План по захвату мира

0.

Что ж, вот и Вы. Вы молоды, полны амбиций, с упоением занимаетесь любимым делом, не смотрите на часы и уходите с головой в то, что важно именно Вам. Все дороги открыты и все ведут в светлое будущее. Это лучшие годы Вашей жизни. Как уверяют близкие.

А вот снова Вы. Вам почти тридцать и четверть жизни осталась позади. Прежние увлечения кажутся тенью былого величия. Вы больше не будете прежним. У Вас появились первые морщины, круги под глазами и мысли о посещении врача стали более регулярными, чем мысли о сексе. Казалось бы, это не старость, но уже невыносимое бремя. Это время, когда Вы окончательно становитесь собой, и одному Богу известно какой период жизни хуже.

Уинстону Муну, выходцу из небогатой американской семьи хиппи, было всего двадцать четыре года, когда подобные мысли стали частью обыденности. Величие его истории тянется с самого рождения, и даже раньше. В 1959 году двое миролюбивых безработных закрылись в кабинке какого-то клуба на час, после чего выкурили половину пачки. Когда женщина узнала о беременности, она спросила любимого, какое бы имя он мог предложить. Мужчина, ещё не оправившись после бурной ночи, сказал что-то про “Мальборо” или “Уинстон”.

— Уинстон… — говорила задумчиво она. — Да…это звучит красиво, благородно. Да, это замечательно!

— Мне тоже нравятся, — кивал мужчина, доставая оставшуюся с того дня пачку “Winston”. — Будешь?

— М? Нет, спасибо, терпеть их не могу.

Когда в семье случалось пополнение, хлопоты ложились на плечи Уинстона. Младшая сестра, младший брат и вторая сестра. За каждым обязан был присматривать старший брат, пока родители любили друг друга в соседней комнате. Когда он принёс домой первые кровно заработанные деньги, мама только кивнула и сказала:«Молодец, приготовь ужин, пожалуйста».

В окружении не было ни одной живой души, способной увидеть его истинный потенциал. Выработанная за годы привычка к смирению научила обходиться без лишних глаз, способных нарушить покой и планы на дальнейшее существование. А планы были выдающиеся: написать собственный роман, который будут издавать в нескольких странах, разбогатеть и приобрести большой загородный дом с огромной библиотекой, где можно складировать все купленные за жизнь шедевры мировой классики. Но это всё, конечно же, в мечтах.

Отучившись с отличием на юриста в престижном университете Нью-Йорка, он вернулся в свой дом, к любящей семье. И в тот же день почувствовал острое желание сбежать оттуда.

Шёл 1983 год для каждого в мире. И всё это — лишь прелюдия.

1.

В тревожные моменты Уинстон всегда поправлял очки, как в знак защиты от внешнего мира. Также и сейчас. Взволнованный, он смотрел на идеально разложенные столовые приборы: вилки лежали под углом ровно в девяносто градусов, вилка для рыбы посередине, вилка для закусок — слева, столовая — справа. Столовый нож, нож для рыбы, для закусок и столовая ложка стояли стройным рядом справа от тарелки. Приборы для десерта и фруктов ожидали вдали. Жемчужинами стола были меню, лежащее идеально прямо, и сложенная на коленях вдвое салфетка, края которой пальцы периодически потирали.

Всё идеально. Кроме, конечно же, Уинстона. Роскошный ресторан в центре города, музыка пятидесятых-шестидесятых годов и окружение состоятельных людей, которые уже заработали на дом и имя. Достойные люди. Не то, что этот чужак. Он не заслуживает быть здесь. Сидеть в таком мягком кресле, в своём потрёпанном пиджаке, со старыми манжетами и в таких же старых туфлях. Казалось, что все даже видели этот позор и просто из вежливости не говорили об ущербности в лицо. «Только посмотрите», — шептались люди, как он думал, — «Что за убожество в нашем ресторане? Он не такой, как мы. Кто его вообще сюда позвал?». Он с радостью бы уже сбежал, если бы не встреча...

Пару недель назад, когда за семейным ужином вновь всплыли вопросы о создании семьи, Уинстон решительно взялся за побег. Никогда прежде он не читал газет с таким упованием, выискивая злосчастную фразу «сдаётся квартира». На это ушло несколько дней и ночей. Уинстон висел часами на телефоне, пока совершенно случайно не наткнулся на объявление в каком-то пёстром журнале. Он ни на что уже не рассчитывал, только бы всё это поскорее закончилось.

И, в очередной раз поднимая трубку, он услышал что-то странно необычное в том голосе, полном наглой и нахальной уверенности. Последний арендодатель предложил смешную стоимость за двухэтажную постройку пятидесятых годов с пятью спальнями, чердаком и гаражом. Неплохо, очень даже неплохо. Единственный подвох оказался страшнее любых цен: сожитель. Незнакомец, с которым предстояло жить под одной крышей… И этот весёлый человек на другом конце провода так спокойно, даже с удовольствием спрашивал: «Как Вы смотрите на то, что он может оказаться безответственным бездельником, склонным к внеплановым авантюрам?». Уинстон вздыхал, чтобы не сказать: «Надеюсь, он продаёт наркотики».

Весьма необычный разговор и не самое приятное условие для жизни в новом доме. Уинстон успокаивал себя только наличием нескольких комнат, в одной из которых обязательно можно было бы закрыть человека внутри. Итак — он согласился.

И сейчас сидел здесь. В ресторане. Уинстон определил для себя, что ждёт кого-то уже состоявшегося, раз он может позволить себе ужин в ресторане и некоторую неформальность в общении. И даже опоздание в пять минут.

«Нет, он просто задерживается.» — успокаивал себя мистер Мун, поправляя меню в шестой раз, — «Не разводи панику. Он скоро будет…».

Семь минут. Уинстон незаметно стал отбивать такт ногой. А может, Уинстон просто ошибся? Местом, временем, годом? Ошибся, подумав, что ему вообще есть здесь место? Что кому-то он нужен? Нет, мать была права, стоило пойти работать в адвокатскую контору... Почему в общественном месте нельзя просто застрелиться?

Девять минут. Пальцы судорожно раскрыли ежедневник. Уинстон не мог ошибиться, он не ошибался. Именно этот ресторан, этот столик, это время без учёта девяти минут. Что тогда Уинстон сделал не так? В чём просчёт?

Десять минут... Склонив голову, Уинстон глубоко вздохнул в надежде вернуть рассудок. Спокойствие... Нет, это кошмар.

Может, уйти самому... Стоило бы сейчас просто встать и покончить со всем, но что-то приковало Уинстона к стулу. Аромат одеколона. Резкий, терпкий. Вероятно, дорогой. И, как гром средь ясного неба, на его плечо мягко обрушилась чья-то ладонь.

— Мистер Мун? — спросил молодой человек, сверкнув яркой улыбкой. — Вот и Вы. Рад нашей встрече.

2.

Уинстон не мог поверить, что упустил его из виду. Высокий мужчина с длинными волнистыми прядями, в строгом светлом костюме, на голову выше его самого, и скрывающий какую-то хитрость в глазах. Как такой вообще мог пройти незаметно?

Мистер Мун подпрыгнул на месте, едва не уронив дипломат и чудом поймав салфетку. Он неловко протянул руку и что-то скованно выдавил:

— Д-добрый вечер… Тоже рад знакомству…

— Не нервничаете так сильно, — ответил он, крепко пожав чужую ладонь, — первая встреча всегда волнительна, зато потом общение становится естественным. Просто будьте собой, мистер Мун.

В довесок он хлопнул Уинстона по плечу и с теплом встретил робкий взгляд. Все тревоги, все прошедшие десять минут — всё смято под давлением этой улыбки. Уинстон был вынужден согласиться и медленно опуститься на стул.

Теперь предстояла новая задача: не дать этому человеку увидеть своей несостоятельности. Его пальцы методично сомкнулись в замок — на безымянном сверкнуло золотое кольцо, как последний штрих в некрологе мистера Муна.

— «Энтони Дарлинг», — с трудом выдавил Уинстон, — если я правильно запомнил. Как мне к Вам лучше обращаться?

Он знал, что правильно запомнил. За последний день эти два слова стали проклятием.

— Как Вам удобно, мистер Мун. Продуктивный диалог строится на взаимной непринуждённости, — собеседник взял без спроса меню Уинстона и перелистнул к разделу с основными блюдами. — К слову, должен извиниться за небольшую задержку. Здесь столько привлекательных вариантов на ужин, а Вы, вероятно, голодны?

— Нисколько…

Очень. Тяжело было сознаться, что Уинстон сейчас жил в съёмной квартире, на которую уходили все деньги вместо еды.

Мистер Дарлинг молча вернул ему меню на странице с деликатесами. Относительно недорогими.

— Приятно знать, что Вы не скучали и нашли себе достойное занятие.

— В каком смысле?..

Энтони кивнул в сторону столовых приборов. Уинстон съёжился, пытаясь взглядом найти любую неровность или оплошность на столе. Но всё выглядело идеально.

— Я не совсем понимаю… — продолжил Уинстон в попытках выявить проблему.

— Вы разложили их, согласно этикету. Обычно здесь приборы просто выкладывают на салфетке, — ответил тот, окинув взглядом соседние столики. — И вдобавок Вы ещё и разложили мои. Очень любезно с Вашей стороны. За все три года, что я успел побывать в данном заведении, такой любви к деталям мной ещё не было замечено. А я был частью этого места с самого начала.

— Частью?..

— Это ресторан моей бывшей спутницы. Я помогал ей с созданием обстановки, — пожал он плечами.

Уинстон едва не выронил меню. Дорого одетый человек, из высшего общества, так ещё и бывший ухажёр владелицы целого ресторана… Цепочка могла продолжаться и дальше, если бы не подошедший официант.

Никогда простой вопрос — «Вы определились с выбором?» — не ставил так сильно в тупик. Хотелось ответить:«Да, я всё для себя решил, я должен вернуться в свою коробку и больше не высовываться», однако мистер Мун пересилил себя и пробежался по ценам. А после и по блюдам.

— Да, пожалуй. Я возьму пасту и смитфилдскую ветчину.

— Не желаете попробовать особый десерт?

— Нет, благодарю…

— Как насчёт нашего нового блюда?

— Воздержусь…

— Хорошо, хотите ли взять выпить? Вино или-

— Воды.

Когда официант наконец закончил с этой пыткой, он перевёл свою устрашающую любезность в сторону более прибыльного клиента.

Уинстон выдохнул. Медленно отрывая голову от меню, он кое-что понял: мистер Дарлинг наблюдал за ним всё это время. Пока его сосед корчился от стыда, тот не сводил глаз.

Уинстон моргнул, до конца не поверив, что такой человек мог пристально наблюдать за ним, не примечательным юристом. Однако, даже делая заказ, мистер Дарлинг продолжал смотреть, словно проверял, слушают ли его. Это всё выглядело так странно и нелепо.

— Это всё?

— Думаю, да. Хотя, постойте, — окликнул его Энтони и тут же перевёл взгляд на соседа, — Мистер Мун, как насчёт шампанского?

Если бы Уинстону сказали, что его красные щёки видно со сцены, он бы упал тут же в обморок. Он подумал, что ему послышалось. Шампанское. Сейчас.

— Это…наверное, уже слишком. Вы и так взяли достаточно, ни к чему такие траты…

— Траты — это пустяк. Важен процесс, мистер Мун. А без капли удовольствия процесс ничего не стоит.

— Но…”результат” может стоить куда дороже, чем тот же процесс, — неловко поправил Мун.

— Да, но процесс, мистер Мун, — достойный процесс — может переписать результат. И вопрос цены станет пустым звуком. Понимаете? — улыбнулся Дарлинг, склонив голову. И, не дождавшись ответа, тут же добавил, — Официант! Шампанского. Два бокала. Самое лучшее, что пылится в вашем погребе.

С этим заказом официант наконец удалился, позволив им двоим остаться наедине. Вступление подошло к концу — начинаются светские беседы.

Уинстон лихорадочно перебирал всевозможные темы. Он одновременно набивал пальцами ритм по колену и бегал глазами от одного прибора к другому. На ум ничего не приходило.

— Волнуйтесь? — внезапно спросил Дарлинг.

— С чего Вы взяли? — Уинстон замер. Он может и хотел начать диалог, блеснуть знаниями, но что можно было сделать с комом в горле, который Энтони словно чувствовал сам.

— Набиваете ритм, в такт музыке. Пытаетесь её слушать, но вместо этого... Пытаетесь понять, как она звучит? Это другое.

— Простите, не понимаю, — пальцы сжались на колене.

— Я к тому, что Вы так сильно увлечены волнением, что забыли насладиться музыкой. Расслабьтесь.

— Вы…чудно выражаетесь, — Уинстон поправил очки, не глядя на собеседника. — Метафорами, если быть точным.

— Вы не встречали такой манеры общения?

— Встречал…в театре.

Энтони засмеялся так, что могли бы услышать даже со сцены. Уинстон в ответ поправил галстук.

На секунду показалось, что волнение отступило, но оно просто смешалось со смущением и непониманием. «Что в этом смешного?» — думал Уинстон. — «То, что в театрах мог бы корячиться я или Вы?».

— Наблюдательно, — усмехнулся Дарлинг. — Давно Вы это заметили?

— Ещё…в разговоре по телефону, — пальцы медленно легли на колено, закончив набивать ритм. — Вам близок ассертивный стиль коммуникации. Есть определённые паттерны в поведении: в общении превалирует фамильярность, стремление задать вежливый деловой тон — а потом разрушить; Вы стремитесь создать атмосферу непринуждённости через юмор и…

Он оссёкся, прежде чем пальцы впились с болью в колено.

— Кхм, прошу прощения, — он резко поправил очки, — я…совсем не слежу за языком…

Энтони же промолчал. Секунду. Пять. Десять.

— Да, — спокойно согласился он, — действительно не следите. Однако… Вы спокойно говорили всё, что у Вас на уме. Впечатляет.

Можно было поклясться, что прямо сейчас в одном из штатов проходили испытания ядерного оружия. Уинстон молился, чтобы весь ресторан присоединился к ним.

— Позвольте мне тоже сыграть в эту игру, — Энтони подался вперёд, положив подбородок на ладони. — Так заманчиво угадывать человека по его деталям. Например, Ваши очки…

— Что с ними? — моментально отреагировал Уинстон, вцепившись мёртвой хваткой в дужку очков.

— Примечательная форма, — закончил тот, улыбнувшись этому жесту. — Мне всегда казалось, что выбор определённой оправы о чём-то говорит. Подчёркивает индивидуальные черты лица. Вы со мной согласны?

Рука медленно упала вниз. Музыка осталась играть фоном. С каждой секундой Уинстон забывал, зачем вообще здесь сидит.

— За этим всегда интересно наблюдать, — продолжал собеседник. — К примеру, тяжёлая оправа; она очерчивает брови и заостряет внимание на скулах. Смотрится солидно, но Вам бы не подошёл такой вариант. Вам очень идут нынешние, они делают акцент на усталости глаз и Вашем твёрдом взгляде. Вы создаёте впечатление проницательного собеседника.

— … Правда?.. — Уинстон словно выпустил весь яд из лёгких. Этот странный, но такой занятный комплимент зацепил сильнее всех тех неловких тем, имевших место до этого.

Энтони не сдержался: его смех, искренний и бархатистый, раздался неожиданно и был слышен даже официантам в разных уголках зала. Восторженный всплеск прервался так же резко, как и начался.

Он всё-таки вернул себе прежний вид, а вот Уинстону потребовалось больше времени.

— Прошу прощения, — поправил себя Энтони, выпрямившись, — Ваша манера смущаться заставляет улыбнуться. И всё же, Вы спрашиваете, не отнекиваетесь. Значит, полагаете, что в моих словах есть истина. Как считаете, я действительно прав?

Он спрашивал также искренне. Склонив голову в бок, держа зрительный контакт прямо, твёрдо ожидая ответа.

— Я… не могу судить точно, — тут же отрезал Мун, сохраняя тон солдата, докладывающего отчёт. — Вам лучше знать, со стороны виднее.

— А вдруг я Вас обманываю? И Вы поверите, что действительно проницательны, просто потому что так сказал я?

Указательным пальцем он поправил уголок меню Уинстона и позволил себе отчеканить пальцами лёгкий ритм на его территории. Чувствовалось это неловко…и интересно. Реакция была мгновенной:

— Я поверю, потому что знаю себя, — отрезал он. — Влияние извне представляет подтверждение, никак не основополагающее.

Слова чётко обозначили границу между ними. На минуту музыка стихла окончательно.

Когда Уинстон только начал осознавать сказанное, послышался тонкий звук: Энтони задел локтем вилку. Звонкое падение ударило прямо в уши. И, даже когда собеседник отстранился, мистер Мун продолжал чувствовать на себе его взгляд. «Он действительно наблюдает за мной…», — с трудом осознавал Уинстон, не понимая, когда уже на ресторан упадут ракеты.

— Виноват, — кивнул Дарлинг, возвращая всё на место. — Увлёкся.

— Ничего…

Энтони клал вилку на пятнадцать градусов правее, но Уинстон основательно молчал по этому поводу. Вместо этого он позволил себе зацепиться за другую деталь — сцена.

Спасение ждало именно там: в живой музыке и весёлых лицах музыкантов. Сегодня для публики пела молодая блондинка, исполнявшая в данный момент один из хитов Элвиса Пресли. «(You're the) Devil in Disguise», сингл 1963. Звуки саксофона тягуче расплывались по залу и в плавном танце девушка готовилась к первому куплету. Как прекрасно. Целая минута покоя... А после — вновь:

— Вы умеете говорить точные слова. Это редкость.

Уинстон почти забыл про его существование.

— Знать себя настоящего — продолжил Дарлинг, — это роскошь. Не каждый из нас вообще знает, чего хочет. Сегодня подавай богатство, завтра алкогольную кому, послезавтра — любящую семью и уважение близких. Как непрактично.

— К чему Вы клоните? — в голосе сочилась лёгкая усталость.

— К тому, что так приятно разговаривать с человеком, как кажется, способным стоять на земле твёрже других, — усмехнулся он. — Вы по-настоящему достойный человек. Рад за Вас, мистер Мун.

Удар сильнее прежних. Уинстон почувствовал, как желудок вновь свернулся в трубочку. Теперь не спасал даже Пресли.

Следующая минута прошла в тишине, за что Уинстон благодарил каждого Бога из всех мировых религий. Настоящим спасением для него стал приход официанта; мистер Мун уже был готов просить прощения у него за свой грубый тон ранее. Особенно сильно, когда тот великодушно медленно раскладывал каждое из четырёх блюд мистера Дарлинга, а после удалялся также неторопливо, подобно последнему миражу в пустыне. Вот теперь точно конец. Ужин. И шампанское. Все Боги умерли.

— Bon appetit, — объявил Энтони.

— Вам того же, — кивнул Уинстон.

Приборы зазвенели почти в унисон. Первым ход неуверенно сделал Уинстон: аккуратными движениями он отрезал кусочек ветчины и первый раз за весь вечер ощутил вкус хорошей еды. Он пережёвывал медленно, наслаждаясь каждой секундой и вспоминая, что дома его ждёт только одинокая консерва. Минута удовольствия от простого, но не менее приятного приёма пищи.

Блаженство, от которого Уинстона оторвал бесцеремонный взгляд напротив.

— Как Вам ветчина?

— Вкусно, — Уинстон сжал вилку сильнее, — Достойно.

Энтони просто усмехнулся. Уинстон же боролся с физиологической потребностью в приемлемой человеческой еде и образом важной шишки, которая ест до ужаса медленно, потому что не привыкла наслаждаться простыми вещами.

Казалось, в этот вечер его вынесут на носилках. Только взгляд упал на пасту, как желудок предательски заурчал и уже сделал свой выбор. Нет, всё-таки конец света задерживали.

— Мистер Мун, это не произведение искусства, чтоб так им любоваться, — захихикал Энтони, незаметно уже съев половину. — Приступайте, я отказываюсь говорить о рабочих делах на пустой желудок.

Точно. Дела. Это стало мотивацией продолжить есть. Этот странный человек был прав: либо насладиться ужином и умереть, либо умереть от унижения, но никак не от голодного обморока.

По окончанию трапезы Уинстон наконец почувствовал себя свободнее. Хороший приём пищи отрезвлял голову.

Итак — сейчас. Без лишних церемоний.

— Мистер Дарлинг, — начал он, и его голос приобрёл сухую чёткость, отточенную за годы в университете, — должен, без сомнений, поблагодарить Вас за ужин. Это было приятное времяпрепровождение.

— Для меня это честь…

— Не перебивайте, — прервал его Мун. — Теперь, по окончании трапезы, полагаю, мы перейдём к обсуждению жилплощади и условий договора. Главного, ради чего мы собрались.

Молчание. Энтони медленно выпрямился и принял более серьёзный вид — ладони сомкнулись в новый замок. Впервые за вечер Уинстон почувствовал, что может продолжить говорить сам.

— У Вас есть чертёж дома? Его схема? — Уинстон подвинулся вперёд. — Я хотел бы иметь представление о внутренней составляющей особняка.

— Чертёж? — Энтони усмехнулся. — Может, это лишнее?

— В таких вопросах не бывает ничего лишнего.

— К чему эти бумаги, когда Вы можете прийти и увидеть всё своим проницательным взором? Я буду рад Вашей компании.

— Дело не в этом, — во рту пересохло, — не поймите неправильно, просто меня не покидает мысль о цене с момента нашего разговора. Позвольте. Пятьсот долларов. За особняк пятидесятых. С двумя этажами, пятью спальнями и даже чердаком…

Уинстон с болью прикусил губу, чтобы не сказать:«Там определённо кого-то убили».

— Не хочу показаться грубым…но это… — он тщательно подбирал слово, — неадекватно.

— Понимаю, — мягко ответил Энтони, — это действительно необычно. Будь я на Вашем месте, то назвал бы это несказанной удачей.

— Удача — это благоприятное стечение обстоятельств, созданных извне, — Уинстон поправил очки жёстче. — Какие обстоятельства могли оказать настолько сильное влияние?

Сердце билось громче музыки. Уинстон сжал салфетку, Энтони подался назад. Первый пытался прожечь в нём дыру, второй — как будто только услышал музыку.

— Видите ли, мистер Мун, — заговорил он, видя, как тот уже готов взорваться. — Разгадка проста донельзя. Я даже был уверен, что Вы поняли всё во время телефонного звонка.

— Что это должно значить?

— Как думаете, почему я говорил с Вами тогда о сожителе? Есть ли в этом какая-то закономерность?

Нижнее веко дёрнулось. Всё больше создавалось ощущение, что этот человек либо маньяк, либо член конгресса.

— Я думаю, Вы догадались, — хмыкнул Энтони. — Пятьсот долларов. Каждый будет выплачивать свою часть.

«Аллилуйя» — коротко выдохнул Уинстон, медленно разжимая салфетку. Сколько ж ещё это может длиться.

— Ваши мысли по этому поводу?

Один тяжёлый вздох прекрасно описал весь спектр эмоций за последний час.

— Хорошо, — ответил он. Руки на столе, спина прямая, ноги стоят твёрдо. — Я услышал главное. Пятьсот долларов. Жильцы будут платить каждый месяц. Фиксированная сумма, — поправил очки. — В таком случае, следующий вопрос. Есть ли у Вас конкретная информация об этом человеке? Досье?

— Досье?

— Кем он работает, из какой семьи, список пагубных привычек, отсутствие судимости, медицинская справка, подтверждающая пригодность в социуме, справка от психиатра-

— Выдохните, — произнёс Энтони, спокойно и вкрадчиво. — Не стоит так волноваться. Выдохните, всё в порядке.

— Я лишь хочу…

— Выдохните, — повторил он настойчивее. — Сейчас. Вы слишком забегаете вперёд, — голос стал тише. — Дышите. Расслабьтесь, мистер Мун. Давайте я с Вами. Дышите диафрагмой.

Набрав побольше воздуха в лёгкие, он медленно выдыхал, смотрел и ждал тех же действий. И, когда Уинстон последовал за ним, в янтарных глазах появилось одобрение. Подтверждение:«Вы всё делаете правильно. Дышите. Продолжайте».

Дрожь в пальцах постепенно стала утихать и плечи медленно опустились. Одно действие — и так просто... Тревога сменялась усталой ясностью, забирая с собой смесь самобичевания и ужаса. А Энтони продолжал улыбаться.

— Дыхательные практики отлично заземляют.

— Хорошо… — выдохнул он, поправив очки, галстук, причёску. Всё идеально, хоть так и не казалось. — Прошу прощения. Забудем про вышесказанное и перейдем к главному. Пятьсот долларов, мистер Дарлинг… Это с учётом коммунальных услуг? Аванс или залог? Или комбинированная схема?

— Вы занимаете голову слишком большим числом вопросов, мистер Мун, — Энтони занял руки кольцом. — Пятьсот долларов. За всё. За дом, за электричество и воду, за уверенность в крыше над головой.

— Вопросы помогают убедиться, что крыша не упадёт на голову завтра утром, — буркнул Уинстон.

Энтони только повёл бровью и мягко стёр пылинки со своего кольца. Уинстон также отвлёк себя этим украшением. «Неужто правда женат?» — скептично размышлял он.

— И всё же, мистер Дарлинг. Сожитель. Кто он?

— О, я ждал этого вопроса.

Кольцо будто блеснуло в этот момент. Энтони выждал театральную паузу, увидев идущего вдалеке официанта с шампанским. Он подвинулся ближе, готовый к главному ответу.

— Это несложная задача, — сверкнул улыбкой он. — Это я.

— Ваше шампанское, господа.

— О, благодарю Вас! Именно такое, как я хотел. Вы пробовали это чудо природы?

— Дороговато для меня, сэр, — улыбнулся официант, удаляясь.

— В приятные вечера такое можно и нужно позволить! — засмеялся он, вынимая пробку. — Ну что ж, мистер Мун. Давайте выпьем за это окончательное знакомство.

Сложно это описать. Крах или просто трагедия. Разговоры заполняли всё пространство, но Уинстон почувствовал, что оглох. Перед глазами мелькали лица, человек напротив и ручей шампанского. Всё это казалось бредом.

— Вы…сейчас серьёзно?..

— Абсолютно.

— Вы…говорили про себя, всё это время?..

— Именно.

— И я…буду жить… с Вами?..

Энтони ухмылялся до ушей.

— В точку, — ответил он, передавая бокал.

Уинстон промолчал, не в силах больше нервничать. Самое ужасное уже случилось за этим столом. Через минуту должен был бы начаться Армагеддон. И, чувствуя его приближение, мистер Мун просто смирился. Никаких тревог или попыток сбежать — только принятие. А в душе он молился, чтоб его схватил инфаркт.

— Давайте, мистер Мун, — продолжал Энтони, протянув руку с бокалом. — Выпьем за знакомство.

Два бокала зазвенели под голос Энтони, знаменуя конец. Больше никаких попыток держать лицо — только первый глоток алкоголя впервые за последние полгода. Шампанское обожгло горло и стало последней точкой в этом молчаливом поражении.

Жар тронул грудь. Появились первые намёки на лёгкое головокружение. Всё начинало казаться таким невыносимо бессмысленным. И этот до ужаса непонятный человек напротив. Ослеплял своими улыбками, высокопарно разглагольствовал, даже не пьянея. Держался ловко и уверенно, пока Уинстон едва держал щёку на ладони.

Он больше ничего не хотел. Семья и их придирки теперь казались пустым звуком. Про личную жизнь и речи не шло. Это был кошмар наяву.

3.

Уинстон сидел так на протяжении следующих десяти минут, копая себе могилу и представляя себя лежащим за домом их семьи. Энтони стал распинаться о чём-то между политикой, религией и искусством; шампанское развязало язык. Уинстон не слушал, только изредка поглядывал. Внимание было сосредоточено на салфетке: он неустанно очерчивал её линии и даже не замечал этого.

Единственное, что постепенно стало возвращать его в реальность — новая песня. Девушка промурчала несколько слов и голос её перекрыл звон столовых приборов и шёпот гостей.

Первые знакомые ноты бодро обрушились на зал и густой голос протянул заглавные слова:«That’s life! That's what all the people say…».

Саксофон заполнял всё пространство вокруг, обволакивая слух приятной освобождающей лёгкостью.

— «That’s life», 1963 год, — безмятежно вздохнул он.

— Фрэнк Синатра, — подхватил Энтони.

— Мэрион Монтгомери. Синатра записал только в 66 году, — поправил Уинстон. — Для этого места неплохой выбор. Учитывая вокал девушки и атмосферу ресторана, это хороший выбор композиции.

— Считаете так?

— Да, — постепенно теряя мысль, ответил Уинстон. — Пожалуй, да.

— Не могу не согласиться! У меня дома есть целая коллекция песен Синатры. Я слушаю их периодически, когда хочется взбодриться; приятно услышать знакомые мотивы вне дома.

Ещё один глоток. Коллекция песен. Вероятно, пластинки, конечно. Чем ещё заниматься Дон Жуану в свободное время. В голове мелькали все песни музыкантов, которые когда-либо доводилось слышать и которые Уинстон мечтал послушать на специальном проигрывателе; когда дома бы никого не было и он мог спокойно разлагаться под звуки вечной классики. Уголки губ расползлись в горькой ухмылке.

— Что-то вспомнили, мой друг?

— Да… Ненавижу «Blue moon».

— За что же? — искренне спросил тот.

Медленно поднимая голову, Уинстон задержал на нём пронзительный взгляд и позволил себе едва заметную живую улыбку.

— Мелодия. Слишком приятная, — коротко усмехнулся он, протягивая бокал. — Давайте выпьем. За музыку.

Второй звон — более уверенный, точный и освобождающий. Время тянулось к двенадцати часам. Соседи шептались за столиками более оживлённо, их заглушали цоканье каблуков и шаги официантов. Воздух наполнял аромат женских духов и парфюмов, смешанный с запахом свежеприготовленной еды и едва уловимого сигаретного дыма, доносившегося из зала для курящих. Что-то в этих мгновениях было сильно неясное, но неумолимо влекущее. Как будто хотелось выколоть глаза, но продолжать следить за этим.

— Вижу, Вы вошли во вкус, мистер Мун, — он наполнял протянутый бокал вновь. — Рад, что сумели расслабиться, но у нас остался последний пункт — соглашение.

Вопреки шампанскому, Энтони постарался вернуть себе презентабельный вид.

— Вы услышали достаточно. Вы согласны на условия?

Звонкий смех лёг бархатным покрывалом между ними. «That’s life!» — оглушительно пропела девушка, — «And I can't deny it!».

— Я не знаю, — честно сознался Мун. — Ничего не знаю.

Казалось, этот пристальный взгляд изучает его безостановочно. Багровые щёки, потерянный вид — шампанское брало своё безвозвратно.

— Можете не торопиться с выбором. Дайте себе время подумать.

— Да… Может быть, да, — вновь тихо посмеялся Уинстон, даже не слушая. Внимание было приковано к певице. Больше никаких мыслей, тревог, выборов. Сейчас под звуки затухающего саксофона его сознание уплывало к сцене, где была надежда на единственный луч света в этот вечер. Последние громкие слова долетели до дальних рядов, знаменуя финал. «I'm gonna roll myself up

In a big ball… — вздохнула девушка и зал вместе с ней. — …And die!».

4.

В кровать он рухнул тяжёлым грузом, единственно пошевелившись, чтобы снять очки. Из одежды в тот вечер Уинстон снял с себя только пиджак и галстук. На большее не было сил.

Надежда оставалась лишь на одно: уснуть сегодня и не проснуться. Но даже смерть не искала себе такого мужчины, поэтому пришлось начинать новый день.

— Семь ноль одна, — декларировал Уинстон, смотря в трещину на потолке. — Я всё ещё не могу умереть. Неприятно.

Скромное начало нового цикла. Почти терпимо. Но когда зазвонил телефон, захотелось вскрыться.

***

— Сто долларов? — восклицал женский голос на другом конце провода.

— Это на ближайшее время, — вздыхал в ответ Уинстон. — Я всё верну с первой зарплатой, мам.

Человеку для счастья нужно немного — всего лишь деньги, за которые не будут унижать.

— Цены на продукты оказались немного…больше, чем я представлял.

— Ты просто потратил всё на книжки? Опять, Уинстон?

Поскольку купленные недавно на последние деньги два тома по архитектуре Уинстон не считал просто «книжками», он проявил силу воли, чтоб не сбросить трубку. Да, на тумбочке лежали две массивные ещё не открытые книги. Да, Уинстон забыл про них день спустя после покупки. Да, его устраивало всё.

— Я прошу тебя воздержаться от лишних мыслей по поводу моих трат, с недавнего времени это исключительно моя территория. Поэтому…

— Поэтому любящая мама должна скорее выслать денег?

— … Когда она сможет, — прохрипел он. — Не обязательно скорее.

В трубке послышался вздох разочарования.

— Мне казалось, ты действительно стал взрослым, как говорил.

— Одна просьба, — строго продолжил он, — ещё ничего не значит. Единичный случай — это случайность, никак не закономерность. Потому я настоятельно прошу воздержаться от излишних упрёков в мой адрес, необъективных замечаний, предвзятых высказываний, тяжёлых вздохов, закатываний глаз, цоканья…

— Хорошо, я услышала тебя, дорогой, — мягко ответила она. — Я вышлю деньги сегодня-завтра. Если ты потратишь всё на этой же неделе, бо́льшего можешь от меня не ждать.

Какая примечательная бестактность.

— Премного благодарю, — отрезал он. — Повторюсь, я отправлю всё с первой же зарплатой. Мне можно доверять, как ты помнишь, и я надеюсь…

— А ты не против, если мы займём твою комнату?

— Мою? — голос немного дрогнул. — На что она вам?

— У нас с папой опять не хватает места в комоде, и мы решили использовать твои для наших вещей. Ты же не скоро ещё вернёшься, да? Месяц, два?

— Я переехал в другой город, мам.

— Полгода?

— Спасибо, мам.

— В любом случае, мы их уже заняли. Шкаф, так и быть, не станем трогать на случай твоего возвращения. Ты не возражаешь, если я попрошу тебя не приезжать обратно хотя бы месяц? — искренне спросила она.

— Сделаю всё возможное, — вздохнул он.

По ощущениям, эти слова были словно бальзам на душу матери. Ещё неизвестно, кто выиграл от переезда старшего сына — Уинстон или его семья.

— Спасибо большое! Твоя сестра с братом просили того же. Наверно, тоже хотят, чтобы ты поскорее обустроился.

— Они просто не хотят меня видеть.

— Неправда! Когда ты уезжал, они устраивали бардак в твоей комнате всего два раза!

— Как заботливо.

— Они — твоя семья, всё что у тебя есть. Очень надеюсь, что ты это понимаешь. В твоём возрасте пора бы. Я в эти года думала о карьере и порядочном муже, который построит дом ради меня, — вздыхала она.

— И как, всё ещё мечтаешь?

— Очень смешно! А ты хоть сам кем работаешь сейчас?! Официантом!?

— Я устроился в клининговую фирму.

На минуту в трубке послышалось молчание. Уинстон наивно предположил, что мать захотела услышать подробности самолично выбранной работы. Прибыль с неё он планировал отправлять в родной дом, зная, что никому не может доверять там вопросы финансов. Уже начиная гордо рассказывать о будущих выплатах, Уинстон услышал, как его прервали самые трогательные материнские слова:

— Уинстон, ты будешь уборщицей?..

«Хороший удар, мам» — без стеснения подумал сын и, сердито поправив очки, продолжил:

— Сотрудником клининговой фирмы. Когда я подрабатывал в клининге во время обучения, тебя ничего не смущало.

— Ты подрабатывал в Нью-Йорке…

— Опустим подробности, — кашлянул в кулак. — Я к тому, что на первое время для самостоятельной жизни это неплохой вариант. Думаю, ты согласишься, что даже подобная занятость хороша, чтобы встать на ноги, особенно если дома не ждут моего возвращения раньше чем через…

— А когда ты устроишься на нормальную работу? — она ждала любого момента, чтоб прервать его.

— Мам.

— Мне просто интересно, сколько времени ты потеряешь в этой клининговой фирме. Но я не могу винить тебя, это твоя жизнь. Просто позвони, когда у тебя появится менее постыдное дело и настоящая прибыль.

В то утро можно было сказать, что разговор удался. Деньги получены. Рабочие дни приближались неумолимо. И единственное, что напоминало о прошедшем роскошном вечере в ресторане, в компании человека из другого мира – похмелье и чек за ужин. И оба этих фактора били по здоровью.

5.

Жизнь в маленькой душной квартире процветала, если это можно было назвать жизнью: Уинстон вставал в шесть утра, полчаса молчал напротив окна, пытался пропихнуть в себя еду и ехал на работу.

Весь день проходил, как в тумане. Ванная, которую Уинстон натирал до блеска под необоснованно чутким взглядом женщины-психиатра. Гостиная эксцентричного писателя, который куда-то уходил с соседями-афроамериканцами. Спальня одинокой женщины, которая рассказывала истории болезней всех своих котов. Среди всех заказчиков запомнилась девушка, которую Уинстон принял за мужчину. Она походила то ли на гота, то ли на рокера, хотя по повадкам напоминала старуху.

— Ненавижу говядину, — ворчала она на диване, — Готовить долго, да и стоит, как квартира в двадцатых.

— Смотря в каком штате.

Уинстон позволял себе вступать в диалог только с ней, зная, что одинокому заказчику скучно и что её истории интереснее, чем рассказы про больных котов. Ну, почти.

— Тогда в каждом штате всё было одинаково. В Чикаго требовали, чтоб ты продал сразу обе почки за квартиру.

— Квартиры тогда стоили в порядке двух-трёх тысяч.

— Пять тысяч и двести долларов на чай, — поправила она. — Если бы ты жил тогда, то давно бы уже отдал Богу душу.

— Уж лучше б тогда, чем сейчас, — вздохнул он.

— Не лучше. Такой, как ты, быстро не понравился бы местным мафиози. Уверена, они бы положили тебя под поезд.

— Разве мафиози не просто расстреливали своих жертв? Или отправляли на дно?

— На корм рыбам шли не все. Мои бы оставили тебя на рельсах и жили спокойно.

— Это довольно грязный способ избавления от человека.

— Зато весёлый.

Дома можно было наконец выдохнуть. День пережит. Деньги не кончились. Книги одиноко лежали, обделенные вниманием. «Завтра» — обещал им Уинстон каждый вечер, и плёлся на кухню, чтобы чем-то заполнить желудок.

Смотря день ото дня на сломанную плиту и облезлую штукатурку, падающую прямо в тарелку, Уинстон каждый раз вспоминал мистера Дарлинга. За ужином, в душе, в кровати — этот человек проник в его собственную квартиру, не переступив и порог.

Перед сном он стал задаваться вопросом: не убьёт ли его мистер Дарлинг посреди ночи? Это помогало погружаться в бессонницу.

Подобные мысли стали преследовать даже на работе.

— Я могу задать Вам вопрос? — спросил Уинстон, во второй раз убираясь у той рокерши или рокера.

— Задают стандарты качества, а ты мямлишь себе под нос. Говори прямо, что там у тебя?

— Вы…слышали про Энтони Дарлинга? — тряпка замерла в воздухе.

— Разумеется. Тот ещё паршивец.

Уинстон позволил себе лёгкую усмешку. Они почти сходились во мнениях.

— Оптимистичное начало.

— Ты хочешь вести с ним дела или водить дружбу?

— Ну…возможно, всё и сразу?

— Сочувствую, — усмехнулась она.

— Как понимать? — насторожился он. — С ним что-то не так?

— Это конфиденциальная информация. Я о чужих жизнях не распространяюсь. Хочешь его узнать — иди общайся лично. Ему всё равно не с кем перемывать кости.

Бросив напоследок недовольный взгляд, она отправилась ворчать на кухню и оставила уборщика в ещё бо́льших догадках.

***

С того дня Уинстон забыл про книги. Все мысли сводились к одному. Сидя вечером за кухонным столом, он слушал симфонию сломанного крана и смотрел на отклеивающиеся обои.

На столе лежали телефон и кухонный нож. Телефон — чтоб позвонить мистеру Дарлингу и договориться о просмотре. Нож — чтобы не звонить мистеру Дарлингу. Уинстон хотел изначально застрелиться, но найти достойный пистолет оказалось труднее. Ножа достаточно. По задумке, арендодатель или соседи должны были обратить внимание через пару дней на запах из его квартиры и узреть эту композицию воочию: тело Уинстона Муна за обеденным столом головой вниз; слева сложенные очки, справа — нетронутый телефон. И вся эта сцена под лучами утреннего солнца, которые создавали идеальный боковой свет. В голове это выглядело почти красиво.

Конечно же Уинстон не собирался кончать с собой. Это была только подготовка. К самоубийству надо подходить качественно. И немного изящно.

Часы продолжали идти. Кран тихо капал. Ночь подкрадывалась незаметно. Это жизнь. И одному Богу известно, сколько ещё теперь всё это должно было продлится.