Пламя в крови льда

Меня зовут Сион. Это имя я получил при рождении, но не в этом теле. В том, первом, меня назвали Сионом тоже. Редкое имя для России конца девяностых. Мать говорила, что увидела его во сне за месяц до моих родов. Будто какой-то старик в белом плаще назвал её сына так, и она не посмела спорить.

Я никогда не верил в судьбу. Я верил в факты, даты, архивные выписки и материалистическую диалектику. Поэтому и поступил на исторический факультет Санкт-Петербургского университета. Хотел понять, как устроен этот мир без всякой мистики. Ирония судьбы — или того самого старого бога, которого не признавал, — заключалась в том, что именно понимание мира привело меня к его потере.

Тот день я помню до сих пор, хотя теперь он кажется сном, который снился кому-то другому.

Ноябрь. Петербург. Время года, когда небо навсегда прирастает к земле серым бетоном, а снег идёт не красивыми хлопьями, а косой мелкой крупой, которая бьёт по лицу, как дробь. Я опаздывал на лекцию по скандинавским сагам — ирония снова, — выскочил из метро на Невском и побежал. Портфель с ноутбуком бил по бедру, ботинки скользили по накатанному льду.

Я переходил дорогу на зелёный. Торопился. В ушах играла музыка, какой-то тяжёлый гитарный рифф, заглушающий город. И потому я не услышал визг тормозов.

Я увидел девочку. Ей было лет пять, не больше. Она стояла на середине проезжей части, смотрела на приближающийся джип огромными глазами, в которых не было страха — только недоумение. Мать, которая её вела, поскользнулась на льду и выпустила руку. Девочка шагнула вперёд, к игрушке, упавшей на асфальт. Красный мячик. Обычный дешёвый мячик.

Джип не тормозил. Водитель, вероятно, смотрел в телефон.

Я не думал. Я никогда не считал себя героем. Я вообще считал себя трусоватым парнем, который боится высоты и публичных выступлений. Но в тот момент ноги понесли меня сами. Я бросил портфель, прыгнул вперёд, схватил девочку поперёк туловища и рванул к разделительной полосе.

Я почти успел.

Удар пришёлся в левый бок. Я даже не услышал его — просто мир вдруг сломался, как зеркало, и осколки разлетелись во все стороны. Я почувствовал, что лечу, потом что падаю, потом что лежу лицом в мокром снегу. Девочка была у меня под мышкой. Живая. Целая. Она плакала, но это были слёзы испуга, а не боли.

Хорошо, подумал я. Успел.

А потом пришла боль. Не резкая, как удар ножа, а глубокая, тянучая, растекающаяся от рёбер к позвоночнику. Я попытался вдохнуть и не смог. Лёгкое наполнилось чем-то тёплым и жидким. Кровь, понял я. Кровь внутри.

Вокруг собрались люди. Кто-то кричал, кто-то звонил в скорую. Женщина — мать девочки — выла над ухом и гладила меня по голове. Её руки пахли луком и стиральным порошком. Почему я запомнил этот запах? Он не имеет значения. Но он остался со мной.

Потом приехали врачи. Меня грузили на носилки, и я слышал, как один из них сказал другому: «Тяжёлый. Внутреннее кровотечение. Вряд ли довезём».

Я не испугался. Удивительно, но страха не было. Было только странное спокойствие, какое бывает перед самым важным экзаменом, когда ты уже всё выучил и просто ждёшь вопроса. Я закрыл глаза и подумал: неужели это всё? Девятнадцать лет, университет, несданная курсовая по Древней Руси, дурацкий мячик на мокром асфальте?

И вдруг я увидел свет. Не белый тоннель из телевизионных передач, а мягкое золотистое свечение, которое исходило ниоткуда и ото всюду сразу. В этом свете не было фигур, не было голосов. Было только ощущение, что меня кто-то рассматривает. Очень внимательно. Как будто старый мастер смотрит на бракованную деталь и решает, выбросить её или перековать заново.

Потом свет погас.

И наступила тьма. Глубокая, плотная, тёплая. Я попытался открыть глаза, но веки не слушались. Я попытался пошевелить рукой, но руки не было. Я попытался закричать, но не услышал своего голоса.

Вместо этого я услышал чужой голос. Грубый, низкий, он говорил на языке, которого я никогда не учил, но каждое слово понимал так же ясно, как русскую речь.

— Рожает, — сказал голос. — Кричи, Астрид, кричи. Сильнее.

Я был в утробе.

Я понял это не сразу. Сначала я решил, что брежу, что меня подключили к аппарату ИВЛ и я в коме, а этот голос — галлюцинация. Но потом я почувствовал давление. Сильное, ритмичное, оно сжимало меня со всех сторон, проталкивая куда-то вперёд. Я понял, что рождаюсь. Заново.

Страх вернулся. Но это был не страх смерти — смерти я уже не боялся. Это был страх, что я схожу с ума. Что мой мозг, умирая, порождает эту бесконечную фантазию, чтобы смягчить уход. Что никакого перерождения нет, а есть только предсмертный бред.

Потом давление стало невыносимым. Меня вытолкнули в холод, и я закричал. По-настоящему. Первый крик новорождённого — хриплый, отчаянный, полный ужаса и ярости.

Я открыл глаза. Мир был размытым, мутным, состоял из пятен света и тени. Надо мной склонилось лицо женщины. Уставшее, мокрое от пота, с глубокими морщинами вокруг губ. Её волосы были цвета спелой ржи, а глаза — серые, как небо над Петербургом в ноябре.

— Сын, — прошептала она. — Мой сын.

Она улыбнулась. Я не мог ответить улыбкой — у новорождённого не работают лицевые мышцы так, как нужно. Но я запомнил её лицо. Запомнил навсегда. Потому что это было первое лицо в моей новой жизни.

Рядом стоял мужчина. Огромный, с рыжей бородой, заплетённой в косу, и руками, похожими на корни старого дуба. Он смотрел на меня с удивлением, почти с испугом.

— Он смотрит, — сказал мужчина. — Он смотрит осмысленно. Так не бывает.

— Бывает, Рангнар, — ответила женщина. — Наши боги иногда посылают особенных детей.

Меня завернули в грубую шерсть и положили на что-то тёплое. Я лежал и пытался понять, что произошло. Я помнил всё: своё имя, свой город, свой университет, свою смерть. Я помнил, что такое интернет и электричество, что такое антибиотики и демократия. Я помнил, что через тысячу двести лет после этого момента где-то на этих землях появится страна под названием Россия.

А сейчас надо мной скрипели деревянные балки длинного дома, пахло дымом, овечьей шерстью и варёным мясом. За стенами выла вьюга, и где-то далеко-далеко, на востоке, только начинала собираться та история, которую я изучал в университете.

Я был младенцем. Беспомощным, слабым, с крошечными кулачками и неуклюжим телом. Но внутри меня жил девятнадцатилетний парень, который знал будущее.

Или думал, что знает.

Женщина — Астрид, мать — взяла меня на руки, прижала к груди. Я почувствовал тепло её тела, услышал биение её сердца. И впервые за всё время после смерти я заплакал не от боли и страха, а от облегчения.

Я жив.

Я не знаю, кто или что перенесло меня сюда. Бог, случайность, проклятие или дар. Но я здесь. В мире, который когда-нибудь назовут эпохой викингов. В семье воителей. С памятью, которая не должна была у меня остаться.