо всем, что здесь произошло.

Червин сказал, что это — проверка. Какая проверка может быть в таком состоянии? Впрочем, может, это и есть проверка — как я буду вести себя с пьяным, капризным барчуком, от которого сейчас зависит многое. Не оскорби. Не поддайся на провокацию. Не выпей лишнего сам.

Впрочем, выпить все-таки было нужно. Просто из вежливости, чтобы опять же не обидеть хозяина.

Рыжая смотрела на меня, ожидая ответа, и ее лицо было красивой, безжизненной маской. За столом молодой человек снова залился тем же хриплым хохотом, что-то неразборчиво бормоча блондинке прямо в шею.

Я кивнул девушке, заставляя свое лицо оставаться нейтральным.

— Вина. Красного. Спасибо.

Она тут же повернулась к столу, ее движения были экономными и точными. Я тем временем подошел ближе. Выбрал стул на почтительном расстоянии — как и наказывал слуга. Присел, не прислоняясь к спинке. Спину держал прямой, но не напряженной, руки положил на стол, но не оперся о него.

Рыжая вернулась, держа в руках чистый, тонкий хрустальный бокал. Она налила в него из одного из графинов темно-рубиновую жидкость и поставила передо мной на стол с легким, едва слышным стуком.

Молодой человек наблюдал за моими действиями, но его пьяный, плывущий взгляд с трудом скользил по моему лицу, по новой, неудобной рубахе, по положению рук.

— Ну вот, — сказал он, удовлетворенно крякнув. — Удобно устроился. Молодец. Пей, не тяни, не церемонься. Выпьем за новолетие! А главное — за твое… хм… освобождение от клейма! Да-да!

Он сам поднял массивную серебряную чарку, расплескивая темное вино по рукаву дорогого, расшитого камзола. Блондинка быстро и ловко вытерла ему руку маленькой льняной салфеткой, не переставая улыбаться.

Я взял свой бокал. Вино было густым, почти непрозрачным, пахло спелыми ягодами, дубом и чем-то терпким, пряным.

Сейчас один глоток — для приличия. Дальше — только если будет прямое давление, и то по минимуму. Главное — держать голову холодной, а язык за зубами.

Поднял бокал, кивнул в его сторону коротким, почти незаметным движением головы.

— За новолетие.

Пригубил. Вино оказалось на удивление сладким и одновременно крепким, тепло сразу разлилось по желудку, оставив долгое, терпкое послевкусие. Я поставил бокал обратно на стол, не выпив и трети.

Младший Топтыгин, осушив свой бокал, на какое-то время забыл про меня, снова занявшись блондинкой, которая умело подлила ему вина, не отвлекаясь от массажа и тихой беседы. Я продолжил сидеть, не особо понимая, что можно говорить в такой ситуации и когда это можно делать.

Спустя пару минут он будто бы заметил полный бокал и вновь поднял тост.

— Выпьем за тебя, Александр! — провозгласил он, взмахнув на этот раз так, что жидкость плеснула на скатерть. — За твое здоровье, за силу твою, за удачу! Чтобы процветал, богател, женщин имел сколько влезет! Уррра!

Он снова осушил бокал до дна, потом шумно выдохнул. Лицо еще больше покраснело. Я выпил еще ровно половину того, что оставалось. Теплая сладость разлилась по горлу.

В этот момент рыжая официантка, стоявшая рядом, вдруг присела боком прямо на мой стул. Ее пальцы легли мне на правое плечо, начали разминать мышцы через ткань рубахи.

— Такой напряженный гость, — прошептала она слишком близко к уху. Дыхание пахло вином и мятой. — Плечи каменные. Видно — силач. Много тренируешься?

Ее рука скользнула ниже, к спине. Движения были уверенными, настойчивыми. Она явно решила, что, раз меня так чествуют, я должен быть важной персоной и обслужить меня — ее прямая выгода.

Я посмотрел на молодого человека. Он полулежал в кресле, рубаха на нем уже была расстегнута почти до пояса, и блондинка, сидя на подлокотнике кресла, лениво водила ладонью по его обнаженной груди и животу. Он смотрел на нас сквозь полуприкрытые веки с пьяным интересом.

Внимание девушки было приятно на физическом уровне — мышцы после постоянных тренировок и того боя действительно ныли, а ее пальцы знали, куда нажимать, хотя я бы предпочел куда более сильный нажим. Ну и подобное внимание от действительно очень красивой девушки тоже, разумеется, приносило удовольствие.

Но подтекст сводил все на нет. Наклонился вперед, будто чтобы поправить чарку на столе, и ее рука соскользнула с моей спины. Затем я повернулся к ней, глядя прямо в глаза. Она улыбалась.

— Спасибо, — сказал ровно, без эмоций, — я сам справлюсь. Можешь не беспокоиться.

Ее улыбка на миг дрогнула, в глазах мелькнуло что-то вроде обиды или разочарования. Она секунду посидела неподвижно, потом плавно поднялась, отступила на шаг и застыла в ожидании, скрестив руки на груди.

Молодой человек громко рассмеялся.

— Что такое? — прокричал он. — Девчонка не по нраву? Говори, я другую пришлю! У меня их тут целый выводок!

Я покачал головой.

— Девушка прекрасна. Просто я пришел для дела, а не для развлечения. Не люблю это смешивать.

Он закатил глаза, снова засмеялся, но на этот раз звук был более резким.

— Молод ты еще, дружище! Не понимаешь радостей жизни! Если есть возможность и дело сделать, и удовольствие получить — грех не воспользоваться!

Он потрепал блондинку по щеке, та притворно взвизгнула.

— Но раз уж ты такой серьезный птенец… — он внезапно выпрямился в кресле, и его голос, хоть и заплетающийся, приобрел оттенок команды: — тогда с моей стороны будет невежливо не соответствовать. Девки, на выход. Все. Быстро.

Блондинка и рыжая замерли на секунду, обменялись быстрыми взглядами. Разочарование было написано на их лицах слишком явно: такой клиент, да еще в предпраздничный вечер, сулил хорошие чаевые.

Но спорить они не посмели. Молча, почти бесшумно, вышли из-за стола, прошли мимо меня, не глядя, и скрылись за дверью. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тяжелым дыханием молодого человека. Запах духов и вина теперь казался гуще, почти удушающим.

Мы остались одни. Он сидел расстегнутый, с красным лицом, но его пьяные глаза теперь смотрели на меня более пристально, будто сквозь алкогольную пелену проступило что-то иное — холодное и оценивающее.

Молодой человек вдруг откинулся в кресле и провел ладонью по лицу. Движение было резким, почти грубым.

— Прости за этот цирк, — сказал он, и голос звучал уже иначе — ниже, четче, без хрипоты. — Иногда приходится быть пьяным. Особенно когда вокруг много глаз. И когда нужно, чтобы определенные люди думали о тебе именно как о пьяном бездельнике.

Он поднял руку, странным жестом зажал ладонью нос и рот, зажмурился. Мышцы на шее и плечах напряглись, будто он поднимал невидимую тяжесть. Он замер.

В комнате резко похолодало. Не постепенно, а сразу, будто я окунулся в прорубь. Воздух стал леденющим, сырым. У меня изо рта вырвался пар — белый, густой. Я непроизвольно вздрогнул.

От тела молодого Топтыгина повалил пар другого цвета: бело-коричневый, мутный, густой. Он выходил клубами из-под расстегнутой рубахи, со лба, из рукавов, окутывая фигуру дымчатым ореолом.

И вместе с ним по комнате ударил запах. Резкий, едкий, концентрированный — чистый спирт, перебродившее зерно и что-то еще, горькое, как аптечная настойка. Запах был настолько сильным, что у меня защипало в носу и слегка заслезились глаза.

Так продолжалось около минуты. Он сидел недвижимо, статуей, только пар клубился вокруг него, а холод сгущался, заставляя дерево стола слегка потрескивать. Потом он резко, с хриплым звуком выдохнул, убрал руку от лица и открыл глаза.

Запах в комнате теперь стоял невыносимый. От него першило в горле. Впрочем, затем Топтыгин взмахом руки послал поток холодного воздуха к слегка приоткрытому окну, полностью распахнув его, и в помещение устремился свежий воздух зимней ночи.

И сам он выглядел совершенно иначе. Краснота сошла с лица, оставив лишь легкую здоровую бледность. Глаза, еще минуту назад мутные и блуждающие, стали ясными, с острым, оценивающим взглядом, который мгновенно замечал каждую деталь.

В движениях, когда он поправил рубаху и откинул со лба черную прядь волос, не осталось и намека на пьяную неуверенность или разболтанность. Каждое действие было экономным и точным.

— Еще раз извиняюсь за вонищу, — сказал он, и голос был теперь полностью трезвым, даже немного усталым. — Дух гонять через легкие и поры — эффективно, но неэстетично. Зато быстро. Минута — и ты чист.

Он встал, немного скованно потянулся, будто разминая затекшие мышцы, кости хрустнули. Потом снова сел, так же жестом закрыл окно, отодвинул пустой бокал и посмотрел на меня прямо, без тени прежнего панибратства.

— Давай начнем сначала. Я Игорь Буранов-Топтыгин. И мне было невероятно любопытно познакомиться с тобой, Червин-младший.