Пламя

Старый сад, казалось, утопал в золотистых лучах закатного солнца. Тёплые оттенки алого и янтаря пронизывали листву, касались каждого цветка, скользили по кромкам небольших фонтанов, усыпавших двор. Пруды нежно поблёскивали бликами, и воздух был полон благоухания жасмина. Всё вокруг дышало жизнью и покоем, словно сам мир заключил с вечерами неизменный договор о счастье.

Возле покрытого мхом монолита стояли двое: старик и его внучка. Девочка дёргала деда за полу плаща, её глаза горели нетерпением:
— Дедушка! Расскажи мне сказку! Ну пожалуйста!

Старик усмехнулся, покачав головой — мягко, с иронией, словно и вправду не ожидал от неё таких просьб. В его взгляде читалась усталая нежность, а губы скривились в тёплой улыбке:
— Расскажу. Но не перебивай, — сказал он, подмигнув ей.

Девочка радостно села прямо на траву у основания камня, который она по привычке называла «булыжником дедушки». Её глаза блестели в свете уходящего дня, а в зрачках отражался отблеск мягкого розоватого солнца. Старик опустился рядом, прислонившись спиной к шершавой поверхности монолита, и провёл пальцами по его выщербленным узорам, будто читал невидимые строки.

— Давным-давно, — начал он, и его голос зазвучал, как шёпот ветра, пробирающийся сквозь листву, — в этом мире царил великий Бог Отец-Солнце. Он создал горы, равнины, реки, облака… и, разумеется, людей, зверей и прочие существа. Он был слишком силён, слишком ярок, чтобы спуститься на землю, поэтому отдал мир в руки своих детей — Дня и Ночи.

Девочка сразу представила себе высокую женщину-День, солнечную, радостную, и печального брата-Ночь, укрывающего звёздами небеса. Она слушала затаив дыхание, сжав кулачки у подбородка.

— День и Ночь жили беззаботно, — продолжил старик, прикрыв глаза, словно видя то время в собственных воспоминаниях. — Мир расцветал под их покровительством. Люди занимались своими делами, природа пела сладкие песни. Но случилась беда: Тьма просочилась в эту благодать, как яд, пропитывающий воду в колодце. Сначала незаметно, чуть-чуть, а потом — всё сильнее.

Её личико слегка померкло от тревоги:
— Тьма? А она опасна?

Старик посуровел на миг, но голос сохранил ласковую грусть:
— Очень. Она не просто гасит свет; она искажает души. И когда дети Отец-Солнца поняли это, было поздно: Тьма уже подтачивала саму основу их мира.

На мгновение сад как будто стих: звук фонтана потускнел, ветер притих, и даже ароматы цветов сделались еле заметными. Девочка ощутила, как в сердце крадётся жуткая тревога, и прижалась поближе к деду. Но он продолжал, словно уверяя, что в сказках всегда есть надежда:

— Ночь и День восстали против Тьмы, но недооценили её мощь. Она прокралась в самую сердцевину бытия, точно яд, бесцветный и незаметный, растворяющийся в живительной влаге. Войны вспыхнули по всей земле, реки пересохли, оставляя разломы в высохшем русле, а поля под палящим солнцем выгорали чёрной коркой. Людские сердца затмевала ярость, внезапно порождённая болью утрат: деревни гибли, города стонали в мрачных сумерках, и даже сами боги не могли понять, сколь далеко зашла Тьма.

Она коснулась и Дня, поначалу лишь слабо прикасаясь к её лучезарной душе. День ощущала неладное, но рассчитывала, что её сияние достаточно ярко, чтобы отогнать любую тень. Однако Тьма действовала изнутри, проникая в тайные глубины сознания: там, где у богини зарождалась её жизнерадостность и вера в добро. Постепенно в душе Дня начали появляться сомнения и горечь — чувство беспомощности перед разгорающимся хаосом. Её собственный свет становился клейкой массой, в которой таились крошечные нити мрака. Чем отчаяннее она старалась спасти мир от бедствий, тем сильнее Тьма вплеталась в саму её суть.

Вскоре Бог-Ночь заметил, что сестра будто блекнет, теряет волю и силу. Её лучи дрожали, как пламя свечи на ветру, а в голосе Дня звучали пустые отголоски страха. Когда же он попытался открыть ей глаза на истинное положение дел, было поздно: Тьма уже подчинила сознание Дня. Её сияние теперь действовало вопреки жизни: она палящим светом сжигала поля, рассеивая остатки надежды, и люди не понимали, почему их когда-то ласковое солнце стало враждебным.

— Но нашлись смельчаки, кто не захотел падать ниц, — продолжал старик, горько вздохнув, — они пожертвовали своими душами, стали основой великих Клинков, дабы Ночь смог отвести беду. С этими Клинками он почти победил, но, чтобы вырвать сестру-День из смертельных оков, ему пришлось пожертвовать собой…

Внучка глубоко вдохнула, жалея Бога-Ночь. В воображении она ясно видела, как великий покровитель, обняв погибающую сестру, изгоняет из неё зловещие тени, теряя при этом последние капли собственной сущности. И в самую последнюю секунду, когда Тьма уже лижет своими щупальцами остаток его силы, Ночь всё же спасает её, отдав самое дорогое — собственную бессмертную душу.

— И что же случилось потом? — еле слышно спросила она.

Старик грустно улыбнулся:
— День воссияла вновь, и люди вздохнули свободнее. Тьма отступила куда-то на край мира, в трещины земной коры. Но Бог-Ночь остался в вечном сне, так говорят. И мир возвратился к радостям.

Закончив, он потрепал девочку по голове, а та сидела с широко раскрытыми глазами, в которых всё ещё оставалась тень сострадания к этому спящему Богу. Воспользовавшись её молчанием, старик медленно поднялся и жестом показал, что пора возвращаться в дом. Девочка всё ещё держалась за край его одежды:

— Дедушка, так и теперь всё хорошо, да? Тьма не вернётся?

Вместо ответа он мягко улыбнулся, и на его лице промелькнула такая печаль, что даже ребёнок считал это знаком неуверенности. Но вслух он произнёс лишь:

— Сказка закончена. Пойдём.

Она нехотя кивнула, отпустила его плащ. Когда они двинулись к выходу из сада, лучи закатного солнца вдруг начали меркнуть, и всё вокруг стало растушёвываться в приглушённых красках. Девочка мельком оглянулась: будто сад слегка «померк» на глазах. И в глубине души она почувствовала странное беспокойство, словно невидимая рука прикасается к её плечу.

— Дедушка… — шёпотом проговорила она, но старик лишь сжал её ладонь в своей, успокаивая без слов.

Когда они почти вышли к калитке, девочка бросила взгляд через плечо, туда, где остался старый монолит. Ей показалось, что по поверхности камня прошла тёмная рябь, будто рой теней. Но миг — и всё исчезло. Подумала: «Просто показалось, наверное…» И на миг успокоилась.

…Но стоило им ступить за порог, как вся пёстрая картина сада рассыпалась, будто кусочки цветных стёкол упали и разбились. Привычный мягкий пейзаж сменился жуткой реальностью. Серое небо, затянутое чёрными клочьями, надвигалось со всех сторон, неся обманчивое безмолвие. Стволы деревьев, что казались цветущими, оказались обугленными обломками, а цветы — лишь серым пеплом на потрескавшихся почвах. Здесь не журчали фонтаны: каменные чаши стояли в сухой корке, мертвенно пустые. Лишь голое переплетение костлявых ветвей торчало под небесной хмарью.

Монолит, — тот же самый, возле которого дед и внучка только что сидели, — возвышался наполовину засыпанным грудами обломков. Когда-то он мог быть источником тепла, но теперь лишь тускло поблёскивал в оголённой тьме. И никакая детская рука не тянулась к нему — потому что девочки уже не было.

Она растворилась вместе с иллюзорными красками сада. Исчез её смех, её очарованная улыбка, её вопросы о Богах. Остался лишь старик, стоящий в чёрной пустоши, где царили пепел, ветер и холод. В его глазах, устремлённых к покрытому мхом камню, все ещё плескались слёзы — будто от осознания, что тот живой, солнечный сад был лишь фантазией. Его печальная «сказка», которой он пытался согреть своё израненное сердце.

Тьма вокруг шевелилась, словно тени неподалёку смотрели на него, готовые поглотить. Некоторые неясные формы трепетали на краю поля зрения, подползали к остаткам полуразрушенной стены, к иссохшим деревьям — всё блеклое, будто краска высохла десятилетия назад. И лишь там, где стоял монолит, оставалось крохотное островное свечение — последняя защита от вторгшейся Тьмы. Старик подошёл вплотную к камню, положил ладонь на холодную, покрытую трещинами поверхность. От соприкосновения вспыхнуло слабое оранжевое мерцание, и он ощутил в этой теплоте призрак того «светлого сада», какую-то рассыпающуюся мечту.

— Прости, милая, — пробормотал он тем же голосом, что всего миг назад беззаботно рассказывал девочке историю о Дне и Ночи. — Кажется, сегодня твоя сказка подошла к концу.

Ветер зашипел, угрожающе свистнув над торчащими корягами. В глубинах серой дымки послышался скрежет, похожий на тот, что делают огромные камни при столкновении. Тьма словно чувствовала, что заключённый под защитой монолита старик всё ещё здесь, и не терпела его присутствия.

— Если бы… — тихо прошептал старик, с трудом скрывая слёзы. — Если бы я мог вернуть тот мир по-настоящему. Чтобы снова взошло солнце… Чтобы дети бегали по настоящим клумбам, а не в моих выдумках. Чтобы рыбы плескались в фонтанах… — он провёл пальцами по изломам камня, откуда пробивалось слабое багровое сияние. — Но… остаётся лишь это пространство иллюзий, что я сшиваю из воспоминаний.

Голос сорвался. Старик закрыл глаза, и на мгновение всё вокруг словно застыло: шорох ветра замер, тени застыли, прислушиваясь к его отчаянию. Может, он вспоминал лицо девочки, её заливистый смех, какой она была в том «прекрасном саду», а теперь жила лишь в его воображении.

— Но я не сдамся, — вдруг сказал он мягко, едва слышно, и в тоне зазвенело нечто от той решимости, какую слышно было, когда он рассказывал девочке о людях, пожертвовавших собой ради спасения. — Я буду снова и снова возводить этот сад — хотя бы в своих снах, хотя бы с тобой рядом, пусть и призрачной, — он прижал ладонь к монолиту ещё сильнее, чувствую отклик тепла, — пока есть дыхание и эта искра.

Тень вдалеке шевельнулась, громко треснула гнилая ветвь. Кажется, Тьма решила, что хватит старому человеку обманываться детскими грёзами. Но монолит вспыхнул чуть ярче, удерживая мрак на расстоянии. Ещё мгновение — и темнота отступила, издавая противный хрип.

Старик вздохнул с облегчением. Потом приподнял лицо к выцветшему небу, где давно уже не видно ни звёзд, ни луны, — лишь сплошная серая мгла. Его седые волосы трепетали под порывами ядовитого ветра. Он понимал: долго так продолжаться не может, Тьма всё равно пробьётся, она поглощает мир без пощады. Но каждое мгновение, что он выигрывал, когда сплетал сказку для себя и «своей девочки», ощущал себя чуть ближе к тому утраченному свету.

— Может, когда-нибудь придут те, у кого хватит сил вернуть сюда жизнь, — пробормотал он. — А мне… мне остаётся хранить память, рассказывать сказки, чтобы хоть в этом маленьком клочке реальности жило тепло.

И, будто услышав это, монолит отозвался негромким пульсом света, точно сердце забилось ещё на одно такт. Старик кивнул, принимая поддержку древнего камня.

Он прикрыл глаза, и всё вокруг на миг снова озарилось тем самым «закатным блеском»: шумят фонтаны, птицы вьют гнёзда, внучка смеётся, а на траве лежат рассыпанные лепестки жасмина. И маленькая девочка повторяет с восторгом: «Дедушка, расскажи ещё!» — а он улыбается: «Уже завтра, маленькая моя, уже завтра…»

Но видение длилось секунду. Реальность вернулась: обгоревшие деревья, серое небо, пепел, налипающий на ноги. Девочка — исчезла. Сад — мёртв. Лишь монолит и слабое сияние ограждали его от окончательного падения во тьму.

И так старик оставался: один против бескрайней ночи, с крохой магической силы, согревающей ему душу, да призрачным образом ребёнка, которого не существовало в этом проклятом времени. Но каждое утро — если утро здесь ещё можно было отличить от вечера — он вновь будет оживлять в памяти тот сад и тихий смех, вновь поведает ей историю о Боге-Ночи и Дне, о великих людях и разрушенных надеждах… пока его сердце и монолит горят последней искрой.

И какой бы страшной ни была эта поглощающая Тьма, в словах старика и иллюзии девочки жила надежда, что однажды взойдёт новый свет. И это будет не просто сказка.