Пламя и лед

Воздух в зале, еще секунду назад гудевший сдержанным, как улей, говором, вдруг замер. Я замерла, сжимая прохладный бокал в ладонях, и невольно шагнула вперед, к резной балюстраде. На высоком балконе, озаренном светом хрустальных люстр, среди своих советников, стояла фигура в багряных одеждах и золотой маской на лице. Он не сделал ни жеста, не произнес ни слова, лишь остановил взгляд на море застывших внизу лиц.

Рядом кто-то ахнул. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Живое, пусть и мимолетное, присутствие Того, кого десятилетиями не видел никто, было не впечатляющим. Оно было подавляющим…

Я не слушала речь канцлеров, всецело прикованная к фигуре Императора, и только когда он в сопровождении слуг государства скрылся в балконном проеме, оставив после себя лишь чувство опустошения и замешательства, я смогла сделать вдох.

— Ты видела?! Видела?!! — откуда-то взявшийся Ари схватил меня за руку выше локтя с такой силой, что я вздрогнула. Его льдистые глаза горели почти безумным огнем. — Я и представить себе не мог… Он величественнее, чем в любых писаниях! Кажется, сегодня самый счастливый день в моей жизни…

У него перехватило дыхание. Он все говорил и говорил, переполненный восторгом, и я видела, как его мысль уже несется к обсуждению символики багряных тканей, к толкованиям летописей.

«Вот и замечательно,» — подумала я. — «Сейчас он устроит тут настоящую лекцию, и вся эта разгоряченная толпа нас слышит…»

— Ари, — мягко, но настойчиво перебила я его поток слов. — Помнится, ты кое-что обещал мне еще в Академии? Насчет танца на этом «скучнейшем официальном мероприятии», каковым ты его заранее нарек?

Он замолчал, уставившись на меня, будто только что заметил. Потом моргнул. Легкая, редкая краска тронула его бледные щеки даже сквозь густой слой белил.

— Я… Да, кажется, упоминал что-то подобное, — он немного смутился, выпрямился. — Но Ада, ты только посмотри вокруг! Все обсуждают только что случившееся! Это же исторический момент!..

— Именно поэтому, — лукаво улыбнулась я, — лучшего момента, чтобы исполнить обещание, и не придумаешь. Все слишком заняты, чтобы следить за нами. И мы сможем спокойно поговорить. О чем угодно. Не мешая никому.

Он колебался секунду, его взгляд метнулся от моего лица к пустому балкону и обратно. То ли в нем проснулась благовоспитанность, то ли он осознал, что я его ловко загнала в угол собственным словом, но с почти комической торжественностью Ари расправил плечи и протянул руку.

— В таком случае, шехзаде, позвольте?

Я порадовалась, что бурга смогла скрыть покрасневшие щеки, и с довольной улыбкой взяла холодную ладонь. Он повел меня к центру, где уже снова кружились пары, затягиваемые томной, медленной музыкой. Казалось, мир на несколько минут замер, чтобы впустить все сияющее великолепие Его Святейшества, а после все просто продолжило свой ход, как ни в чем не бывало. Это было… странно. Пугающе и волнительно одновременно.

[прим. авт.: Бурга — маска-цепочка на лицо, этническое восточное украшение.]

Рука Ари меж тем легла на мою талию уверенно, но с отстраненной почтительностью, которую я в нем всегда ценила. Сделав первые шаги, он вздохнул, и напряжение из его плеч немного ушло.

— Знаешь, я даже не думал, — начал он негромко, наклоняясь чуть ближе, чтобы перекрыть гул зала. — Что в первые же полгода жизни в столице удостоюсь такой чести. Лицезреть Его. Это… это будто переворачивает все внутри.

— Лицезреть кого? — осторожно спросила я, следя за шагами. — Ты уверен, что это был именно Он? Говорят, Император с давних пор использует двойников для публичных выходов. Для безопасности. И чтобы не тратить время.

Ари дернулся, будто его ужалили. Его пальцы непроизвольно сжались на моей талии чуть сильнее.

— Вздор! — прошипел он, и в его глазах снова вспыхнул тот самый фанатичный огонек. — Ни один двойник, никакой притворщик не смог бы вызвать такой… такой реакции! Ты же сама видела…

Я видела. Кто-то плакал, как сам Ари, у которого теперь на побеленных щеках были заметны две смазанные дорожки. Кто-то падал на колени, словно подкошенный. Кто-то заходился в беззвучном крике, бился в тихом экстазе. Но сейчас… все это осталось только в памяти, словно какое-то наваждение.

Я медленно кивнула, глядя куда-то за его плечо.

— Видела. И это… это действительно странно. Даже как-то необъяснимо. Такая единая, почти физическая реакция толпы на один лишь взгляд.

— Не необъяснимо! — Ари заговорил с жаром, но уже тише, для меня одной. — Это аура. Аура настоящего, безраздельного могущества. Ты же чувствуешь тот же трепет, когда стоишь у подножия стены Масерии? Или входишь под своды древних храмов на Востоке? Это нечто глубинное. Древнее, в самой подкорке нашего сознания... Уважение к силе, преклонение перед тем, кто стоит над тобой.

Он говорил убежденно, как о доказанном факте из учебника по физике. И в его словах была своя, суровая логика. Но все равно что-то не давало покоя.

— Возможно, — сказала я еще осторожнее, почти шепотом, в такт музыке. — А может быть, там есть что-то… иное. Что-то, что обращается не к уму или инстинкту, а к чему-то другому. Более податливому…

Я не произнесла слова «магия» вслух. Не нужно было. Ари понял с полуслова. Его лицо снова стало строгим, почти осуждающим.

— Ада, — он произнес мое имя с мягким, но твердым укором. — Не стоит. Это ересь, и опасная. Император — воплощение Истин, а не какой-то… шарлатан. Такие домыслы унижают само Его величие.

Он снова повернул меня в танце, и на миг в просвете между плечами других гостей я увидела знакомый, ненавистный цвет — густое, как старая кровь, вино. Мое сердце бешено заколотилось, заглушая и музыку, и голос Ари. Все доводы, все рассуждения о древнем трепете и ореоле власти разлетелись в прах, сметенные простым, животным желанием исчезнуть.

Но было уже поздно. Сладкий, как патока, голос прорезал пространство позади нас, холодя кожу даже сквозь тепло зала:

— Вот уж не думала, что за свою жизнь увижу столь… душевную картину.

Ари резко одернул руки. Я замерла, чувствуя, как мир вокруг медленно, неумолимо окрашивается в оттенки вина и черного жемчуга. Медленно, против воли, развернулась.

Мир сузился до одной точки — до невысокой смуглой женщины в платье цвета старого вина. Джамилия-султан. Первая супруга моего отца, падишаха Рушана. Не мать. Но та, кого я вынуждена так называть…

Сопровождали ее свита из придворных дам небелитских Малых Домов, что перешептывались, прикрываясь веерами, глядя на нас с Ари. За спиной Джамилии тенью стояли два телохранителя муар-джа, и хоть лица их и были скрыты, но я без труда увидела белки глаз, почти светящиеся из-под остроконечных шлемов.

— Рада приветствовать вас, маменька, — выдавила я, и голос прозвучал плоским, выученным, как молитва, в которую давно перестал верить. — Не знала, что вы уже прибыли.

Ее бровь, подведенная углем до совершенной дуги, взметнулась вверх. Улыбка не добралась до черных, как оникс, глаз.

— Правда? А мне доложили, будто моя дорогая дочь, едва заслышав о моем скором прибытии, предпочла затеряться в толпе. Словно бы стыдясь своего родства.

Она подчеркнула слово «дорогая», вонзив его, как всегда, точно в самое больное место, ибо я знала, что скрывается за ним на самом деле. Недостойная. Полукровка. Арраканка. Все эти слова висели в воздухе между нами, неозвученные, но от этого более ясные. Позор отца, живое напоминание о его слабости к предателям-чужеземцам.

— Я была… Меня соизволили познакомить с Золотыми Хранителями и провели на верхние этажи, — сказала я, чувствуя, как рука Ари на моем локте напряглась. — Господин Ари из Дома Хус оказал мне честь сопровождением.

Взгляд Джамилии, тяжелый и оценивающий, медленно пополз по Ари. Он будто взвешивал каждую деталь его скромного, по столичным меркам, одеяния в нортладнском стиле, останавливался на открытом, слишком честном лице, покрытом белилами, чтобы скрыть его болезненный вид. На губах султанши сыграла тонкая, презрительная усмешка.

— Хус… — произнесла она так, будто пробовала несвежий плод. — Что же, рада видеть, что даже здесь ты умудряешься находить компанию себе… под стать.

Раздался сдавленный смешок. Жар хлынул мне в лицо. Значит, и про Камиллу она уже в курсе… Я видела, как скулы Ари напряглись, как его льдистые глаза сузились. Но прежде чем я нашла, что ответить, он заговорил сам. Твердо и без тени подобострастия, которое Джамилия привыкла видеть.

— Дом Хус, госпожа, чтит свои традиции и свои договоры. В том числе и с Домом Набелит. Мы благодарны за ваши поставки народу севера, потому я считаю за честь общество Адилии-шехзаде, как члена Великого Дома. Это самое, что я могу сделать, как наследник ярла.

Джамилия по-змеиному пристально посмотрела на меня, а потом медленно моргнула, будто увидела говорящую мебель. Ее улыбка стала холоднее.

— О, как трогательно. Северный щенок рычит. Мило. Но твоя «честь» и твои «договоры» ничего не стоят в этих стенах, мальчик. Неужели тебе не говорили, что слюнявое преклонение перед теми, кто тебя выше, лишь выставляет напоказ твою ничтожность?

Страх, острый и знакомый, сковал мне горло. Это уже была не просто колкость в мой адрес, но была обернутая в шелк прямая угроза. Я боялась не за себя — я привыкла к ее яду. Я боялась за Ари. Уж мне то было известно, что подо льдом таится ярость… За горячность и за неумение молчать, Джамилия могла сломать его одним словом в нужное ухо.

— Маменька, пожалуйста… — начала я, и ненавистная дрожь прокралась в голос.

Но она меня игнорировала. Ее внимание теперь было приковано к Ари, будто хищник, нашедший новую забаву.

— И как смеет Хус, чей род вскормлен огнем и чужой кровью, учить меня, что достойно крови падишахов? — ее голос стал сладким, ядовитым. — Тебе место не здесь, среди мрамора и золота, а где-нибудь в лесу, палками отбиваясь от волков. Все равно вы на большее не способны.

Я видела, как Ари бледнеет, как сжимаются его кулаки. Но он стоял. Молчал. И этот его молчаливый вызов был хуже любой дерзости. Джамилия сделала шаг ближе, и ее шепот, сладкий и вязкий, как патока, достиг только моих ушей:

— Не забывай о своем грехе, милая. Помнишь, что сталось с тем юношей?

Я оцепенела. Взгляд невольно покосился на Ари, и Джамилия с наслаждением заметила его.

— Вижу, что помнишь… Потому не забывай, для чего ты здесь. И не забывай, каким образом ты можешь оплатить долг своей семье. Иначе розгами в этот раз не отделаешься…

Этот шепот пронзил меня хуже крика. Воздух вырвало из легких. Не страх — физическое воспоминание. Запах конюшни, смешанный с дорогими духами в ее покоях. Грубые руки муар-жда, которые оттаскивали от меня того юношу, Рукена, с которым нас застали… Крик, мольбы о помощи... и тишина после тупого удара топора.

«Это твоя вина, — шептала тогда Джамилия, вытирая мое лицо влажной, холодной тряпицей после того, как на той же конюшне меня отхлестали до мяса. — Ты осквернила дарованную тебе возможность служить Дому достойно. Теперь будешь служить как можешь…»

Султанша немного отпрянула, и в ее глазах заплясали насмешливые огоньки.

— Ну, а твои другие успехи, доченька? — спросила она как ни в чем не бывало. — Мне донесли, что ты завела знакомство и с госпожой Камиллой Кустодес… Ты, я смотрю, коллекционируешь друзей из всех, кого Империя поставила на колени. Рыболовы с юга и меховщики с далекого севера... Колоритно. Подходящая компания для того, кто сам является клеймом на репутации своего отца.

Снова ее колкость вызвала приступ фальшивого смеха у дворянок. А во мне же что-то треснуло. Не страх — его она уже растоптала. Что-то другое. Горячее, черное, копившееся годами. Она могла использовать меня, поливать грязью. Я научилась глотать это унижение, прятать глубоко внутрь, за ледяную стену.

Но моих друзей… Камиллу, с ее прямой спиной и умным взглядом. Ари, с его нелепой искренностью и горячей верой… Я не позволю ей растоптать и это, как растоптала она мою настоящую семью.

— Хватит, — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, будто и вовсе не мой. — Не смей оскорблять моих друзей.

Все замерли на мгновение, перешептывания тоже прекратились, красивое лицо султанши отразило почти театральное изумление. Потом губы снова растянулись в улыбке.

— Друзей? Даже так? — она медленно покачала головой. — Думаю, нам с тобой стоит на неделе еще раз обсудить столь жалкое понятие. И твое место.

— Мое место не ты определяешь! — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Яд отчаяния и ярости хлынул наружу. — Ты только за этим меня искала? Чтобы в очередной раз прилюдно поглумиться? Испытать свою власть над тем, кто не может ответить?!

Я увидела, как что-то опасное мелькнуло в ее глазах. Удовольствие. Да, именно удовольствие. Она добилась того, чего хотела — вывела меня из себя, заставила показать когти, которые тут же можно будет обломать.

— Я искала тебя, потому что твой отец просил узнать, как его дочь поживает в столице, — елейным тоном сказала она. — Но вижу, что заботы его напрасны. Ты сама выбираешь себе столь… красноречивое окружение. Что поделать. Предательскую кровь твоей матери никаким воспитанием не извести.

Удар был настолько точным, настолько смертельным, что воздух вырвало из легких. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала, предательски зажгли глаза. Я увидела, как побледнел Ари, как он сделал шаг вперед, и мой страх за него в этот миг пересилил все — и боль, и унижение.

Не думая, не глядя на нее, я резко рванулась прочь, выдернув руку из руки Ари. Я не побежала — я ринулась сквозь толпу, слепо, глухо, не чувствуя ничего, кроме жгучего позора и всепоглощающей потребности исчезнуть.

Сзади донесся возмущенный голос Ари, обращенный к Джамилии, и ее холодный, насмешливый ответ. Но я уже не различала слов. Пестрые пятна платьев, лица, огни — все смешалось в слепящий, беззвучный водоворот.

Я сбежала. Как всегда. Она снова сломала меня. Не силой, не приказом. Всего лишь словами. Всего лишь напомнив мне, кто я есть на самом деле. И самый страшный ужас заключался в том, что в глубине души я боялась, что она права.

Ноги сами понесли меня по незнакомым переходам — через боковую галерею, через узкую, скрипучую калитку. Холодный воздух ударил в лицо, чистый и резкий после душной сладости бальных залов. Я вдохнула его, задыхаясь, и споткнулась о край каменной плиты.

Я оказалась в небольшом зимнем саду, наполненным звонкой тишиной. Немного снега лежало на темных ветвях самшита причудливыми, пушистыми шапками, но под ногами земля была лишь слегка припорошена, и на удивление не морозила сквозь тонкую подошву туфель. На клумбах, очерченных серым камнем, упрямо цвели цветы — с севера, ибо иных, которые цвели бы в зимнюю пору, я не знала. Призрачно-белые, с алыми, как тонкие прожилки крови, черточками на лепестках. Рядом темнели низкие кусты с листьями, будто выкованными из черного железа, и стелился серебристый мох, мерцающий в свете редких фонарей. Здесь была своя, странная, затаившаяся жизнь, не боявшаяся стужи.

Я нашла скамью, скрытую полукругом стриженых елей, и рухнула на нее. Тряска, сдерживаемая все это время, вырвалась наружу — мелкой, унизительной дрожью в коленях и пальцах. А потом хлынули слезы. Тихо, бесшумно, но неудержимо, смывая румяна и оставляя на коже горькие, соленые дорожки.

Идиотка. Полная, беспросветная идиотка.

Мысли налетали, острые и беспощадные, как пчелы. Я накричала на первую супругу падишаха. На глазах у половины столичной знати и имперских офицеров. Не просто огрызнулась — сорвалась, зарычала, как загнанный зверь. К утру об этом будут знать все. К полудню — уже сочинят десяток версий, каждая похабнее предыдущей. «Адилия-шехзаде в припадке ярости оскорбила Джамилию-султан». «Арраканская дикарка показала свое истинное лицо». «Набелитская кровь вновь опозорена невоспитанной полукровкой».

Я снова все испортила. Снова подтвердила свой титул — позор Дома. Пятно, которое не отстирать.

А ведь я так надеялась… Отец... Он ведь действительно пытался меня спасти, отправив сюда. Он видел, как я угасаю в Миреме, в этом золотом склепе, где Джамилия методично превращала меня из дочери в... в инструмент. «Необходимость во имя искупления», — называла она это. Чтобы порченная огнем и паршивой арраканской кровью послужила своему Дому хоть как-то…

Сначала меня брали на невинные встречи с торговцами, где мне надо было привлечь внимание, стать лакомым кусочком для любителей экзотической красоты. Потом — намеки, что мое внимание может склонить чашу весов в сделке. А потом… Одно и то же. Раз за разом. В покоях всегда пахло амирисовым деревом и чем-то еще, тяжелым и приторным, а пальцы безликих мужчин, холодные и липкие, поглаживали мои плечи. Пока они обсуждали «лошадь яркого окраса» или очередную выгодную сделку, я была принуждена улыбаться, наливать вино, заинтересовывать, не сопротивляться…

Я попыталась взбунтоваться самым глупым, отчаянным способом. Рукен... Молодой служка, миловидный, простоватый, с честным взглядом, еще не оскопленный… Он просто попался мне на глаза, и я решила использовать его по-своему. Думала, что так потеряю ценность в глазах Джамилии, что от меня отстанут, ко мне потеряют интерес… Очередная моя наивная ошибка. Его смерть была быстрой. Мое наказание — нет. А «урок» Джамилии впился в душу железными когтями: «Ты думала, что можешь распоряжаться собой? Глупышка. Теперь ты и правда ничто. Только благодаря моей милости ты дышишь. И будешь дышать, пока приносишь пользу. В Столице — тем более. Не забывай, кто ты».

Академия, учеба, новая жизнь... Все это было иллюзией, ширмой, за которой я надеялась спрятаться. Я была здесь не для того, чтобы учиться. Здесь я делала то же, что делала в Миреме — была наживкой, дорогостоящей, со знатным именем. Чтобы сблизиться с нужными людьми, чтобы вести дружбу с нужными семьями... Сегодняшний срыв, эта истерика на глазах у всех, была не просто слабостью, очередная моя глупая попытка взбунтоваться… Джамилия немедленно напомнила мне цену такого бунта. И теперь оставалось надеяться, что Ари ее интриги не коснутся.

Вдали от пронзительного взгляда султанши, от сладкого яда ее слов, которым она пыталась отравить нашу с отцом память о семье, я думала, что наконец смогу выдохнуть. Смогу быть собой. Не той надменной, грубой и высокомерной куклой, в которую мне приходилось превращаться для выживания в гареме.

Я ненавидела эту маску. Ненавидела саму себя, когда лгала, когда холодно отводила взгляд, когда тушила в себе любое проявление живого чувства — смех, гнев, любопытство. Тушила свое собственное пламя, чтобы не обжечься.

При мысли о пламени по телу пробежала знакомая, леденящая судорога. Запах гари, крики, треск балок… Я резко зажмурилась, отгоняя призраков. Рука сама потянулась к пальцу левой руки, к тяжелому серебряному перстню с крупным, неотполированным зеленым камнем. Я принялась крутить его, ощущая под подушечками пальцев знакомые неровности металла, холод камня. Лейс. Все, что от него осталось…

Мысль о брате, как всегда, принесла с собой острую боль, но и странное, горькое утешение. Он бы сейчас рассмеялся моим слезам и сказал бы что-нибудь дерзкое. «Какая тебе разница, что думает эта старая гиена, Ада? Твое дело — веселиться, учиться и наслаждаться жизнью. Все остальное — шелуха,» — говорил Лейс. Он учил, что в мире важна только настоящая семья. Не гарем с его интригами, не Дом с его политикой.

Отец, который любил нас, я это знала, даже если его визиты были кратки и редки, как грозы в Миресе. Мать, которая любила нас безумно, но чья любовь всегда была отравлена горем изгнанницы, тоской по двору, который ее отверг. Их любви… их любви не хватало. Она была как этот зимний сад — красивая, но хрупкая, неспособная защитить от настоящей мира. Поэтому мы с Лейсом искали опору друг в друге. И нашли. И потеряли…

Ошибка, что мы совершили по глупости, в отчаянии, стала той самой, глубокой трещиной, что не давала мне сгореть дотла, но и гноилась постоянно, напоминая о себе при каждом неверном шаге. Она давала силы злиться, бороться, не давала угаснуть окончательно. И она же делала меня уязвимой. Как сегодня.

Шорох шагов по утоптанному снегу заставил меня вздрогнуть и резко вытереть лицо рукавом. Поднимать глаза не было сил. Скамейка слегка прогнулась, когда рядом сел Ари. Он не говорил ничего. Просто сидел, дыша ровно, глядя куда-то вперед, на призрачные белые цветы.

Его молчаливое присутствие не требовало объяснений, не судило. Оно просто было. И в этой простоте было что-то такое, от чего ком в горле сжался еще туже, а свежие слезы снова навернулись на глаза. Но теперь — от стыда перед ним. Он видел мое падение. Видел, как меня ломают.

— Иногда нужно просто дать себе выплеснуться, — тихо сказал Ари, все еще не глядя на меня. Его голос был ровным, но в нем слышалась какая-то странная усталость. — В себе все держать нельзя. Однажды все равно сорвешься. Знаю по себе.

Я вспомнила тот вечер в его доме, когда он взорвался на своего сервитуария, Арсения. Тогда он не кричал от отчаяния и боли, но был преисполнено такой холодной ярости, что готова была испепелить в одно мгновение. Тот его взгляд, интонация, секундная вспышка были даже хуже и отвратительнее… Да, он знал, что значит терять контроль.

— Прости, что тебе пришлось увидеть это, — пробормотала я, пытаясь смахнуть слезы, но дурацкая маска не позволяла. Снять бы ее ко всем шейдам…

— Ничего, — он пожал плечами. — Я, правда, не понимаю, отчего у нее к тебе такое… отношение. И уж точно не из-за того, что ты не ее неродная дочь. Я знаком с особенностями… набелитских семей.

Я вздохнула. Конечно же, это же Ари. Есть ли в мире хоть что-то, о чем он не в курсе?

— Тогда ты должен понимать, — я стиснула шелка темной юбки. — Что это... Это все из-за моей крови.

— Она принижает тебя только из-за арраканской крови? — спокойно уточнил он, но я знала, на что он намекает. — Кажется, в гаремах часто есть жены с других провинций…

— Однако не все из них являются братьями вана Амашито, который поднял восстание, — выпалила я, и прикусила губу.

[прим. авт.: «Ван» (кит. wáng) — титул правителя в Древнем Китае, соответствует примерно европейским титулам «царь» или «король»; (здесь) титул главы Великого Дома в Арракане и правителя провинции.]

Я боялась этой правды. Я скрывала ее, должна была скрывать. Разумеется, то, что во мне есть кровь людей запада, никак не скрыть — все мы, дети госпожи Сэцуко из рода Амашито, унаследовали присущие арраканцам узкие глаза, светлую кожу и черные волосы… И именно за это нас презирали, когда мы жили в гареме, в Миреме. А после того, как порицать остатки свергнутого Великого Дома стало поощряемо, нас стали презирать открыто.

Я не хотела говорить об этом. Даже с Ари. Это было… личным, той частью меня, что давно стала опорой, ее частью. Мне не нужны были ни жалость, ни слова поддержки, которые могли бы эту опору разрушить. Я лишь хотела сделать эту слабость своей силой… Но каждый раз терпела неудачу.

Но Ари сам прекрасно понял все то, что так и осталось мною неозвученным. Порой его сообразительно поражала и раздражала одновременно.

— Я все равно считаю, что никто не имеет права так обходиться со своей семьей, — продолжил Ари. — Какие бы разногласия в вашей семье не было, ты не должна такое терпеть. Просто… дай ей отпор, как делаешь себя. Рядом с этой ведьмой ты сама на себя не похожа…

— Тебе не понять! — вырвалось у меня с горьким всхлипом. — Ты никогда не был… позором своего Дома, который используют, стараясь выжать последнюю выгоду, пока от него ничего не останется! Пятном, которое все пытаются скрыть или смыть.

Я тут же осеклась, ужаснувшись своим же словам. Глупая. Слепая… Я посмотрела на него краем глаза. Ари сидел, сгорбившись, глядя на собственные руками лежащим на коленях. Пальцы нервно переплетались.

— Я как раз очень хорошо понимаю, Ада, — произнес он так тихо, что я едва расслышала. Потом он медленно поднял на меня глаза. В них не было обиды на мою глупость. Только та же знакомая пустота, которую я видела у себя в зеркале.

Он замолчал, как будто собираясь с мыслями, или с силами, чтобы выговорить что-то тяжелое и давно запертое.

— Мне было одиннадцать, когда я подхватил эту… эту хворь, — он махнул рукой в сторону своей груди, будто указывая на невидимую слабость. — Лихорадка, которая пожирала меня изнутри медленно и неотвратимо. Через год врачи Дома опустили руки, не понимая причины моего угасания. И однажды ночью, в бреду… я услышал, как в соседней комнате спорят родители.

Он говорил монотонно, отстраненно, как будто рассказывал не свою историю, а чью-то чужую, вычитанную в старой хронике.

— Отец говорил, что нужно проявить… милосердие. Прекратить мои мучения. Одно верное движение кинжала — и все будет кончено. Он говорил, что это будет лучше для Дома. Не тратить ресурсы на заведомо безнадежного наследника. Ему нужен был сильный ярл в будущем. Воин. А не… это.

Ари показал на себя — на свои узкие плечи, на тонкие запястья, на тощее тело, на болезненно худое лицо, что сейчас скрывали слои одежды с подкладками и косметика.

— Мать кричала. Умоляла. Клялась, что я поправлюсь. Она говорила, что найдет любых лекарей, любые средства. А отец… он просто махнул рукой. Сказал, что проще попытаться зачать нового сына, чем возиться со мной. Он… списал меня. В двенадцать лет. Я лежал за тонкой дверью и слушал, как мой отец обсуждает мою смерть как досадную, но необходимую формальность.

Воцарилась тишина, нарушаемая только далеким гулом праздника из дворца. Я не дышала, глядя на него. На этого всегда сдержанного, немного надменного юношу, который сейчас казался таким же маленьким и потерянным, как тогда, за той дверью.

— Мать и Арсений… они сделали невозможное. Они меня вытащили. Но когда хворь отступила, от меня осталась только кожа да кости. Даже мать иногда не могла смотреть на меня без содрогания. Но Арсений не отступил. Он кормил меня с ложки, как младенца. Заставлял делать эти жалкие упражнения… А когда я наконец встал на ноги, мне объяснили правду. Что я никогда не буду сильным. Что меч для меня — это навсегда просто украшение на стене. В Нортланде, где ценят только грубую силу… для меня не было места. Я хотел… уйти. Свести счеты. Потому что не видел иного выхода.

— Но ты не сделал этого, — прошептала я.

— Не сделал, — он кивнул. — Потому что Арсений показал мне другой путь. Силу можно брать не только мечом. Можно — умом. Знанием. Он заставил меня учиться. Пока я набирал вес, боролся с остатками болезни, которая… пускай остановлена, но не изгнана до конца, я пристрастился к иной пище: проглатывал книги по истории, тактике, языкам... Каждый день отец смотрел на меня и видел живое подтверждение своей неудачи. Своего позора. Он до сих пор так смотрит. И чем больше он напоминает мне, что я — ничто, тем больше во мне зреет желание жить. Просто жить. Вопреки. Доказать, что он не прав. Что я чего-то стою. Пусть не как воин.

Он закончил и снова уставился в пространство перед собой. Но в его обычно холодных глазах теперь горел огонь. Не восторженный, как при виде Императора. Другой. Темный, упрямый, питаемый обидой и яростью, которые копились годами.

Я смотрела на него, и что-то щелкнуло внутри. Раньше мне казалось, что его холодность и отстраненность — это просто черты характера. Защита умного, но физически слабого человека. Но сейчас я увидела другое. Это была та же самая маска, сотканная льдом и надменностью. И под обеими скрывались настоящие мы, со своей болью, страхами и едким пламенем...

— Ты тоже… показываешь себя настоящего, — сказала я осторожно, — только в такие моменты. Когда горит этот твой огонь. Просто он… питается другим.

Ари взглянул на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, а потом — горького понимания.

— Злостью и обидой? Да, — он усмехнулся, беззвучно. — Не самые благородные чувства. Но они горят хорошо и долго. Лучше, чем ничего.

Мы сидели в тишине, и странное спокойствие медленно разливалось по моим закоченевшим от слез и страха членам. Не то чтобы боль ушла — она была здесь, тяжелым камнем под ребрами. Но она перестала душить. Рядом с Ари не нужно было притворяться сильной. Или слабой. Можно было просто быть. В этом молчаливом принятии было что-то… родственное. Как будто я снова нашла кусочек той опоры, которую потеряла с Лейсом. Он тоже искал силу не в кулаках, а в чем-то внутри. В упрямстве. В уме...

Да, Ари был не без недостатков. Как внешних, с этими его темными кругами под впавшими глазами, вечной бледностью, слишком острыми скулами, руками, которые иногда дрожали от усталости… Так и внутренних — его фанатичная вера в Императора, его язвительность, вспыльчивость.

Но сейчас, видя его без масок, слушая его историю… я была просто рада. Рада, что судьба свела нас в этом проклятом городе. Рада, что я ошиблась на его счет. Рада, что мы смогли разглядеть друг в друге не просто титулы или удобные образы.

— Знаешь, — нарушила я тишину, голос мой уже не дрожал, — за три месяца нашего знакомства ты умудрился меня поразить раз, наверное, с десяток раз, и продолжаешь поражать. Я думала, ты высокомерный зануда с головой, забитой хрониками. А оказалось… ты такой разный. Многогранный.

Я с изумлением увидела, как по его бледным щекам вновь разливается легкий, но явный румянец. Он откашлялся, смущенно отвел взгляд.

— Это… взаимно, — пробормотал он. — Я, честно говоря, первое время думал, что ты просто высокомерная хамка с комплексом неполноценности. Особенно глядя на ваши перебранки с Камиллой...

Я фыркнула, несмотря на все.

— Но потом я увидел ее, — он кивнул в сторону дворца. — И многое встало на свои места. Понял, откуда у тебя этот… защитный панцирь. И я очень рад, что ты его сбросила. Хотя бы рядом со мной и Камиллой.

— Брось, — я слабо улыбнулась. — К сожалению, это тоже часть меня. Годы притворства так или иначе оставляют на тебе глубокий след. И иногда… это все само прорывается. Особенно когда Камилла начинает задирать нос.

Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя на сплетенные пальцы.

— С Камиллой… Иногда с ней тяжело. Она вся в прошлом, в каком-то своем фатализме. А ты… — в глазах Ари было что-то теплое, искреннее. — Ты как звезда. Не та, что холодная и далекая, а… та, что светит даже в кромешном мраке. Как Септимия. За твоей решительностью хочется тянуться. Ты вселяешь надежду. И мне… мне это в тебе очень нравится.

Сердце у меня в груди совершило что-то между прыжком и болезненным замиранием. Смятение накрыло с головой. Все это время, эти недели, когда мы проводили вместе часы в библиотеке, на прогулках, делились историями и молчанием… я тщательно скрывала от него, и от себя самой, эти глупые, не вовремя вспыхнувшие чувства. Боялась обжечься. Боялась, что то, что я принимаю за его особое отношение, — просто дружеская близость двух изгоев. Что он проводит со мной больше времени, чем с Камиллой, просто потому что мы оба учимся в одном корпусе. Что наши секреты — всего лишь доверие между товарищами по несчастью. А вдруг мне все это просто кажется?

«Решительная, говоришь…» — с горьковатой усмешкой подумала. — «А сама боюсь спросить прямо. Как последняя трусиха…»

— Ты мне льстишь, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо.

— Ни капли, — он покачал головой, совершенно серьезно. — Благодаря тебе я… я не побоялся настоять на своем и прийти сюда… Но я попробовал. Потому что ты сказала, что это может быть интересно.

— Может, тогда оно того все же не стоило? Идти сюда через силу…

— Это, честно говоря, мой первый настоящий бал, — признался Ари, потерев щеку, оставляя на ней следы от пальцев. — И, боюсь, последний. Шум, толпа, вся эта мишура, притворство, дурацкие церемонии… Не мое.

— Первый? — я удивленно посмотрела на него. — Неужели в Нортланде никогда не бывает таких празднеств? Ты же говорил, что Дом Хус чтит договоры с Империей. А Империя обожает вот такие показные торжества вроде этого бала по случаю Единения. Маскарады, конкурсы костюмов…

— Это так, мы празднуем все имперские праздники, — он кивнул, и в его голосе прозвучала легкая, кислая нотка. — Но в Нортланде… как бы это сказать… их «чтят» больше для галочки. Для отчетности перед Столицей. Настоящие праздники у нас другие. Древние. Связанные не с волей Императора, а с Колесом Года.

— С Колесом Года? — переспросила я, заинтересовавшись.

Набелит, хоть и хранил свои старые обычаи, давно и плотно влился в имперскую культуру. Наши старинные праздники приурочили к праздникам среднецемцев, отмечая их с размахом. Это перестало быть политической обязанностью, но частью нашей светской жизни.

— Да, — в Ари вдруг зажегся тот самый огонек, который появлялся, когда он говорил об очередном интересном научном или историческом факте. — Их семь, как и старших из Старых Богов. Самый главный для северян — Йоль. В середине первого месяца зимней поры, в самую долгую ночь. Когда, по преданиям, бог смерти начинает свое трехмесячное владычество над миром.

— Зловеще...

— Не без этого, — он усмехнулся. — Его тоже празднуют две недели: до и после зимнего солнцестояния. Чтобы прогнать тьму, понять, что после самой долгой ночи свет все равно вернется. В деревнях приносят из леса живую ель. Женщины и дети украшают ее фигурками из соломы, засушенными ягодами, резными костяными подвесками. Каждый, даже самый маленький ребенок, должен сплести свой йольский венок из хвои, омелы и плюща — это знак защиты дома на грядущий год. А под дерево все кладут дары. Не только друг другу, но и… духам дома, предкам.

Он говорил с непривычной мягкостью, и я слушала, завороженная. Это было так непохоже на наши набелитские праздники, где главным было не тихое семейное торжество, а шумное, часто соперническое тщеславие. Я вспомнила, как отец жаловался на расходы перед очередным маскарадом, как матери в гареме неделями строили козни, пытаясь заполучить самый роскошный наряд, чтобы затмить других.

— У нас все иначе, — сказала я задумчиво. — Не знаю, какими были праздники в Набелите раньше, до Священных Войн, но сейчас все стремятся только перещеголять друг друга в помпезности. Однажды на празднике Единения один из паше́й явился в костюме, полностью сотканном из страусиных перьев и пропитанном духами на спирту. От бронзовой жаровни случайная искра… Тот пожар сжег половину квартала, а его самого вроде так и не спасли. А в другой раз укротитель экзотических зверей, которого пригласили для потехи, не справился с парой саблезубых кошек из южных джунглей… Гостей потом собирали по кусочкам. Так что ваше скромное подношение даров под елку звучит куда безопаснее.

Ари хмыкнул, но беззлобно.

— У нас свои риски. В ночь зимнего солнцестояния ель с частью даров — теми, что для духов — сжигают. Большой общий костер. Подношение, чтобы бог смерти был милостив, а духи предков даровали защиту.

— Опять сжигаете, — покачала я головой. — У вас, северян, какая-то странная мания к огню. То чучела на Остару сожжете, то через костры прыгаете на Мидсоммар… К чему это?

Он снова усмехнулся, и в этот раз усмешка была немного грустной.

— Нас тянет к тому, чего нам вечно не хватает, Ада. К теплу. К солнцу. Огонь — это маленькое, рукотворное солнце, которое мы можем создать сами. Он греет, он защищает от тьмы и холода, он очищает. В наших землях это не просто красивая метафора, а суровая необходимость.

— А тебя что же не тянет? — спросила я. — К теплу, к огню? Ты же, кажется, единственный северянин, который предпочитает библиотеку битве, а древние свитки — прыжкам через костер.

Он посмотрел на меня. Долгим, пронзительным взглядом, от которого у меня снова забилось сердце.

— У меня уже есть свое солнце, — тихо сказал он.

Я замерла, чувствуя, как жар поднимается к самым корням волос. Что он имел в виду? Камиллу? Ее яркую, но такую сдержанную натуру? Или… Или он говорил о чем-то другом? Я не посмела спросить. Не посмела даже надеяться.

Ари вздохнул, отводя взгляд, и снова стал тем самым сдержанным, слегка уставшим юношей.

— В общем… Я и Йоль не особо любил. Слишком много народа, слишком шумно. К тому же, я не сторонник того, что северяне ставят свои праздники выше имперских.

— Почему? Наоборот хорошо, что вы храните свои обычаи.

— Наши обычаи подрывают репутацию провинции. Пока мы ни во что не ставим имперские праздники, нас так и будут считать дикарями, что пляшут вокруг костров. Как эта су… — он осекся и быстро поправил себя. — Как эта старая карга Джамилия. Я хочу, чтобы проложить мост над пропастью между Нортландом и Империей, и рассчитывал узнать имперские традиции получше... Но нет. Здесь та же толчея, только пахнет иначе — не дымом и хвоей, а пудрой, духами и лицемерием.

Его слова вернули меня в реальность, где мы сидели в заброшенном саду, убежав от этого самого лицемерия. Но теперь во мне, поверх стыда и боли, закипело что-то новое — решимость.

Я резко встала со скамьи, отряхнула платье и звонко хлопнула себя по щекам. Бусины маски переливчато зазвенели.

— Ну что ж! — с вызовом объявила я, подбочившись. — Если ты решил, что балы — это сплошная толчея и мишура, значит, мы просто смотрели на них не с того ракурса. Вечер еще не кончился, Ари из Дома Хус. Я еще заставлю тебя если не полюбить, то хотя бы искренне насладиться одним-единственным танцем или хотя бы вкусом не отравленного вина!

Я протянула к нему руку, глядя прямо в его удивленные голубые глаза. Он посмотрел на мою ладонь, потом на мое, должно быть, все еще заплаканное, но решительное лицо, и тень усталости в его взгляде отступила перед искоркой того самого тепла, которого, как он сказал, так не хватает его земле.

Он взял мою руку, неуверенно. И когда я потянула его за собой по дорожке обратно к свету и гулу дворца, наши пальцы непроизвольно переплелись, плотно, как будто ища опоры друг в друге. В один миг простой жест превратился во что-то иное.

Кровь тут же бросилась мне в лицо. Я не смела обернуться, просто вела его за собой, чувствуя каждый шероховатый сустав его холодных пальцев, и слушая, как мое сердце колотится в такт далекой, настойчивой музыке, зовущей нас обратно в самый центр событий.

Вернувшись в зал, мы с Ари будто заключили молчаливый пакт. Мы были двумя изгоями, двумя «ошибками» в глазах своих семей. И раз уж мы здесь, на этом проклятом, блистательном балу, ничто не мешало нам вести себя так, как хочется. Вернее, мешало все — приличия, политика, тысячи осуждающих глаз. Но мы решили делать вид, что не замечаем.

Мы пили сладкое, терпкое южное вино, которое Ари тут же начал критиковать с точки зрения исторической достоверности методов веасийского виноделия, а я — высмеивать его за снобизм. Мы смеялись над неуклюжими па захолустных аристократов, пытавшихся изобразить из себя столичных щеголей-патрициев. И, что важнее всего, я наотрез отказывалась от всех приглашений на танец.

Первый молодой офицер-останец, из Малого Дома Эйкен, подошел с церемонным поклоном, его взгляд скользнул по моему наряду, оценивая не меня, а потенциальную связь с моим Домом. Я вежливо, но твердо покачала головой: «Благодарю, но я уже занята». Он с недоумением оглядел меня и Ари, который в этот момент возвращался с двумя бокалами, и отступил с плохо скрываемой досадой.

— Дама, кажется, уже занята, — сухо констатировал Ари, вставая рядом и вручая мне бокал. Его голос был ровным, но в нем звучала сталь. — Не стоит навязываться, если вам уже дали отказ. Или в гвардии вы растеряли манеры?

Офицер что-то буркнул себе под нос и растворился в толпе. Я смотрела на Ари широко раскрытыми глазами. Что это было? Алкоголь, развязавший ему язык? Или наша откровенность в саду придала ему этой новой, тихой уверенности? Но в этой его новой роли — не просто умного товарища, но и невольного защитника — он становился для меня все притягательнее.

Так продолжалось еще несколько раз. Каждый новый отказ давался мне все легче. Это был бунт. Тихий и сладкий. Я не торговала своим вниманием, не искала выгоды. Я просто проводила время с тем, с кем мне было хорошо. И плевать на всю эту политику.

Но, как и следовало ожидать, наше маленькое счастье не могло остаться незамеченным. Ко мне подплыли, словно два изящных, надушенных корсара, Атали и Нара — «подруги» по Академии, чьи семьи давно и преданно лизали каблуки Джамилии.

— Адочка, милая, — защебетала Атали, делая вид, что только что нас заметила. Ее взгляд с легким презрением скользнул по Ари, который стоял в двух шагах, изучая роспись на потолке. — Ты чего тут застряла? Тебя ищут! Прямо очередь из кавалеров выстроилась — и из Остании, и из наших набелитских Малых Домов, и даже пара патрициев!

— Такой шанс! — поддакнула Нара. — Нельзя же его упускать, просиживая весь вечер с… — она сделала многозначительную паузу, — …со всяким сбродом.

Они говорили при Ари, словно его не существовало. И сразу стало ясно, от чьего имени звучали эти «добрые советы». Джамилия не стала ждать утра. Она решила воздействовать тоньше, через этих кукол, к которым она давно уже протянула свои нити.

Что-то во мне, уже разбуженное сегодняшним взрывом, закипело с новой силой. Не боль, не страх. Холодная, ясная ярость.

— Передай моей драгоценной маменьке, — сказала я голосом, в котором не осталось ни капли сладости, — что если ей так срочно нужно подложить кого-то под какого-нибудь патриция ради скидки в ювелирной лавке или нового контракта на поставку шелка… пусть ляжет сама. У нее, я слышала, такой опыт есть.

На лицах Атали и Нары отразился такой чистый, неподдельный ужас, что мне на мгновение даже стало смешно. Разумеется, я прекрасно знала, что сейчас сказала и какое оскорбление нанесла Джамилии. Ведь иногда даже одного намека на то, что женщина из гарема, а уж тем более старшая супруга, неверна мужу, достаточно, чтобы стать «запятнанной». И всем известно, чем это грозит и женщине, и ее детям. Но больше я не хотела быть вещью, товаром, который отдавали в чужие руки поразвлечься ради выгоды для нашего Дома. Но пусть лучше теперь она помучается, чем я.

Потому не удивительно, что Атали и Нара тут же принялись смотреть по сторонам в страхе, что меня мог кто-то услышать. А я не сомневалась, что посторонние уши, которые то и дело мелькали мимо, желали услышать столь грязную сплетню, чтобы потом использовать в своих интересах… Девушки, тоже это поняв, побледнели, потом покраснели, открыли рты, но не смогли издать ни звука. Потом, обменявшись шокированными взглядами, они отплыли прочь, словно их оттолкнул невидимый ураган.

Ари, оторвавшись от созерцания потолка, подошел ближе.

— Это не было… чересчур? — тихо спросил он, но в его глазах читалось скорее беспокойство, чем осуждение.

— Сейчас мне нет до этого дела, — махнула я рукой, хотя внутри все еще дрожало от адреналина. — Она сама разожгла этот огонь сегодня. Пусть теперь учится не обжигаться. Или расхлебывает последствия.

Ари посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом тихо, так, что бы слышно было только мне, сказал:

— С огнем, Ада, нужно быть очень осторожно. Он может не только греть и защищать. Он может и спалить дотла.

Его слова упали каплями ледяной воды на раскаленную кожу. Дыхание перехватило, рука сама потянулась к левому плечу, к тому месту, где под слоями шелка и кружев скрывался уродливый, неровный шрам — память, впитанная в плоть. Ожог. Последний подарок того самого огня, что забрал у меня все.

Я увидела, как взгляд Ари задержался на моем жесте, как в его глазах мелькнуло понимание, что он нечаянно нажал на какую-то глубоко запрятанную, живую рану. Но он не знал, какую именно.

— Все в порядке, — выдохнула я, опуская руку и стараясь, чтобы голос не дрожал. Я встретила его взгляд и попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Просто… я знаю не понаслышке, насколько опасны бывают игры с огнем. Ты прав. Но мне чертовски приятно было сказать такую дерзость… Жаль только лицо «дорогой маменьки», когда ей это передадут, я не увижу.

Мы рассмеялись.

Алкоголь умело притуплял восприятие времени, но мы с Ари так и продолжили проводить время вместе, не беспокоясь о мнении окружающих. Смеялись над чем-то нелепым, обсуждали безумные теории заговора вокруг Императора, которые он тут же яростно опровергал... Вино делало свое дело — краски мира размылись, звуки стали приглушенными, а чувство опасности притупилось, превратившись в легкое, почти игривое головокружение.

Именно поэтому я не сразу заметила угрозу. Пока краем глаза не уловила движение в толпе — вспышку знакомого темно-зеленого с серебряной нитью, цвета Дома Набелит. Потом еще одну. Люди в ливреях наших слуг, рослые и серьезные, неторопливо, но целенаправленно осматривали зал. Их взгляды скользили по лицам, выискивая одно конкретное.

Ледяная трезвость пронзила хмельной туман моментально. Джамилия не стала ждать окончания вечера, чтобы наказать меня за дерзость. А, значит, порка — меньшее, на что я могу рассчитывать…

— А вот проблемы, — прошептала я, не отводя глаз от приближающихся слуг.

Ари тут же насторожился, посерьезнел, следуя за моим взглядом.

— Что делаем?

— Бежим! — коротко бросила я и, схватив его за руку, рванула в сторону, противоположную от преследователей.

Теперь наша попытка избежать гнева султанши приобрела новый, лихорадочный оттенок. Из побега от заслуженного наказания это превратилось в настоящую авантюру. И в моем слегка опьяневшем сознании это вдруг стало не страшным, а… захватывающим. Приключением. Еще одним вызовом, который мы бросали правилам этого удушливого мира.

Мы нырнули в узкий проход между колонн, ведущий в одну из боковых галерей, меньше освещенную и пустую. За спиной я услышала сдержанный оклик. Каблук подвернулся, и я едва не упала, повиснув на предплечье Ари.

— Ада, мы не…

Но я не слушала. С каким-то странным смехом я скинула туфли без капли сомнения. А следом, под шокированным взглядом юноши, сорвала и бургу вместе с золотым украшением в волосах. Драгоценности со звоном отскочили по мрамору, рассыпаясь во все стороны сотнями жемчужных капель.

— Сюда! — я дернула парня за собой в небольшой, темный проем — нишу для какой-то давно утраченной статуи, скрытую тяжелой портьерой из бархата.

Мы втиснулись в тесное пространство, затаив дыхание. Я прижалась спиной к холодной стене, Ари прижался к стене напротив. Через щель в складках ткани пробивался скудный свет и доносились приглушенные звуки бала, а также приближающиеся шаги. Тяжелые, неторопливые.

Я затаила дыхание. Останься на мне эти дурацкие украшения, их звон выдал бы нас с потрохами. Все мое внимание было приковано к полоске света у наших ног. Проходите, проходите мимо, ради всего святого…

Шаги замедлились прямо рядом с нашей засадой. Я невольно прижалась к стене сильнее, желая стать частью камня. И в этот момент осознала, насколько мы близки. Тесная ниша вынудила нас стоять почти вплотную. Я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань его рубахи, слышала его учащенное, сдавленное дыхание. Запах вина, смешанный с его обычным, холодным ароматом полыни и старой бумаги, заполнил все пространство между нами.

Опасность снаружи вдруг отступила на второй план, уступив место новой, более интенсивной реальности здесь, в полумраке. Мое сердце колотилось уже не только от страха быть пойманной.

Шаги за портьерой замерли на мгновение, потом раздался недовольный ворчание, и они наконец удалились, растворившись в гуле зала.

Опасность миновала. Но расслабляться было рано. Я медленно выдохнула, и только тогда подняла глаза на Ари.

Он смотрел на меня. Смотрел так, как никогда раньше. Льдистые глаза в полумраке казались темными, почти черными, но теперь в них горел странный, незнакомый огонь. Не гнев, не привычная отстраненность. Что-то напряженное, вопрошающее. Его дыхание, которое начало было замедляться, снова участилось.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. Весь мир сузился до этого темного промежутка между стеной и его телом, до его лица, склонившегося так близко ко мне. Я чувствовала то же напряжение, что видела в его лице. Ту же бьющуюся, как пойманная птица, нерешительность. Стоит ли? Это просто вино, просто азарт? Мы пожалеем? Испортим то, что есть?

Вопросы метались в голове, но ответа не было. Было только это невыносимое, сладкое сближение, это магнитное поле, тянущее нас друг к другу.

И я поняла, что не могу позволить страху и сомнениям украсть этот момент. Если это очередная ошибка — пускай. Если это вино — шейд с ним.

Я не стала ждать, пока он решится. Не стала гадать. Руки, которые все еще держали его за предплечья, переместились выше, вцепившись в накидку. Я почувствовала, как под тканью резко вздрогнуло его сердце. И потянула Ари к себе.

Он не сопротивлялся. Лишь наклонился навстречу, и в последнее мгновение до того, как наши губы встретились, я увидела в его взгляде ту же бурную смесь страха, сомнений и желания.

Я не думала о последствиях. Не думала о том, что завтра алкоголь, возможно, сотрет в памяти острые грани подробностей, оставив лишь смутное сожаление или неловкость. Не думала о том, вернемся ли мы к этому снова или навсегда закроем эту страницу, сделав вид, что ничего не было. И уж точно не думала о той опасной миссии, что ждала нас впереди, и о том, как после нее может измениться все.

Сейчас была только эта темнота. Этот поцелуй. И, может быть, именно поэтому — потому что я была «испорчена», потому что с меня уже нечего было взять, кроме этого мига, — я и могла позволить себе эту роскошь. Быть желанной для него. Быть нужной ему. Не пешка в политической игре, не товар, не позор или надежда Дома… Просто как живому человеку, который тоже боится, тоже хочет тепла и тоже способен его дать. Просто как… Ада.

А что будет потом — потом и посмотрим.