План покорения чужого мира

Огни. Миллионы огней. Весь Линьань пылал алыми фонарями, будто гигантский дракон, свернувшийся для праздника. В воздухе висел плотный запах пороха от петард, сладкой пастилы и человеческого пота. Улицы, запруженные народом, были живым, шумящим потоком, в котором Ульян метался, как раненная щука.

Он нырнул под тележку с калачами, едва не задев головой медный котел, рванулся в узкий проход между двумя домами, где стены были оклеены выцветшими новогодними картинами с благими пожеланиями. Его дыхание, спертое и горячее, вырывалось клубами пара в холодном ночном воздухе. За спиной, рассекая толпу, гремели уже не праздничные, а гневные крики. Гангстеры из «Банды Алмазного Кулака». Они не стеснялись в выражениях, расталкивая людей, и их темные шелковые куртки мелькали среди ярких праздничных одежд, как вороны в стае попугаев.

Прыжок. Нога оттолкнулась от низкой каменной ограды, пальцы на мгновение вцепились в резной карниз крыши — прохудившийся, покрытый древней пылью. Рывок. Он перекатился по скользкой черепице, чувствуя, как тяжелый сверток за спиной бьет его по лопаткам. Артефакт. Причина этого безумия.

Пуля просвистела где-то сбоку, звонко щелкнув по фарфоровой фигурке стража крыши. Ульян не оглядывался. Он видел перед собой мозаику из деталей: лужица талой воды, отражающая колеблющийся свет фонаря; оборваная гирлянда из красной бумаги, хлещущая по лицу; раскрытый зонтик торговки, который он снес плечом, бормоча невнятные извинения. Его мир сузился до следующих десяти шагов, до следующего укрытия.

Но удача — дама капризная, особенно в новогоднюю ночь. Он выскочил на мост через канал, усыпанный лепестками бумажных цветов, и на мгновение замешкался, выбирая направление. Мгновение — это все, что нужно было меткому стрелку.

Удар в спину был неожиданно горячим и тупым, будто его ударили кузнечным молотом. Ульян споткнулся, грузно рухнув на колени. Грохот петард слился с нарастающим гулом в ушах. Он попытался встать, но тело не слушалось. Рука потянулась за спину, к месту жгучей боли, и вернулась мокрой, липкой, черной в свете фонарей.

Нелепо, — промелькнула мысль. Украсть у бандитов какую-то древнюю безделушку и умереть на мосту в праздник…

Он упал навзничь. Сверток под спиной треснул — древнее дерево лопнуло от падения. Что-то острое впилось ему в рану. Не пуля — осколок артефакта. Он почувствовал, как тепло разливается из спины по всему телу, странное и чуждое, смешиваясь с его собственной, вытекающей жизнью. В последнем взгляде он увидел небо, почерневшее от дыма, и одинокую звезду, мерцающую сквозь него.

---

Сознание вернулось с резким, болезненным вдохом. Вместо запаха пороха и крови — густая, едкая вонь навоза, прелой соломы и влажного дерева. Ульян открыл глаза. Над ним проступали в утреннем полумраке грубые балки, затянутые паутиной. Он лежал на земляном полу в каком-то хлеву. Тело болело, но не от пулевой раны, а от жесткого ложа и странной ломоты во всех костях.

Он поднял руки. Молодые, но покрытые мозолями и грязью, в одежде из грубой ткани. Не его руки. И не его тело. В висках застучало, и в сознание хлынул поток обрывочных чужих воспоминаний: мир Мурим, духовные техники, кланы, бесконечная борьба… И еще что-то. Нечто редкое, чужое для этого мира, но присутствующее. Руны. Древние символы силы, падающие с небес как благословение или проклятие.

С внутренним взором, будто по наитию, он нащупал в глубине своего нового существа странный узор — сложную, мерцающую изнутри голубоватым светом спираль, вплетенную в самую суть его души. Знание о ее функции пришло мгновенно, как будто было всегда. Руна Возврата. Возвращение к сохраненной точке после смерти. Холодное, безрадостное бессмертие неудачника.

Дверь хлева с скрипом распахнулась, впустив полосу слепящего света.

— Ах ты, дармоед! Опять валяешься?! — зарычал грубый голос. На пороге стоял тучный помещик Чжан, его лицо, обветренное и жестокое, было искажено злобой. В его руке был увесистый посох из черного дерева.

— Хозяин, я…

Слова застряли в горле. Посох со свистом обрушился на плечо Ульяна, заставив его скулить от боли.

— Никаких оправданий! Ты должен был ещё 5 минут назад начать чистить хлев!

Последующие минуты слились в кровавый, болезненный кошмар. Ульян, слабый и дезориентированный, пытался прикрыться, но удары сыпались градом: по спине, по ногам, по голове. Помещик избивал его методично, с молчаливой яростью, пачкающую его дорогой халат брызгами грязи и крови. Мир сузился до боли, до тупого стука дерева по костям, до хриплого собственного дыхания.

Последний удар, тяжелый и точный, обрушился на висок. Кости хрустнули. Сознание погасло.

---

И снова — резкий вдох. Холод земли под щекой. Запах навоза. Тот же хлев. Ульян вздрогнул и сел, инстинктивно потрогав своё тело. Цело. Только слабая, фантомная боль, как эхо. Но в его сознании, поверх шока и ужаса, всплыл четкий, безэмоциональный текст, будто начертанный перед внутренним взором:

[Смерть от тупой травмы. Опыт усвоен. Скорость развития физического тела повышена на 1%. Точка сохранения обновлена.]

Он замер, осмысливая. Даже такая смерть… была полезна. Руна не просто возвращала его. Она так же и компенсировала пережитые страдания.

Боль от избиения еще звенела в памяти, унижение жгло сильнее ран. Но теперь в этом унижении был скрыт странный, горький привкус возможности. Он медленно поднялся на ноги, вытер грязь с лица. Глаза, еще недавно полные растерянности, теперь застыли, как два куска темного льда.

Задача была простой и понятной: избежать избиения. Ульян, едва отдышавшись после возвращения из небытия, метнул взгляд по хлеву. В углу, прислоненная к склизкой от сырости стене, стояла лопата с обломанным черенком и залоснившимся от времени металлом. Он схватил ее и принялся с яростной, методичной решимостью сгребать влажную, пахнущую аммиаком подстилку.

Работал он молча, сосредоточенно, прислушиваясь к каждому звуку снаружи. Каждое движение отзывалось в теле фантомной болью — памятью о недавней смерти. Теперь он понимал: спина болит не от жесткой лежки. Это была мышечная память, эхо ударов плети, которая, судя по обрывкам воспоминаний этого тела, была привычным аргументом помещика.

Дверь открылась, пропустив все того же Чжана. Помещик остановился на пороге, его свиные глазки медленно скользнули по выметенному полу, по аккуратно сложенному старому сену в углу. Он хмыкнул, и его жесткое лицо слегка разгладилось.

— Уже хорошее начало, — произнес он, и в его голосе не было привычной злобы, лишь усталая констатация факта. — Может, сегодня даже не получишь ударов плети по спине. Продолжай в том же духе, Ульян.

Ульян. Так звали и его, прежнего. Случайность? Судьба? Неважно. Важно было выжить сегодня.

Месяц потянулся однообразной, изматывающей лентой. Дни состояли из вонючего хлева, где нужно было не только убирать, но и чистить кормушки, носить воду, колоть дрова для кухни рядом. Потом — помощь по двору. Его часто посылали к старому Бону, дряхлому столяру, чьи руки тряслись так, что он не мог разобрать застрявшую телегу с кирпичами. Ульян молча вгрызался в работу, чувствуя, как мышцы ноют, а ладони покрываются новыми, поверх старых, мозолями.

Еда — пресная похлебка с плавающими кружками жира и черствые лепешки — лишь притупляла голод, но не давала сил. Однако кошмар избиений не повторился. Помещик Чжан с каждым днем становился… спокойнее. Он мог бросить короткое, неодобрительное замечание, но плеть висела на стене нетронутой. Иногда в его взгляде мелькало что-то, почти похожее на смутное одобрение. «Не так уж и плохо, — думал Ульян, выбивая из одежды пыль в конце очередного дня. — Можно привыкнуть. Выжить».

Последний день месяца выдался особенно тяжелым. Телега с гранитными плитами для нового фундамента застряла в грязи после дождя. Ульян уперся плечом в холодный, шершавый бок повозки, напряг все мышцы. Ноги погружались в липкую жижу, спина горела огнем. Телега дрогнула, но не сдвинулась. Силы, подточенные месяцем скудной пайки и каторжного труда, изменили ему.

Из-под навеса вышел Чжан. Он молча наблюдал, как Ульян, снова и снова пытаясь сдвинуть неподъемный груз, только глубже увязает в грязи. Лицо помещика было непроницаемым. Потом он обернулся и кивком подозвал другого парня, дровосека, чьи плечи были как каменные глыбы. Тот с глухим рыком сдвинул телегу с места.

Чжан подошел к Ульяну, вытиравшему пот с лица. В его глазах была не злоба, а странная, тяжелая грусть.

— Клану Лянь не нужны бесполезные кадры, — произнес он тихо, так, чтобы не слышали другие. — Прости, Ульян. Я бы тебя с радостью оставил, ты старался. Но я лишь помещик одной из подконтрольных усадьб. Не могу пойти против воли клана. Ты… отправляешься в Главный зал. Как материал для пилюль.

Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. «Материал для пилюль». Воспоминания-осколки в сознании Ульяна сложились в ужасающую картину: алхимические котлы, жертвы для усиления эликсиров, безотходное использование «отработанного сырья». Его схватили под руки. Он не сопротивлялся. Смысла не было.

В последний момент он встретился взглядом с Чжаном. Тот отвернулся.

Боль пришла не сразу. Сначала был пронизывающий холод особого подземелья, запах лекарственных трав и чего-то металлического. Потом — огонь в жилах, когда зелье влили ему в глотку. Тело начало ломать изнутри, кости, казалось, превращались в раскаленное стекло и крошились. Сознание растворилось в агонии, медленной и тщательной.

[Смерть в процессе алхимической экстракции. Опыт усвоен. Скорость развития физического тела повышена: теперь +11%.]

Текст всплыл в черноте, холодный и четкий. Но на этом сообщение не закончилось. Появилась новая строка.

[При интенсивной физической нагрузке в течение жизненного цикла выявлен и усилен соответствующий аспект. Получен пассивный навык: «Сила I». Увеличение физической силы на 10%.]

---

И снова — резкий вдох. Запах навоза. Холод земли. Хлев.

Ульян открыл глаза. В них не было ни паники, ни отчаяния. Только ледяная, кристальная ясность. Простое выполнение обязанностей, послушное существование винтика — не гарантировало выживания. Система этого мира, клан Лянь, отбраковывала слабых, использовала до конца даже тех, кто старался.

Чтобы жить, нужно было стать не просто полезным. Нужно было стать исключительным. Невосполнимым ресурсом. Неудобным винтиком, который слишком ценен, чтобы выбросить, или слишком крепок, чтобы сломать.

Он поднялся с пола. В мышцах, еще мгновение назад помнящих агонию растворения, теперь играла новая, странная упругость. Те самые 10% силы. Первый реальный плод его бессмертных страданий.

Он подошёл к стене и взял лопату с обломанным черенком. Сжал рукоять. Раньше она была увесистой. Теперь она чувствовалась иначе. Легче. Почти как продолжение руки.

Ульяну было ясно: эта жизнь в хлеву — лишь отправная точка. Приговор клана Лянь был не концом, а инструкцией. Он докажет им свою исключительность. Смерть за смертью, процент за процентом, навык за навыком.

Он вышел во двор. Предрассветный туман стелился по земле. Впереди был новый день, новые задания, и тот же самый помещик Чжан, который еще не знал, что отправил на смерть другого человека. Теперь в хлев вернулось нечто иное. Не тот слуга, которого он знал, а ученик смерти, готовый использовать этот жестокий мир, включая его плети, телеги и алхимические котлы, как свои учебные пособия.

После возвращения Ульян не просто механически выполнял работу. Теперь у него были свободные минуты — короткие передышки между заданиями, которые он использовал не для отдыха, а для изучения. Его взгляд, отточенный опытом двух смертей, стал замечать детали.

Старик Бон был живой историей усадьбы. Его столярная мастерская, притулившаяся за амбаром, пахла стружкой, льняным маслом и старостью. Руки, покрытые сетью темных прожилок и старых шрамов, дрожали, но когда они касались дерева, дрожь куда-то исчезала, уступая место точным, экономным движениям. Он мало говорил, но любил ворчать себе под нос, комментируя качество привозной древесины («Суковатая, Лянчжоуская ель, ей бы только на подпорки!») или глупость молодых учеников. К Ульяну он отнёсся с молчаливым снисхождением, пока тот не начал не просто таскать, а предугадывать, какой инструмент понадобится старику следующим. Их общение свелось к кивкам, протянутым стамескам и редким, хриплым фразам Бона: «Держи ровнее» или «Видишь сучок? Он слабину даст». Очень общительный если сравнивать со вторым объектом изучения.

Дровосек Ли был его полной противоположностью. Молчаливый гигант с телом, словно высеченным из того же дуба, что он рубил. Его движения были медленными и невероятно мощными. Он не участвовал в дворовых дрязгах, а его взгляд часто блуждал где-то за околицей, в сторону лесистых холмов. Ульян видел, как однажды Ли, разозлившись на упрямое полено, одним ударом колуна расколол его вдоль, да так, что щепки воткнулись в земляную стену сарая. Сила, лишённая всякого изящества, но абсолютная в своей грубой эффективности.

И помещик Чжан. За месяц Ульян увидел его иначе. Он был жесток, но не безумен. Его строгость имела систему: лень каралась плетью, усердие — снисхождением. Раз в неделю, по вечерам, в усадьбу привозили маленькую девочку лет семи — Сяомэй, дочь Чжана, жившую с матушкой в городе при клане. И этот грузный, хмурый человек преображался. Голос его становился тише, черты лица смягчались. Он сам катал дочку на спине, слушал ее щебетанье о городских уроках, а в его глазах светилась та самая, единственная привязанность, которую Ульян мог в нем заподозрить. Это объясняло многое. Чжан был не просто злодей; он был винтиком, старающимся обеспечить будущее своему ребенку в жестокой иерархии клана Лянь.

К концу первого месяца Ульян не просто выжил. Он прибавил в плане мышц, под грубой рубахой они стали плотнее, тень рельефа появилась на предплечьях и плечах. И был момент, маленькая победа: та самая телега с плитами, застрявшая в грязи. На этот раз Ульян, учтя прошлый опыт, подложил под колеса плоские камни, нашел точку опоры и, с глухим криком, собрав все ресурсы тела, сдвинул ее с места. Чжан, наблюдавший с крыльца, хмыкнул, и в этом звуке было удивление. Может, этот парень не так бесполезен.

Но мир Мурима редко оставляет надежду безответной.

Убили старика Бона. Нашли в его мастерской утром с переломанным горлом. Работа была грубой, топорной — явно не мастерское убийство, а сведение счетов или устранение свидетеля. И, как гром среди ясного неба, обвинение пало на Ульяна. Его видели последним с Боном — тот просил принести смолы с кладовой. Свидетель нашелся — один из поварят, который клялся, что слышал, как Ульян и старик ссорились из-за якобы украденной медной пластины.

Чжан на этот раз не смотрел с грустью. Его лицо было каменным, лицом чиновника, выполняющего процедуру. Привязанность к дочери делала его не мягче, а осторожнее. Рисковать положением из-за слуги? Немыслимо.

— Воля клана выше личных симпатий, — сказал он Ульяну, избегая встретиться взглядом. — Ты идёшь в Главный зал. Как материал.

На этот раз процедура была «улучшенной». Алхимики клана Лянь экспериментировали с экстракцией «жизненной силы упорных работников». Процесс был дольше, болезненнее, методичнее.

[Смерть в процессе усовершенствованной алхимической экстракции. Опыт усвоен. Скорость развития физического тела повышена: теперь +30%.]

[Интенсивная физическая нагрузка и преодоление пределов в течение жизненного цикла усилены. Пассивный навык «Сила» повышен до III уровня. Увеличение физической силы на 30%.]

---

Хлев. Вдох. Холод.

Ульян поднялся. В его глазах горел не лед отчаяния, а огонь расчета. Теперь все было ясно. Какая-то крыса в поместье очень хотела его смерти. Подстроила все слишком топорно, но эффективно. Убийство старика, ложный свидетель, быстрое устранение неугодного слуги. Возможно, он случайно что-то увидел или стал неудобен.

Но в этой ловушке он нашел замечательную соломинку. План сформировался, четкий и дерзкий.

Если он поймает убийцу и предъявит его клану, причем так, чтобы в свидетелях был уважаемый человек (например, тот же старик Бон, которого нужно спасти), это будет не оправданием. Это будет заслугой. Прямой путь из расходного материала в охранники, в люди с положением. Но для этого недостаточно просто силы. Теперь нужно мастерство. Навык боя, наблюдательность, умение действовать скрытно.

Он подошёл к углу и взял лопату. С непоколебимой уверенностью.

Теперь у него был не просто инстинкт выживания. У него был план. И бесконечное время на его отработку. Эта жизнь станет разведкой. Следующая — подготовкой. А та, в которой все сложится, — действием.

После уборки он вышел во двор, ощущая в мышцах новую, невиданную мощь. Он мог теперь сломать эту лопату голыми руками. Но этого мало. Нужно научиться бить точно, быстро, беззвучно. Нужно выследить крысу.

Ульян взглянул на окна покоев помещика, на дверь столярной мастерской, на дальний угол двора, где копошились другие слуги. Он видел уже не просто фон, а поле битвы. И он был единственным воином на этом поле, у которого было секретное оружие — возможность бесконечно переигрывать сражение, пока не добьется идеального результата.

-О Ульян, ты уже все сделал, хорошая работа! Прозвучал голос Чжана со спины.

Ульян покорно ему кивнул и принялся за другую работу. У него теперь была мечта: покорить этот мир. И самый главный ресурс у него уже был, остальное лишь вопрос времени.