Пламя

Пламя

София пробиралась сквозь непроглядный, со вкусом и запахом стоячей воды, туман. Влажная тишина поглотила не только её шаги и дыхание, но даже мысли. Ею двигало лишь стремление добраться до огня, чей отблеск вспыхивал и гас впереди.

София упала. Жидкая грязь забила распахнутый в немом крике рот. Тело медленно, но неотвратимо потянуло вниз. Оскалившись, она рванулась прочь. Освободив из липких объятий голову и руки, она застыла перед огнём, за которым так долго шла. Сведённые пальцы вцепились в мох, а жилы на шее вздулись от усилия крикнуть. Но тишину не нарушил ни один звук.

Почерневшие руки, объятого пламенем человека, схватили её за плечи. Хриплый вопль врезался в уши:

– Мне холодно! Согрей меня!

***

Огонь и туман стремительно таяли под приглушённый шум дождя. Некто стоял перед ней и тряс за плечо. Дёрнувшись, София упёрлась спиной в сиденье автобуса, который доставил её из столицы в родной городок. Усатый водитель с грустными глазами бассета, тяжело вздохнув, выпрямился.

– Девушка, просыпайтесь, конечная.

Хлопая глазами, София закрутила головой, глядя на пустые кресла.

– Простите. – Она потёрла лицо, прогоняя остатки сна – Я... я сейчас. Извините.

София подхватила рюкзак и на ходу надевая куртку, выбралась под октябрьский дождь. Зябко передёрнув плечами, она мысленно посетовала: «Неудивительно, что всякая дрянь снится». София лукавила, привычно задвигая беспокойные мысли о кошмарах, начавшихся после смерти отца в самые дальние углы сознания.

Сегодня ровно год со дня его смерти, и она, как обещала, приехала к матери. Ужасная пробка задержала её на четыре часа. Однако София втайне радовалась этому. Ей удалось избежать необходимости, сидя за столом, терпеть назойливо-сочувствующие взгляды, слушать о том, каким был папа. Уж кто-кто, а она знала его лучше других. Представляя себе все выпитые с торжественными лицами рюмки водки и съеденные салаты и горячее, София начинала злиться. Лучше она поговорит о папе с мамой наедине. Им-то точно будет что вспомнить.

За спиной протяжно вздохнул автобус, с облегчённым шипением закрыв дверь. Глядя на проплывающий мимо белый с синей полосой борт, София испытала укол иррационального страха. Ей захотелось оказаться внутри, отгородившись уютным теплом от промозглого вечера.

Но приступ тут же прошёл, и София, закинув рюкзак на плечо, поспешила к стоявшему невдалеке такси. Устроившись на заднем сиденье, она сказала адрес. За окном поплыли выцветшие от зарядивших дождей и первых ночных заморозков улицы. Осень, сменив свой красно-жёлтый наряд на серый плащ непогоды, неспешно брела по городу, заглядывая в души людей, задавая неудобные, пахнущие тоской и тревогой вопросы.

София вспомнила похороны. Тогда тяжёлое от туч небо тоже плакало, скрывая на её щеках отсутствие слёз. Слёзы хлынули вечером на маленькой кухне, когда они остались с мамой одни.

Смерть папы не стала для их семьи первой потерей. Глядя сквозь нарисованные на окне два сердечка, София с болью вспомнила о Даше, первой проторившей тропу за последнюю грань. Официально старшая сестра пропала без вести, ведь тело так и не нашли. Мама наперекор всему верила, что она жива, но София, по прошествии восьми лет, свою надежду растеряла. И как она не убеждала себя, что смерти близких никак не связаны, общая дата – двадцать седьмое октября, настырно твердила об обратном.

Расплатившись с молчаливым водителем, в потёртой косухе, София выбралась из такси перед старой кирпичной пятиэтажкой. Она не пошла сразу к подъезду, укрывшись от дождя под елью, заметно подросшей с тех пор, как она уехала поступать в институт. Время как будто застыло в этом дворе. Всё тот же заросший газон, древний турник, сломанные качели, только мусорка новая, но на старом месте, слева наискосок от подъезда. Здесь обитало множество светлых воспоминаний, но в большинстве своём они остались за чертой тринадцати лет. Четыре года до поступления, прошли в тягостном ожидании, когда ей можно будет сбросить тяжкий груз пережитого и начать новую жизнь.

Блуждающий взгляд всякий раз останавливался на узкой дорожке промеж двух старых берёз. Следуя её изгибам, мысль Софии, птицей промелькнув над крайними коробками дворов, над тёмными заборами частного сектора, выпорхнула в поле за городом. Мазнув крылом по клубку тропинок, она замерла перед рощей, скрывавшей за собой небольшое болото, с круглым прозрачным озером, отражавшем в себе громаду заброшенного элеватора. Излюбленное место для игр, потеряло для Софии свою заманчивость после того, как в годовщину пропажи сестры, забрало у неё крохотный кусочек памяти, вернуть который она так и не смогла.

Передёрнув плечами, София сбросила паутину воспоминаний. Подойдя к подъезду, она легко взбежала по ступеням. Кнопки нового домофона тихо пикают и после первого же гудка она слышит мамин голос:

– Софочка, доча, ты?

Сердце сжалось. Мама ждала её весь день, как манну небесную, а она... Шмыгнув, София виновато улыбнувшись, ответила:

– Привет, я приехала.

***

София, стоя посреди гостиной, смотрела на последнее совместное фото, висящее на стене. Отец обнимал за плечи маму и Дашу. Тонкая, как тростинка София в своей любимой растянутой футболке Nirvana, прислонившись к отцу, держала за руки маму и сестру. Искренние улыбки, блеск прищуренных от солнца глаз излучают забытую радость. Кто бы знал в тот июльский день, что через два месяца Даша исчезнет, а родители резко постареют.

София настолько глубоко погрузилась в свои мысли, что не услышала, как на кухне перестала литься вода.

– Хорошая фотография.

София, вздрогнув, повернулась. Мама с маленьким полотенцем на плече, стояла в дверях гостиной, прислонившись к косяку.

– А? Прости, что ты сказала?

Мама подошла и, обняв Софию за талию, чмокнула в висок.

– Это тыпрости, если испугала. Она кивнула на фото – Я говорю хорошая фотография. Светлая. Смотрю на неё – мама со вздохом опустила глаза – на душе как-то легче становится.

– Классная фотка. - София, обняв, крепко прижалась к маме. – Надо будет её оцифровать, а то выцветать начала.

– Да, конечно – мама задумчиво кивнула и, взяв дочь за руку, спросила – Пойдём чай пить? А то, пока со стола убирали, даже толком и не поговорили.

– Идём мамуль, я заварю. Ты же с лимоном, как обычно?

***

Перевалило за полночь, дождь перестал барабанить в окно, а ветер, разогнав тяжёлые тучи, позволил любопытным звёздам заглянуть на маленькую кухню. Мать и дочь сидели рядом, позабыв о времени, затерявшись среди миражей ярких воспоминаний.

Мерно текущая беседа подошла к точке замирания, когда всё, что можно выразить словами, было высказано. В наступившей тишине продолжился более тонкий диалог, звучавший на уровне взгляда, движения кисти, лёгкого прикосновения, тени улыбки. Этими деликатными мазками два сердца писали незримую, но совершенно реальную картину боли от потери, робкой надежды и дающей силы всё пережить любви. Это было искренне, но София всё время чувствовала, что мама желает сказать нечто важное, однако почему-то не решается. Набравшись терпения, она ждала. Вздохнув, Любовь Андреевна, похлопала дочь по колену.

– Чаю ещё будешь?

София с усмешкой помотала головой и отставила пустую чашку.

– Ну уж нет. Я и так четыре выдула. Всю ночь в туалет бегать буду.

Мама встала и, подойдя к окну, замерла, обхватив руками себя за плечи. Чувствуя приближение момента истины, давившего своей невысказанностью весь вечер, София снова испытала чувство необоснованного страха. Захотелось нырнуть под одеяло и плотно укрыться. Не зная куда деть руки, она подняла чашку с остатками чая и выцедила последний горький глоток. Влажно блеснувшая на дне заварка, напомнила ей пропитанный водой мох из сна. Отставив чашку, София встала, но не подошла и не обняла маму, как хотела, а застыла с прижатыми к груди руками.

– Мам…

Не оглядываясь, Любовь Андреевна задумчиво спросила:

– Ты не помнишь, у Даши не было ярко-оранжевого платья?

Чувствуя, как от центра груди к плечам и животу растекается холод, София, ухватилась за край стола. Вопрос о сестре застал её врасплох, произведя эффект пропущенного удара. За секунду в голове цветными слайдами пронеслась вереница образов из детства: поездка на море, первый поход в цирк, отдых на турбазе под Брянском, совместное рисование, прогулки… Нигде на Даше не было оранжевого платья. Возникло очень странное чувство, выражавшееся в беспокойстве из-за невозможности увидеть и понять, что происходит рядом, словно она слышит в пустой гостиной тихие шаги. Кто там ходит? Зачем?

«Почему мама вспомнила о ней сейчас?» Ответ пришёл тут же: «Она не переставала о ней думать». Глядя на ссутуленные плечи под старой кофтой, София, преодолев оцепенение, шагнула к маме. Любовь Андреевна резко развернулась, заставив дочь замереть с вытянутой рукой. Её глаза влажно блестели, напряжённая линия рта дрожала готовой лопнуть струной. София распахнула объятия, но мама замотала головой.

– Стой – голос тусклый, как прошлогодняя афиша – Я должна кое-что тебе рассказать.

Руки упали по бокам, словно по ним ударили палкой, а в теле зародилась мелкая, противная дрожь.

– Мам, ты меня пугаешь.

– Я испугана и растеряна гораздо больше.

Вытерев глаза от слёз, Любовь Андреевна вынула что-то из кармана кофты и протянула Софии.

– Вот.

Вещь, лёгшая на ладонь, оказалась совсем небольшой, в отличие от эффекта, оказанного ею. Несколько секунд София просто смотрела на маленький латунный крестик, на обгоревшем шнурке. Кухня вместе с мамой исчезла в нахлынувшей волне темноты. Её раздирало от внутреннего крика: «Этого не может быть! Откуда?! Почему я не знала?! Она никогда не снимала его! Почему шнурок обгоревший?»

Вынырнув в реальность, София выронила крестик на стол, словно обжёгшись. Спрятав руки под мышки, не отводя от него испуганного взгляда, София спросила:

– Ты не говорила, что Даша оставила его.

– Она не оставляла.

– Мам! – Собственный испуганный вскрик покоробил. Она видела, что мама уже пожалела о сказанном, но брошенный камень не воротишь – Зачем ты меня пугаешь? Если Даша не оставляла его, то откуда он взялся?

Любовь Андреевна порывисто шагнула к дочери и крепко прижала её к себе.

– Прости, прости меня, родная. Надо было сразу тебе всё рассказать. Но я просто не знала как...

– Рассказать о чём?

– Присядь – мама опустилась на табуретку и потянула дочь за руку – Давай присядем, и я всё тебе расскажу.

Опустившись рядом, София, с чувством, что ей выносят смертный приговор, приготовилась слушать. Напряжённая мама сидела с прямой спиной, глядя перед собой.

– Я не всё рассказала тебе о смерти папы.

Пальцы Софии непроизвольно сжались в кулак, давя зарождающейся стон.

– Уже ночь была. Я вся извелась. Толя сказал, что прогуляется перед сном и придёт в девять. Он с собой звал, а я тогда свои журналы по садоводству разбирала и не пошла. А ведь… – Судорожно всхлипнув, женщина прижала руку ко рту, но взяла себя в руки и быстро замотала головой, показывая перепуганной дочери, что она в порядке. – Полдесятого, он позвонил.

Любовь Андреевна глубоко вздохнула и вытерла навернувшиеся слёзы. От тихого обречённого голоса, кожа Софии покрылась россыпью мурашек.

– Я сразу поняла, что, что-то не так. Он говорил тяжело, словно перед этим бежал и нёс какой-то... бред. – Любовь Андреевна уронила голову на ладонь – Говорил, что нельзя смотреть в озеро, если нет огня. Что-то – она поморщилась, вспоминая – о глазах в которых боль. Мол, они боятся только огня.

Протолкнув по скатерти, ставшей непослушной руку, София сжала мамину ладонь. Несколько минут они в тишине держались друг за друга, пережидая бурю, разыгравшуюся в душах. Любовь Андреевна накрыла ладонь дочери своей и продолжила:

– Я ему кричу: «Ты где, Толя?!», а он… он… – Закрыв лицо руками, она зарыдала. София, рванувшись, опрокинула вазочку с вареньем, но даже не обратила на это внимания. Сжимая плачущую мать в объятиях, глядя на то, как крестик сестры обтекает вишнёвый подтёк, она с трудом разбирала слова:

– О-о-он сказал, что видел её… Видел… Видел Дашу.

Кухня закружилась, словно Софию посадили на карусель, и она уже больше обнимала маму не для того, чтобы успокоить, а лишь бы не упасть самой. Она гладила пахнущие шампунем с ромашкой волосы, спину. Говорила какую-то ерунду, о том, что у отца при приступе начались галлюцинации, что всё закончилось, но при этом понимала, насколько жалко звучат её заверения.

Перестав плакать, Любовь Андреевна уронила руки и, глядя сквозь дочь, продолжила:

– Толя мне примерно в начале сентября сказал, так, между делом, что ему Даша стала часто сниться. Ну, сказал и сказал, повздыхали и забыли. А потом двадцать седьмого он ушёл и не вернулся.

– Подожди – София нахмурилась и слегка отстранилась, пытаясь усвоить новую информацию – он разве не дома умер?

– Нет, Соф. Он умер на болоте возле озера. В конце разговора, видно, когда пришёл в себя, Толя сказал, что ему трудно дышать. Говорит – посижу на бережку, отдохну, не переживай, мол.

Вздохнув, Любовь Андреевна сложила руки на коленях и принялась их разглядывать. Её голос стал совсем тихим.

– Когда я прибежала туда с Мишей, соседом с первого, Толи уже не стало.

Гладя поникшую голову, София покосилась на крестик посреди лужи варенья. Собравшись с духом, она спросила:

– Мам, а откуда у тебя крестик Даши? Ведь она реально его никогда не снимала.

Любовь Андреевна взяла со стола перепачканный вареньем крест и принялась вертеть в пальцах. Она смотрела на него отрешённо, как смотрит человек на мертвеца, к виду которого уже привык, но ещё не смирился.

– В морге мне отдали вещи Толи: спортивный костюм, куртку, кроссовки, телефон и портмоне. То, что ты подарила – женщина грустно улыбнулась – Всегда его с собой таскал, даже когда мусор выносил. Вещи я выстирала и в шкаф убрала, а портмоне стала с собой носить, как память. Я мелочь обычно в сумочку, в карман кидала, вот... – Любовь Андреевна закусила губу и на секунду замолчала – Представляешь, я все карточки вынула, всё перебирала их как фотографии, а в кармашек для мелочи за целый год так и не заглянула ни разу. Только неделю назад, случайно клапан открыла, а оттуда возьми и выпади.

София заворожено смотрела на распятье, набухшее тёмно-красной, словно кровь каплей.

***

Она вынырнула из объятий сжавшей её трясины в уютный полумрак комнаты. Тихий голос и прохлада маминых ладоней, расслабили скованное напряжением тело и развеяли страх. София судорожно выдохнула. Лунный свет, преломляясь в улитках дождевых капель, застывших на оконном стекле, разлился по полу серебристым молоком, бередя в душе неясные образы, оставшиеся за гранью сна.

– Может, ты завтра выспишься, а на кладбище потом?

– Не – София натянула одеяло до подбородка – надо съездить.

Любовь Андреевна поцеловала её в лоб и встала.

– Кошмары бывают у каждого.

Только сейчас София разглядела, что мама ещё не раздевалась.

– И у тебя?

Любовь Андреевна бесшумно проскользнула к двери, где, остановившись в густой тени, ответила:

– Я не знаю Софийка, что вижу, когда закрываю глаза. Страшно ли мне? Случается, но я скучаю, если этих снов долго нет.

– Каких снов?

– Думаю тех же, которые видел папа. Про Дашу. Она что-то говорит, говорит, но я ничего не слышу. Хочу ей ответить, но не могу.

Несмотря на тёплое одеяло, София зябко передёрнула плечами. Сглотнув комок, она спросила:

– Во сне ты видишь её в оранжевом платье?

Помолчав, мама склонила голову набок, словно прислушиваясь.

– Я много чего вижу, но помню мало. Совсем как ты тогда на болоте. Кстати, ты к Семёну Михайловичу заглянешь? Он о тебе спрашивал. Всё хочет взять реванш за последнюю сыгранную вами партию.

София совсем не хотела посещать психиатрический диспансер, где доктор с печальным взглядом восемь лет назад поставил ей диагноз ретроградная амнезия.

– Ты же знаешь, он поддавался. Я ведь в шахматы и играть толком не умею.

***

К удивлению Софии, время, проведённое на кладбище, оказалось глотком свежего воздуха в сгустившемся с момента её приезда чаде иррациональности. Отблеском прошедшего бабьего лета солнечный свет искрился в каплях, оставшихся после ночного дождя. Переступив порог кладбища, они с мамой оказались не в месте скорби, а в тайном прибежище тихой радости.

Солнце, дробясь сквозь витражи поредевших крон, мягко касалось их лиц и сцепленных рук. Шурша под ногами, ковёр из жёлтых листьев одаривал их своим пряным ароматом, будоража в душах дымку светлых переживаний.

Отец, глядя на пришедших с фотографии, встретил их знакомой улыбкой. Он словно говорил: «Ничего не бойтесь, я с вами, вы под защитой». Даже слёзы на щеках, не отдавали пеплом потери и горя, а лишь светлой грустью и неясной надеждой.

Однако стоило им выйти за кладбищенские ворота, как реальность, обозлённая временным побегом своих жертв, накинулась на них. В последний момент София выдернула, задумавшуюся маму из-под колёс сдававшего задом автомобиля. Не слушая отповеди водителя, они поспешили вдоль гаражей к автобусной остановке.

– Господи! Я даже его не увидела, пока ты меня не дёрнула.

– Всё хорошо…

Софию оборвал остервенелый лай. Через миг из гаражей вылетело собак шесть, возглавляемых огромным лохматым кобелём. Рычащая свора, чуть не сбила, вскрикнувших от испуга женщин. Собаки догнали и окружили прижавшегося к бетонному забору кладбища большого кота. Тот уже был хорошо потрёпан, но не сдавался. Остервенело шипя, кот бил когтями по собачьим мордам и тут же отскакивал. Но вожак, выждав момент, ухватил кота за заднюю лапу и подкинул вверх. На глазах Софии, кот, отчаянно царапая лапами воздух, полетел в поджидавшую его мясорубку из оскаленных пастей.

Мир исчез в гуле пламени и полотнищах густого тумана. Софию перетряхнуло от боли, словно это её сейчас разрывали на части. Не видя ничего в опустившейся мгле, она шагнула под колёса всё той же злосчастной машины.

Упав на колени, София до хруста распахнула рот. Крик мамы и визг тормозов, заглушил собственный вопль. Вопль, в котором не было ничего человеческого, столько злобы и жажды крови не могло поместиться ни в одном живом существе, известном Софии. Но в тот момент она этого не осознавала. Секунду назад, бесстрашная в своей злобе свора, жалобно скуля, прыснула в разные стороны с поджатыми хвостами.

Пламя, вместе с туманом, ускользнули за грань привычного мира, проступившего за мутным стеклом из слёз. Мамины руки кольцом охватили её. Испуганная Любовь Андреевна, что-то шептала, но София не слышала, она сконцентрировалась на ярко-красной искорке, пульсирующей перед ней. Ругань водителя, смешалась с шумом ветра и унеслась прочь. Поднявшись с помощью мамы, София шагнула вперёд.

Зрение стремительно возвращалось и увиденное резануло сердце, точно бритвой. Красный огонёк оказался окровавленным котом, чья в серую полоску шерсть торчала во все стороны влажными красными иглами. Задняя лапа неестественно вывернута, половина правого уха отсутствовала, частное и сбивчивое дыхание напоминало агонию.

Не слушая уговоры мамы, девушка опустилась перед котом на корточки, и кончиками дрожащих пальцев коснулась головы животного. Кот приоткрыл мутный от боли глаз и, мяукнув, лизнул её руку.

– Пойдём София, на нём всё быстро зарастёт, не переживай.

Позади мамы, в проходе между гаражей, София увидела того самого большого пса. Он стоял, пригнув голову, и не спускала с кота глаз.

– Нет, мам. Ему не выжить.

Видя, что дочь не переубедить, мама всплеснула руками и оттеснила Софию.

– Ну, куда ты?! Видишь, у него лапа сломана. Дай ту палочку.

София без слов подчинилась и быстро выполнила требуемое. Мама уже сняла с себя чёрный платок, и без сожаления порвав его на лоскуты, сноровисто наложила коту шину. София, распахнув короткое пальто, бережно устроила у себя за пазухой пострадавшего.

– Спасибо, мам.

– Да… Любовь Андреевна отмахнулась – Его в ветеринарку надо, тут недалеко. Если пешком, минут десять.

Подвезти их с окровавленным животным на руках никто не захотел. Весь путь до лечебницы кот не проронил ни звука, и София, то и дело, останавливаясь, со страхом теребила его, чтобы убедиться – жив ли. Кот, мужественно перенёсший наложение гипса и швов, а также прививку от бешенства, с облегчением устроился на руках Софии и проспал до самой квартиры.

Дома полакав молока, он снова уснул. Глядя на суетящуюся вокруг нового жильца маму, София перенеслась мыслями к моменту своего крика, отпугнувшего собак. «Что это было? Туман, огонь… И папа говорил про огонь. Я вижу во сне горящего человека, а мама, Дашу в оранжевом платье, которого у неё не было. Болото, огонь… Огонь на болоте… Что там могло гореть? Почему собаки испугались моего крика?»

Вынырнув из раздумий, она наткнулась на пристальный взгляд кота. Его глаза расплылись в золотистое пятно, собравшееся в кочку, покрытую желтоватой травой. Захрустев, сухие стебли кольнули кожу ладоней. Софию охватили страх и гнев настолько сильные, что стало трудно дышать. «Что же тогда случилось?»

***

Вышедшая в коридор на звук открываемой двери мама с удивлением посмотрела на одетую дочь.

– Ты куда?

– Я ж вчера собиралась после кладбища к Семёну Михайловичу заскочить, а с этой историей…

София суетливо ощупала карманы, поправила волосы. Рука, пройдясь по шее, прикоснулась к маленькому крестику на новом шнурке. Задержав на нём пальцы, София задумчиво спросила:

– Мам, а ты не помнишь, случайно, что я кричала? – Встретившись с непонимающим взглядом, она пояснила – Ну, сегодня, когда собаки на кота кинулись. Я на колени упала и…

– Ничего.

– В смысле?

– В прямом – Любовь Андреевна с беспокойством смотрела на дочь – Ты просто рот раскрыла, и всё… – Заметив, как София прикусила губу, Любовь Андреевна, поспешно добавила – Наверное, я не расслышала из-за машины. Да и собаки лаяли.

Стекло реальности, ограждающее обычную жизнь от страшных чудес, и без того исцарапанное, покрылось трещинами. Потерев лоб, София, не глядя на маму, закивала.

– Да, да. Наверное. Или это был немой крик.

– Что?

– Ничего. Не обращай внимания. Просто переволновалась. Просьба к тебе – пока меня не будет, придумай, пожалуйста, коту имя. Ладно?

– Конечно, но куда ты намылилась? Шестой час, Семён Михайлович уже ушёл наверняка. Просто так промотаешься. Отдыхай, завтра с утра съездишь.

– Ничего страшного – София, чтобы избежать искушения остаться, вышла за порог. Закрывая дверь, она сказала – Если не застану, подышу воздухом и вернусь. Не скучайте.

***

Жёлтые окна диспансера светились сквозь чёрные ветви полуголых деревьев. Прохлада вечера вкупе с моросящим дождём прояснили голову, разогнав туман из страхов и неясных догадок. «Я просто устала и переволновалась. Всё же можно объяснить! Папа перед смертью, скорее всего, видел галлюцинации. Их с мамой сны – элементарная тоска по ушедшей дочери, объединённые общими разговорами. Крестик…» София остановилась посреди пустынной аллеи, не зная, как объяснить его появление в портмоне папы. Нахмурившись, она сердито посмотрела на выросшее перед ней здание из бурого кирпича, дореволюционной постройки. «А почему собственно нет?! Почему я решила, что Даша никогда его не снимала? Может, иногда и снимала. Когда ушла в тот день из дома, оставила его в квартире, а папа нашёл». София с облегчением расправила плечи. Остановившись у одного из двух львов, охраняющих вход, София, глядя на зверюгу, спросила:

– Ну вот и чего я пришла? В шахматы поиграть? Или мне надо услышать, что я не сумасшедшая?

– Добрый вечер.

Испуганно вздрогнув, София оглянулась. Семён Михайлович, почти не изменился с последней их встречи, год назад, когда она приезжала на похороны папы. Невысокого роста, плотный интеллигент, лет пятидесяти пяти на вид. Подслеповато щурясь, он поправил очки в толстой оправе, а секунду спустя его глаза залучились радостью узнавания. Охнув, он с улыбкой раскрыл объятия.

– Вы только поглядите! София! Как же я рад! Безмерно рад.

София, обнявшись с доктором, испытала укол стыда за то, что если бы не мама, она и не подумала бы его навестить.

Отстранив девушку, Семён Михайлович только скользнув по её лицу взглядом, спросил:

– И что же тревожит моего дражайшего партнёра по шахматным баталиям?

София ухмыльнулась.

– Вы мне поддавались.

Доктор взял руку Софии в свои ладони. У неё, как обычно, при разговоре с Семёном Михайловичем, возникло чувство, что тот уже всё о ней знает и просто тактично ждёт, когда она сама расскажет. Набрав полную грудь горьковатого аромата палой листвы, София выложила:

– Сны не прошли. Я всё брожу по болоту и… В голове мелькнуло: «Я кричу без звука, так что убегают собаки. Я боюсь».

– И? - Пожилой доктор мягко улыбнулся – Хочешь узнать, не сошла ли ты с ума?

У Софии защипало в носу, поспешно отвернувшись, она кивнула. Семён Михайлович погладил ссутуленные плечи и тихо произнёс:

– Ответственно заявляю, София, нервный срыв, как у тебя вовсе не означает, что тебе необходимо лечение – кивок в сторону здания – в подобном заведении.

Девушка, обернувшись, ухватилась за крепкую тёплую ладонь и сильно сжала.

– Спасибо!

– Говорить правду всегда приятно и легко. Но ты не разобралась со своим прошлым, и вот это-то может привести к проблемам. Приходи завтра, сыграем партию, другую, чайку попьём. Заодно и поговорим. Придёшь?

– Конечно! – София с улыбкой тряхнула ладонь доктора – Обязательно приду.

– Вот и славно, моя дорогая. А сейчас прошу меня простить, дела, дела.

Поцеловав девушке руку, Семён Михайлович поднялся на крыльцо и, уже распахнув дверь, обернулся.

– Утром всё встанет на свои места. Верь мне.

– Я верю.

В ту секунду она и действительно поверила, что утро может всё исправить.

***

Таксист, стоявший на стоянке возле больницы, как ни странно, оказался тот же, который подвозил её от вокзала. Бросив быстрый взгляд на бледную девушку в зеркало заднего вида, он неожиданно спросил:

– Скоро обратно в Москву?

– Да – София, глядя на своё отражение, призраком скользившее по пустым улицам, кивнула – Только одно дело уладить осталось и завтра вечером в столицу.

– Если после пяти поедете, могу подбросить до вокзала. Как постоянному клиенту скидка.

– Спасибо. Тогда в полшестого у подъезда?

– Как скажете. Если автобус ждать придётся, там кафешка новая есть, без перерывов работает.

Девушка с благодарностью взглянула на шофёра. Как же это, оказывается, здорово обсуждать и планировать самые обычные вещи, не связанные с тайнами, страхами и смертями.

– Спасибо. Буду знать.

***

Ровный гул мотора удалился и затих, тишина пустынного двора навалилась на Софию копной ночных звуков и запахов. Иллюзия обычной жизни, как и вера в волшебную силу утра, развеялась, стоило ей только покинуть тёплый салон. Как бы она ни поворачивалась, ей всюду мерещилась тропинка в соседний двор, тянущая её всё дальше и дальше в темноту.

Вцепившись в волосы, она опустилась на лавочку.

– Нужно успокоиться, нужно успокоиться.

Вдох, выдох. Виски чуть отпустило. Вдох, выдох. София осторожно отняла руки от головы. Прислушалась к себе, затаив дыхание, и с облегчением выдохнула.

Она не успела сознать, что произошло, когда вместо двора, перед не раскинулось высохшее болото. Прежде чем София увидела, ноздри наполнились вонью горелого мяса. Секунда и ночь вспыхнула огненным кольцом, сжавшимся вокруг. Дым ест глаза и сушит горло. Из пламени шагнула горящая фигура. Но вместо жара Софию обдало лютой яростью, которая проникла под кожу. Скрипя зубами, София упала на четвереньки, и тут новая волна, перекрыла ярость. Страх и тоска. Огня нет, а перед ней стоит Даша в оранжевом платье.

– Тебе нравится моё платье?

Двор вновь заменил болото. Стена, защищавшая душу Софии от таившегося столько лет ужаса, рухнула. Дальнейший путь сжался для неё в узкую тропинку, ведущую к озеру. «Там всё началось, там всё закончится» – эта мысль отодвинула страх и София ухватилась за неё, словно утопающий за круг. Последним осмысленным действием стало отправка СМС маме: «Не переживай, всё в порядке, я скоро». А дальше…

Шаг… Ряд сараев обдал её запахами мочи и старой древесины. Новый шаг… Выпивающая кампания, кричит ей вслед, но бесследно исчезает за спиной. Крики сменяют голоса травы и ветра. София, сделав последний шаг, остановилась.

Небольшая рощица не могла укрыть громаду элеватора. Страх буквально лился из пор, суша горло и размягчая колени, но странное чувство необходимости оказаться у озера, чтобы всё расставить на свои места, не позволяло отступить. В душе Софии бурлила необъяснимая уверенность, что сегодняшняя ночь является крайней бусиной на длинной нитке из снов и загадок.

Преодолев рощу с её пугающими тенями и шорохами, она вышла к покрытому туманом болоту одновременно с луной, вынырнувшей из-за облаков. Облизав пересохшие губы, София шагнула между похожих на дикобразов кочек. К её радости, под ногами не захлюпало, как она ожидала, но выдох облегчения застрял в горле. В тёмном монолите за озером ярко вспыхнула и тут же исчезла рыжая искра. Холодком по телу разошлась мысль: «Ну вот я и дождалась персонального приглашения».

Остановившись у высоких ворот элеватора, прикрытых лишь одной створкой, она устало выдохнула. Порыв холодного ветра приятно освежил горящее лицо. Оглядывая знакомый с детства ландшафт, София в недоумении, словно очнувшись ото сна, спросила себя: «Что я тут делаю? Что со мной происходит? Я всё же сумасшедшая?» Тщетно копаясь в ворохе своих эмоций и воспоминаний, она не могла найти ясного ответа.

В стеснённой груди флагом на ветру затрепетала душа, а тело затряслось от сдерживаемого крика. Руки взлетели в стороны и застыли, словно на кресте. Повернувшись к элеватору спиной, она заметалась взглядом по серому покрову тумана в поисках подсказки.

– Я здесь! Я не боюсь! И я не сумасшедшая! Я оставляю всё в прошлом! Я свободна!

Крик, лишь на миг разбивший стекло тишины, растратил всю свою силу, даже не долетев до рощи. Сглотнув, она тихо спросила неизвестно у кого:

– Всё же закончилось? Пожалуйста, пусть…

– Она тоже громко кричала, но её никто не услышал.

От резкого поворота закружилась голова. Её взгляд сразу же нашёл и увяз в чёрной дыре более глубокой тьмы, зияющей в тёмном зеве ворот. Горький ком застрял в горле, дрожащие пальцы, бессильно соскользнули со скулы, так и не дотянувшись до выступивших на лбу капель пота.

– Это галлюцинация. Просто галлюцинация.

Громкий всплеск на озере за спиной, но она не может отвести глаз от тьмы за воротами.

– Я не сумасшедшая, не сумасшедшая! Мама тоже видит кошмары! Она видела, как разбежались собаки… Я не…

Всхлипнув, девушка зажала себе рот рукой, когда тень пошевелилась. Последовал новый всплеск, и мужской, слышимый ею совсем недавно, голос произнёс:

– Ну и чего замолчала? Мне интересно, рассказывай. Столько лет прошло и такой сюрприз. Не ожидал.

Знакомый таксист замер в воротах. Он двигался не спеша, расслабленно, не угрожающе, но при этом так страшно. Скрипнув косухой, он, усмехнувшись, засунул руки в карманы.

– Знаешь, я ведь после того случая завязал. Та девчонка, вылитая ты. После неё на других даже смотреть не хотелось. Интересно так, она в конце кричала, что вернётся. Смотри-ка, не обманула. Наверное, понравилось.

Омертвевшие губы прошептали:

– Это была моя сестра.

– О как. Ну – мужчина развёл руками – без обид. Я вот с тобой закончу и всё, в завязке. Женюсь, может, даже детишек заведу. Ага, девочек. Представляешь, двойняшек! – Мужчина, хохотнув, всплеснул руками – Правда, здорово? Хочешь, назову в вашу честь? Тебя как зовут?

От вопля, разодравшего лёгкие, запершило в горле. София, чувствуя, как по венам разливается жидкий лёд, сорвалась с места. Бег оказался недолгим, спотыкнувшись о полусгнивший ствол, она рухнула среди кочек. Поскуливая, словно загнанный зверёк, София поползла вперёд, не разбирая дороги. Туман накрыл её своим влажным телом, и тут же рядом послышались неспешные шаги.

– Побегать хочешь? Давай. Даша тоже немножко побегала. У неё красивые глаза были. Помнишь? Я ей, правда, один выколол и немного рот порвал.

Высокая тень застыла прямо над прижавшейся к земле Софией.

– Ну, ты же понимаешь, я не со зла. Просто… Мне это нравится. Кому-то марки собирать, а мне вот в живых девочках ковыряться, смотреть, как они постепенно мертвеют. Ты же не обижаешься? А? Чего молчишь?

Шаги затихли, но девушка постаралась вжаться в землю ещё сильнее, желая проникнуть туда, где корни и тишина. Лишь несколько минут спустя, София осознала, что действительно медленно погружается.

С трудом, морщась от громких хлюпающих звуков, она высвободила из холодной жижи руки и ноги. Сухое болото исчезло, под ногами колыхалась топь, прикрытая ковром мха. Кошмар из снов и ужас реальности, сплелись в единую паутину.

Прерывистое дыхание, шум крови в ушах, в горле першит, тяжесть грязи на ногах, запах стоячей воды… Всё это слой за слоем окутывает испуганную Софию, скрепляясь клеем тумана. Рациональный порядок вещей треснул и осыпался крошевом из разрозненных мыслей, образов, чувств и ощущений не столько своих, сколько прошедшей этим же путём восемь лет назад сестры.

***

Самый обычный осенний вечер, уличные фонари приглушённым светом воруют у темноты влажное золото опавших листьев. Дождь только перестал, они идут, обнявшись, дробя ботинками свои отражения в зеркалах луж. Новая остановка, губы жадно ищут друг друга. Обычный вечер стал волшебным, разбудив бабочек в животе, буквально отрывавших её от земли. Дома, деревья, люди соскальзывали за спину струями ветра, шепча неясные предостережения.

Когда они в очередной раз становились, он отступил, и она смогла оглядеться. Растерянно улыбаясь, она в недоумении смотрела на громаду элеватора. Это ещё были мгновения счастья. Последние мгновенья.

На вопросительный взгляд, спутник мягко взял её за руку и спросил:

– Ты боишься смерти?

Её глаза расширились, но в них пока нет страха.

– Прости, что ты…

Вот и всё. Тот же осенний вечер со всеми его запахами и звуками, тот же человек, но теперь счастье, скинув маску, обернулось кошмаром. Она не увидела удара, просто всё вокруг исчезло во вспышке боли. Боль росла в теле, точно энергия в бомбе, чтобы, в конце концов, разорваться смертью.

Словно пройдя сквозь жернова, Даша плохо воспринимало реальность, тонущую в молоке тумана. Пахло болотом, бензином и кровью. Ей казалось, что она бежит, хотя как – оставалось непонятным.

Он настиг её у самой воды. Оказавшись на земле, она увидела падающую на неё звезду и успела загадать желание, прежде чем спичка коснулась пропитанной бензином одежды. Рёв пламени, боль, превышающая все пределы и собственный крик:

– Я вернусь и приведу за собой ад! Я вернусь!

Удар, туча восхитительно холодных брызг. Темнота взглянула на неё бледными глазами, от мёртвого света которых шарахнулась душа.

***

Софию выкинуло из последних минут жизни сестры, в её «здесь и сейчас». Ужас пережитого натянутыми под кожей струнами сжал болью сердце.

– Господи! Господи, как же так? Даша, сестрёнка…

Не осталось никаких иллюзий и надежд, они вытекали из глаз девушки солёной влагой. За спиной раздался тихий вздох. Дёрнувшись всем телом, София обернулась. В трёх шагах стоял отец, туман размыл очертания его фигуры и лица, но, без сомнения, это был он.

– Папа!

Она кинулась к нему, но руки сжали пустоту, а печальный голос прошептал:

– Она замерзает. Маяк горит, но не греет. Ей нужен оживляющий огонь, который прогонит тьму.

– Я не понимаю! Папа!

– Потому что тупая, как и твоя сестра!

Мир разбился на мутные осколки, оплывшие серым воском тумана на глаза. Шорох травы, чужое дыханье, миг невесомости – её сотрясает удар о землю. Из-под прикрытых век, София различает тусклый блеск воды, левая ладонь чувствует её холод. Рывок, щёку обжигает и голову кидает влево. Ещё одна пощёчина. Из тумана проступает лицо, вобравшее в себя весь ужас мира. «Раньше у него волосы длиннее были, а у меня была сестра, папа и целая жизнь». Видя, что жертва пришла в себя, мужчина радостно улыбнулся и погладил её по голове, точно собаку.

– У меня идея. Давай ты полежишь тихонько – в руке щёлкнул раскладной нож, и острое лезвие коснулось верхней губы Софии – а я тебе губы отрежу. В его голосе неслышно и намёка на гнев, только неподдельный интерес – Они у тебя всё равно чересчур здоровые. Не пошевелишься и не пикнешь, я тебя отпущу. Честное слово.

Он слегка надавил ножом, и София вцепилась руками в его запястье, пытаясь оттолкнуть. С грустной улыбкой маньяк ударил её в лицо.

– Сама виновата. Теперь придётся ещё и щёки удалить. Красивая станешь.

София закричала, выгнувшись дугой, но сидящий на ней мужчина, плотно прижал её к земле. Не обращая внимания на сопротивление, он вновь поднёс нож к её лицу.

Истошный крик, вобравший в себя страх, отчаянье и ярость прошил туман. И кричала не София. Маньяк и жертва одновременно повернули головы. В следующий миг, закричав от боли, мужчина, выронив нож, схватился за неведомо откуда взявшегося кота, полосующего его лицо.

София, никак не ожидавшая получить помощь, в ступоре смотрела на склонившуюся над ней маму, тянущую её с земли.

– Быстрее! Беги! Бы…

Мужчина отбросил от себя кота и с ходу ударил кулаком в голову, склонившейся мамы. Любовь Андреевна рухнула, как подкошенная. Внезапно вспыхнувший свет осветил всё вокруг, разогнав туман. София с удовлетворением увидела, что у противника вместо правого глаза зияет кровавая дыра, а всё лицо покрыто глубокими царапинами. Глядя куда-то за спину Софии, мужчина нерешительно попятился.

Страх исчез, обернувшись дикой яростью. На волнах жара, толкавших в спину, София, не чувствуя боли и усталости, вскинулась с земли. Она вцепилась мужчине в лицо, погрузив большой палец в месиво на месте глаза. Взревев раненым зверем, тот, отшатнувшись, не удержался на ногах и рухнул в озеро, увлекая за собой Софию.

Бурлящая холодная мгла затмила свет огня. Маньяк скинул с себя девушку и, оказавшись сверху, сжал ей горло. На миг вода отступила. С искажённого болью и яростью лица на неё лилась вода вперемежку с кровью, но София смотрела не на него. За спиной убийцы стояла печально улыбающаяся Даша, в ярко-оранжевом платье.

– Страх убивает.

Пальцы, сдавившие шею, не позволяли произнести ни слова, но этого и не требовалось. Из сердца вышла горячая волна, минуя холод, боль и злобу, она устремилась к сестре, много лет горящую маяком. К сестре, ждущей, что её найдут и освободят любовью из плена собственного проклятия. Вода вновь сомкнулась над Софией, но сквозь слои мрака и похоронный бой барабанов в ушах, она услышала:

– Я тоже тебя люблю. Только не бойся.

София и не боялась. Даже когда появились бледные глаза, заполненные безумной яростью и страхом. Ведь они были частью её сестры. В темноте, клокочущей иссякающим воздухом, от горящей удушьем груди крестом раскинулся золотистый свет. Он шёл изнутри Софии, но не являлся её собственностью или заслугой. Свет, вопреки окружающей тьме, был даром, о силе которого она и не подозревала.

Давящая тяжесть ушла, Софию рванули верх. Рядом бурлила вода, слышался захлёбывающейся мужской крик.

София, зайдясь в приступе кашля, прижалась к стоящей на коленях матери. В паре метрах от них тело убийцы сестры дёрнулось последний раз и замерло. Появившиеся с тихим всплеском тонкие руки, обхватили мертвеца за шею и утянули под воду. Любовь Андреевна зло сплюнула.

– Туда тебе и дорога, мразь.

Словно подтверждая, что весь ужас закончился, души Софии легко, но явственно коснулась нежность уходящей Даши. Открыв глаза, девушка с улыбкой посмотрела на ковыляющего к ней на трёх лапах кота. Уставшим голосом мама сообщила:

– Смотри-ка, наш геройский котейка. Познакомься дочь, его зовут Компас. Не представляю, как он тебя в этом тумане нашёл.

***

Компас блаженно урчал у самого лица, одаривая Софию волнами покоя. Сквозь щёлку в занавесках заглядывало серое ноябрьское утро. Пахло блинами, мама тихонько пела на кухне. София пыталась прислушиваться, но дрёма размывала очертания слов, куда важнее была любовь, заключённая в них.

Блаженно потянувшись всем телом, София чмокнула Компаса в нос и села на постели. С фото, принесённого из зала, на неё с улыбкой смотрели папа и Даша.