Пластик

Затянул дым в пластмассовые лёгкие. Неоновые ленты распоясались по бетонной клоаке-куличику.

Сейчас что-то типо какого-то там тысячного какого-то там сраного года - не вижу смысла отсчитывать эту хрень - припаиваться абстрактом к циферкам. Ненавижу считать.

В этом мире нашем - нашем уродском мире когда-то кто-то там изобрёл бессмертие: глупое недоразвитое словечко, которое теперь-то, хаха, которое теперь-то будет использовать только конченный кретин! Я называю его нежитьё, антижизнь, мертвие, бездыхант, дохнолия - как угодно, но не бессмертие. Сейчас мы ближе к смерти, чем когда-либо.

Прошляки научились вживлять абстракт, или по-говённому "душа", в маленький чип, а потом копипаста - всаживаешь дурость в пластик и пусть там чертыхается. Умрёшь - бесплатно вселят в новое тело, а потом ещё, ещё и ещё, и ещё, и ещё.

Нас лепят именно что из пластмассы. Самыф дешёвый материал - все же дохнут, как... Как люди: никто и ничто более нашего не мрёт.

Я стою у клуба, прислонившись к кирпичной стене. Этому телу не больше сколько-та скольких дней - тёмно-синее и полое, будто сделано из детских игрушек прошляков.

Я работаю здесь стоящим у стены. Моё синтпоколение - самое последнее, самое ненужное: те, кого умертвозаплстмассили в младенчестве. Больше никогда никогда не беременнел и не рожал.

Мимо меня проходит другой полый. Красный, как детская лопатка, весь затёртый и рубцеватый - не меняет, сучара, оболочку: влюбился. Ненавижу таких до глубины абстракта, вечно хочется раскроить их и втоптать в асфальт углом их "идентичность".

Но мало думать - я ещё так и делаю.

-Сколько ходишь? - он повернулся в мою сторону, и видно, что кастет припаян к руке - шарит.

-Тебе какое дело?

-Говори, или я тебя в стену вмажу.

-Чё ты сказал?

Кирпичи плачут пульсирующей музыкой, шарахающей колыбельной - одно и то же: бум-пумс, бум-пумс, бум-пумс, бум-бум-пумс. Под третье пумс я кидаюсь на красного и вхерачиваю ему локтём в рожу. Он даёт мне поддых, железяки проскорлупывают мне пластмассовое брюхо, а я отрываю ему ногу с корнем и вмазываю по плечу - этим пластоплюям всегда похеру на тазокрепни. Тем не менее, он отражает мой удар и ломает мне голову. Я падаю в лужу, и мой чип, попискивая, дохнет.

-Сраный фрик! - визжит красный и уходит, пнув оторванной ногой напоследок синее разбитое тело.

Я в который раз не приблизился к смерти ни на меру, и который раз отдалился от жизни.

***

Новое тело. Жёлто-зелёное - совсем уже не стараются. На плече осталась голубоватая наклейка, кажется такую раньше лепили на бананы. Потёртый и зашарпанный - меня внесли в реестр неуравновешенных и отбитых на голову придурков, так что теперь я буду ходить в таких консервных банках, что меня только так и лопай, как мыльный пузырь.

Вышел на улицу. Пластмассовый воздух душит по-своему.

Мне кажется, я толком не человек. Потеряв тело, мы совсем давно утратили любые намёки на "я", любые намёки на пресловутую идентичность. Бессмертие абстракта ими воспевалось, воспроизводимость жизни ими воспевалось... Но какой толк в мыслях без своего тела? Какой толк в душе без бренной оболочки? Тут никто уже никого не запоминает, никто ни с кем не общается - все пластмассовый мусор, что через несколько дней сменит свою форму и фасон. Люди трутся друг об друга, даже не боясь сломать, даже не опасаясь расколоть, ведь какая разница - какая к херам разница, если убитый через секунду окажется ванной уточкой с отклюванным носом и пустеющим брюхом? Никакой.

И души тогда в нас нет. Нету этого абстракта. Все едины в своей пластмассовой никчёмности, все одинаковы в своей величайшей несмертности и нежитности.

Но раз нет у меня ни души, ни тела - что же от меня остаётся?

Я отрываю себе пальцы, чтобы лишний раз не цепляться ими при драке на кулаках.

Наверное, только пластик.