Планктон

Вторник

Андрей Миронов медленно вышагивал по своему кабинету, отмеряя пять шагов, которых хватало, чтобы дойти от дверей до окна. И те же пять шагов обратно. Вышагивая, диктовал в такт своим шагам: так же медленно. Лена Зорина, чуть наклонив голову, старательно за ним записывала.

Если бы это был не обычный, не очень просторный, а если быть честным, совсем небольшой кабинет следователя, то сначала можно было бы подумать, что два взрослых человека вспомнили школьные годы. И теперь один из них представляется строгим учителем, а другая – учеником, записывающим за этим строгим учителем диктант по русскому языку. Но это был не школьный класс. Это был кабинет следователя – майора Миронова. И Лена Зорина писала под его диктовку совсем не диктант, а явку с повинной и чистосердечное признание. Она признавалась в убийстве своей бывшей лучшей подруги Юли Шатовой.

Честно говоря, когда Андрей вызвал Лену для беседы этим утром вторника, он совсем не ожидал, что потратит так много времени на то, чтобы убедить ее пойти на такую неслыханную сделку. Наоборот, ему казалось, что Лена тут же ухватится за такую прекрасную возможность получить минимально возможный срок за максимально тяжкое преступление. Андрей, чего уж там скрывать, даже обиделся немного. Ожидавший бурных изъявлений благодарности, и, может даже слез, он поначалу растерялся, когда услышал в ответ категорическое «нет». Взял себя в руки. Понимая, что блицкрига не получилось, подготовился и начал долгую осаду, мягко и настойчиво пытаясь выяснить причины столь категорического нежелания пожать протянутую руку. По мере того, как выяснял, еще раз убедился в том, что решение, принятое в пятницу вечером в кабинете Александра Михайловича Ковалёва, было абсолютно верным. Лена заслуживала самый мягкий приговор. Все ее нежелание, оказывается, диктовалось, прежде всего, беспокойством за Миронова и Ковалева. Она боялась, что за такое нарушение их, мягко говоря, по головке не погладят. Когда Андрей это понял, вздохнул.

–– Лена, конечно не погладят! Более того, лишат погонов и погонят из органов. Но такое возможно только в том случае, если ты плохо исполнишь свою роль. А вот в это я поверить никак не могу: ты – великолепная актриса!

Ни обстановка, в которой происходил разговор, ни висевшее над Леной обвинение все равно никак не могли повлиять на ее оценку столь лестного заявления. Лена тут же вспыхнула, смутилась и не смогла сдержать довольной улыбки.

«О, женщины, женщины!» – усмехнулся про себя Андрей.

Вслух же продолжил:

–– И как я не могу в это поверить, так и ты не можешь не поверить в то, что мы с Александром Михайловичем все продумали до мельчайших подробностей. Тебе просто нужно следовать этому сценарию. Это просто твоя очередная роль. Исполнишь ее хорошо – и все получится. Ну, так как? Ознакомишься со «сценарием»?

Лена внимательно посмотрела на Андрея. Андрей был спокоен, улыбался. Лена улыбнулась в ответ и кивнула.

И сейчас записывала под диктовку то, как она «совершила» это убийство. Иногда, впрочем, спорила по поводу той или иной формулировки, упирая на то, что «она бы так не сказала». Андрей каждый раз в таких случаях спрашивал, как бы она сказала, и каждый раз легко соглашался с ее предложениями.

Наконец, все было написано.

–– Дописала? – спросил Андрей.

–– Да. – кивнула Лена, поднимая голову от бумаги.

–– Хорошо. Теперь поставь число и подпись. Только не сегодняшнее! – Андрей успел предупредить, прежде чем Лена занесла над листком руку. – Ставь четырьмя днями раньше. Угу. Отлично! Давай сюда!

Андрей взял протянутые Леной листки. Быстро просматривал.

–– Как камера? – спросил, не отрываясь от чтения.

–– Спасибо. Все хорошо. – ответила Лена и, чуть помявшись закончила. – Даже не верится.

–– Во что именно? – Андрей бросил короткий удивленный взгляд.

–– Ну, я же столько слышала и читала… – Лена подыскивала слова. – Как там страшно и тяжело… Много людей… А у меня какие-то царские условия. Одна в камере. Да и обращаются… Чуть пылинки не сдувают…

Андрей усмехнулся.

–– Это же Александр Михайлович так распорядился, да? – Лена была уверена.

–– Да, он. Поэтому ничего не бойся. Все так и дальше будет.

–– Передайте, пожалуйста, ему мою благодарность. – попросила Лена.

–– Сама и передашь. – как само собой разумеющееся предложил Андрей. – Ну, что ж: все в порядке. Начало положено! На сегодня хватит. Теперь так: завтра к тебе придет твой адвокат. Очень хороший адвокат. Слушайся его во всем и во всем доверяй ему. Хорошо?

–– Да, хорошо. Поняла.

–– Отлично.

Андрей посмотрел на Лену. Не смог сдержать улыбки.

–– Чего? – забеспокоилась вдруг Лена. – Что-то не так?

–– Все так! Успокойся. Все будет хорошо. Просто сейчас сделай скорбное лицо, я охранника должен вызвать. А то у тебя такая улыбка…

Лена тихо рассмеялась. Тут же взяла себя в руки. Андрей вынужден был признать, что произошедшее вслед за этим моментальное изменение в ее состоянии поразило его.

«Да, действительно, блестящая актриса! – подумал про себя. – Кто скажет, что всего секунду назад так улыбалась! А сейчас – аллегория скорби и раскаяния!»

Эта мысль тут же его окончательно успокоила. Если и были хоть какие-то сомнения, то теперь был уверен, что и на суде никаких проблем точно не возникнет.

Лену увели. Андрей складывал бумаги. Раздался звонок.

–– Да, Александр Михайлович! – и не дожидаясь вопросов, стал докладывать. – Все в порядке. Только что закончили. Все написала…

–– Да я и не сомневался. – вдруг прервал его Ковалев. – Я по другому поводу. Ты с Юрой давно общался?

–– Да, так же, как и вы! – отвечая, Андрей недоумевал, понимая, что недоумение это вызвано какой-то тревогой проскользнувшей в вопросе Ковалева. – В пятницу вечером. А что случилось?

–– Пока не знаю – вздохнул Ковалев. – Только он на звонки не отвечает. Мы с ним последний раз в субботу говорили. Думали в ресторан сходить, с женами… Вот звоню третий день, чтобы договориться, а он молчит. Я ему только что на работу звонил. Там он тоже не появлялся…

–– Да я думаю, он до сих пор не отошел от пятницы, Александр Михайлович. – Миронов попытался взбодрить начальника.

–– Может быть. Может быть. – чувствовалось, что хоть Ковалев и произнес этот обнадеживающий оборот речи дважды, в душе был совсем не спокоен.

–– А телефон родителей не знаете, случайно? – спросил Андрей.

–– Нет. Не знаю. Да и толку. Я же их не знаю. А даже, если бы и знал. Он же говорил, что они уехали на две недели к морю отдохнуть. Не помнишь разве?

–– А! Да! – Андрей согласился, хотя и не помнил, чтобы ему Конев говорил об отпуске родителей. – Ну, тогда кому-нибудь еще позвоните.

–– Тёме позвоню, Свиридову. – вдруг ожил Ковалев. – Он же разведчик! Точно должен знать! Ладно, давай!

–– Александр Михайлович! – Андрей успел, прежде чем Ковалев закончил разговор. – Мне только потом перезвоните. А то…

–– Да, конечно! Как что узнаю, позвоню.

Андрей некоторое время по инерции еще держал трубку у уха. Потом сбросил оцепенение, забрал папку и вышел из своего кабинета.

…Ковалев, закончив разговор с Андреем тут же начал искать в телефоне контакт Свиридова. Наконец, нашел. Уже готов был нажать на вызов, как телефон ожил. Почему-то Ковалев не удивился, когда на экране высветилось имя Свиридова. Не удивился, но ощутил, как то беспокойство, которое он испытывал последние минуты, теперь медленно пересекало ту границу, за которой из беспокойства превращалось в страх.

–– Да! – практически крикнул в трубку.

–– Беда, Саша! – Свиридов даже не поприветствовал. – С Юрой что-то случилось…

…Миронов уже подходил к своей машине, когда телефон снова ожил.

–– Ну, что, Александр Михайлович, жив, курилка? – беззаботно выпалил Андрей.

–– Знамя же у тебя еще сидит? – Ковалеву было совсем не до веселья.

–– Да, сидит! – Андрей тут же почувствовал что-то неладное. – А что случилось-то?

–– Потом, Андрюша. Сейчас хватай его с инструментом и дуй к Юриному дому. Всё – там!

Ковалев закончил разговор. И было понятно, что он уже по дороге к дому Юры. Андрей захлопнул дверцу машины и побежал обратно.

«Твою мать! Твою мать!» – только и повторял про себя.

…Когда подъехал к Юриному дому то застал во дворе Ковалева, Свиридова, которые внимательно слушали какую-то женщину. Андрей подошел.

–– Это Андрей! – представил его Ковалев.

–– Тамара Ивановна! – кивнула женщина.

–– Пошли. – сказал Ковалев.

Двинулись к подъезду.

–– Что дальше? – Ковалев вернулся к прерванному разговору.

–– Мы вышли прогуляться. – рассказывала Тамара Ивановна. – Тут ему кто-то позвонил…

–– Это был я. – сказал Ковалев.

–– Да. Вы поговорили. Закончили. Он заглянул в телефон. А там сообщение. Он остановился. Дар речи потерял. Я даже испугалась. Кричу ему, а он стоит, держит телефон и молчит. Потом протянул его мне. Я смотрю, там сообщение от этой женщины. Я говорю, мол, прочитай. Он отвечает, не могу, прочитайте, пожалуйста, сами. Я открыла и прочитала: «Я приготовила рассольник. Прилетай!»…

Дальше Тамара Ивановна продолжить не смогла. Начала плакать.

–– Только не говорите, что она по ошибке! – взмолился Свиридов.

Тамара Ивановна ничего не смогла ответить. Только покачала головой.

–– Какой ужас! – прошептал Свиридов.

–– Твою мать! – одновременно с ним произнес Ковалев.

–– Да, по ошибке! – Тамара Ивановна взяла себя в руки. – Он был такой счастливый. Так заорал от радости. А тут следом второе сообщение. Мол, извини, я случайно. Удаляла переписку и случайно вместо того, чтобы удалить, нажала на «отправить». Я не знаю, как он удержался. Только тут же попрощался со мной, и пошел домой. С тех пор я его и не видела. Домой попасть не могу. У него то ли ключ там торчит, то ли на внутренний замок закрыл. Свет все это время горит. Я кричала через дверь. Не отвечает. Сегодня уже родители его мне позвонили. Он трубку не берет. Я соврала. Сказала, что все в порядке, что он предупреждал, что у него съемки круглосуточные, поэтому телефон не берет. Потом вспомнила про вас, что телефон ваш у меня остался.

–– Тамара Ивановна! – Свиридов поморщился. – Так надо было сразу мне звонить! Чего было ждать три дня?!

Тамара Ивановна опять не смогла что-либо ответить. Начала рыдать.

–– Ладно! – Ковалев, как всегда, первым взял себя в руки. – Сейчас-то чего?

Андрей, который не знал ничего о Юриной истории, теперь вполне представлял, что случилось. Вопросов не задавал.

Подошли к Юриной двери. В воздухе стоял сладковатый запах, не оставлявший сомнений в природе его происхождения.

–– Это плохо! – покачал головой Свиридов.

–– Почему? – удивился Ковалев. – Наоборот! В таком состоянии... Забыться, отключиться.

–– Он мне говорил, что даже запаха не переносит…

–– Ничего! Лекарство никогда приятным не бывает! – справедливо заметил Ковалев.

После этого на всякий случай пару раз дернул за ручку. Ничего. Взял ключи у Тамары Ивановны. Попробовал. Ничего. Постучал громко, громко покричал. Ничего. Вздохнул. Отошел от двери.

–– Давай, Знамя! – сказал парню лет 30, которого привез Андрей.

Высокий, под два метра, худой, с невероятно длинными и тонкими пальцами, Знамя вполне мог претендовать на призовое место в конкурсе двойников Паганини, если бы таковые проводились. И дело было не только в худобе, в росте и удивительных руках. Он и лицом, и прической напоминал великого генуэзца. Невозможно было отмахнуться от мысли, что он мог не знать о таком сходстве. Иначе трудно было объяснить и длинные волосы, и совсем нехарактерные для времени пышные бакенбарды.

Знамя подошел к двери. Обернулся, вопросительно посмотрев на Ковалева.

–– Андрей! Инструмент! – приказал Ковалев.

Андрей протянул элегантный дипломат. Знамя открыл его. Взору окружающих был представлен высококлассный набор медвежатника-профессионала. Здесь было все: от каких-то совсем мелких отмычек до небольшого ломика. Все было разложено в какой-то удивительной симметрии, и порядке, вызывавшем даже эстетическое удовольствие. Знамя мгновение смотрел на дверь, потом выудил одну из отмычек, даже не заглядывая в дипломат. Все вокруг застыли, наблюдая за ним. Но Знамя и не думал начинать. Вдруг обернулся. Виновато посмотрел на Ковалева.

–– Александр Михайлович! – только и сказал.

Ковалев некоторое время выходил из оцепенения.

–– А! Да! – обернулся к друзьям. – Пошли, на площадке подождем.

Все повиновались. Вышли. Тут же разделились. Ковалев продолжал тихо утешать Тамару Ивановну.

–– Успокойтесь, Тамара Ивановна! Не такой Юра человек, чтобы руки на себя наложить! Просто напился, накурился, отключился. Обычная история. Все мы так делаем в его ситуации. А то, что три дня подряд, так это тоже понятно. Кто же выдержит такой удар?!

Свиридов и Миронов спустились на пролет ниже.

–– А почему мы вышли? – Свиридов не удержался.

–– Он не любит работать, когда у него кто-то стоит за спиной. – объяснил Миронов.

–– А почему «Знамя»? – продолжил Свиридов.

–– Сейчас поймешь! – загадочно улыбнулся Миронов.

–– В смысле? – Свиридов недоумевал.

–– Тсс! – Миронов приложил палец к губам. Затем тем же пальцем указал на ухо.

Свиридов замолчал. Последовал совету и прислушался. Лицо начало вытягиваться. Кроме звуков металла от Юриной двери теперь еще доносились обрывки какой-то песни, которую тихо напевал Знамя.

–– Это же «Марш Энтузиастов»! – удивлению Свиридова не было предела.

–– Ну, да! – усмехнулся Миронов. – А в этом марше, в припеве, если помнишь, есть такие слова: «Пламя души своей, знамя страны своей Мы пронесем через миры и века». Вот поэтому и Знамя.

–– Чудны дела твои, Господи! – покачал головой Свиридов.

–– Вообще, интересный, конечно персонаж! – Миронов не мог отказать себе в удовольствии продолжить рассказ. – Его зовут Виталий Голобородько. Медвежатник от Бога. У него, кстати, первое прозвище было не Знамя совсем. По созвучности фамилии его звали Коловорот. Но звали недолго. Есть у него две эти странности: не любит, когда кто-то стоит за спиной, и, когда работает, все время напевает этот марш. Его работу и он сам, и все остальные теперь по этому маршу и определяют.

–– В смысле? – еще раз спросил Свиридов.

–– От того, как долго он поет, понятно насколько сложный замок ему достался. Такая градация. Если до первого припева не дошел, значит очень легкий. Ну, и так далее.

–– И какой был самый сложный?

–– По его словам пока с одним сейфом возился, пропел два раза полностью от начала до конца и на третьем круге дошел до второго припева. Только в этот момент и взломал.

Свиридов еле сдержал смех.

–– А на чем сейчас попался?

–– Да, по глупости. Пришел к любовнице. Накануне поссорились, да еще и пьяный заявился. Она его не пускала.

–– То есть, заперлась на все замки? – Свиридов на этот раз не удержался и хохотнул.

–– Ну, да! – улыбнулся Миронов. – Знамя за первый куплет и припев справился. А она нас вызвала, пока он «напевал». Так и взяли.

–– И что теперь?

–– Да, думаю, ничего. Думаю, заберет она свое заявление. Отпустим.

–– Ты так легко это говоришь? – удивился Свиридов.

–– Порядок такой. – пожал плечами Миронов. – Это, во-первых. А, во-вторых, Знамя же не шантрапа. Он профессионал, каких нет. Ты же не думаешь, что он каждый день квартиры вскрывает? Он берется только за очень сложные и интересные для него дела. У него очень строгий кодекс поведения, который он ни разу не нарушал. Работает только по заказу. Приходит, открывает сейф, или квартиру, берет оговоренную сумму, и уходит. Говорят, что он даже не заглядывает в сейфы, или квартиры, которые вскрывает. Мы его почерк, конечно, знаем. Но ни разу не смогли взять с поличным, и ни разу никто его не выдал.

–– Эстет, значит?

–– А то!

–– Поэтому так под Паганини косит?

–– И поэтому тоже!

–– Вот, наверное, жалеет, что братва не может это оценить! – покачал головой Свиридов.

–– Чего?

–– То, что он Паганини в своем деле! Иначе так бы и звали, а не Знамя!

–– Да, наверное! – согласился Миронов.

…Знамя справился до второго припева. Вышел на площадку.

–– Можно! – сказал Ковалеву, кивая в сторону квартиры.