Пластиковый ужас

Я и представить не мог, что обычная поездка за океан обернется не отпуском, а приговором. С того самого дня я живу в осаде. Я вздрагиваю от собственного отражения в темном окне, от скрипа половиц в пустой комнате, от тени, которая на секунду задержалась там, где ее не должно быть. Меня не покидает ощущение, что конец не просто близок - он уже здесь, он дышит мне в затылок. Просто я еще не понял этого.

Все началось две недели назад, хотя мне кажется, что минула вечность. Путевка в Провиденс, Род-Айленд, - я выиграл её в каком-то дурацком конкурсе. Родной город Говарда Филлипса Лавкрафта, создателя Ктулху. Тогда я еще не знал, что ирония судьбы бывает смертельной. Я летел туда как паломник, а прилетел как жертва, которую ведут на заклание.

Первые дни были прекрасны: старые улочки, готические особняки, туман над заливом. Но к концу третьего дня меня потянуло в сувенирные лавки. Я хотел привезти домой что-то настоящее, что-то, что хранило бы отблеск здешнего воздуха. Я обошел десяток магазинов, но везде была одна и та же дешевая пластмасса: фигурки Ктулху, отштампованные тысячами, бездушные и пыльные. Некоторые были покрыты такой толстой коркой пыли, будто пролежали на витрине не годы, а столетия. Они смотрели на меня пустыми глазницами, и я уже собирался уйти, как вдруг…

Как вдруг он появился.

Я не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Просто в какой-то момент тень в углу лавки сгустилась, вытянулась и обрела форму. Он возник из ниоткуда - высокий, настолько высокий, что его голова почти касалась притолоки. Мой рост метр восемьдесят пять, а он возвышался надо мной как минимум голов на шесть. Но дело было не в росте. Дело в том, как он стоял. Неподвижно, неестественно прямо, словно его позвоночник не гнулся вовсе.

Он носил атласную мантию изумрудно-зеленого цвета, расшитую узорами, которые сияли, когда на них падал свет. Кроваво-красные линии переплетались в сложные знаки, и каждый раз, когда я пытался рассмотреть их детально, они расплывались, словно не желали, чтобы их запоминали. Лицо его скрывал глубокий капюшон, но из темноты проступали скулы, острые, как лезвия, и глаза - неестественно желтые, с вертикальными зрачками.

- Вы ищете нечто особенное? - спросил он. Голос его был низким, вязким, как патока, и от него по спине побежали мурашки.

Я не мог вымолвить ни слова. Он усмехнулся, обнажив зубы - слишком мелкие, слишком острые, слишком многочисленные для человека.

- Не бойтесь. Я не кусаюсь. По крайней мере, пока что.

Он пригласил меня внутрь. И я, словно загипнотизированный, переступил порог. Задняя комната лавки оказалась уютной до омерзения: пахло корицей и сушёными яблоками, горел камин, на столе дымились две чашки чая. Я не видел, чтобы он заваривал чай. Я вообще не видел, чтобы он делал хоть одно лишнее движение. Но чай был горячим, и его аромат показался мне самым приятным в мире.

Мы говорили о Лавкрафте, о Род-Айленде, о России. Он знал про меня всё: откуда я, где работаю, как зовут мою мать. Он назвал её имя, и у меня застыла кровь.

- Не удивляйтесь, - сказал он, заметив мой ужас. - Вы давно меня искали. Просто не знали этого.

Когда я пожаловался на безликие фигурки Ктулху, он рассмеялся - тихо, будто прошелестел крыльями летучая мышь.

- У меня есть кое-что для настоящего ценителя. Но это дороже. И требует подписи.

Он протянул мне лист пергамента. Тонкого, желтоватого, с обожженными краями. Текст был написан на латыни, но почему-то я понимал каждое слово. Договор. Отказ от претензий. Я не имею права предъявлять продавцу никаких требований, независимо от того, что произойдет с купленной вещью.

- Это просто формальность, - сказал он, и его желтые глаза сверкнули. - Страховка для моего скромного бизнеса. Вы же не собираетесь подавать на меня в суд, если фигурка треснет?

Я подписал, даже не дочитав до конца. Идиот. Слепой, глупый идиот!

Фигурка, которую он принес, была великолепна. Темно-бирюзовый Ктулху в два раза больше тех, что пылились на витрине. Каждая чешуйка на его коже была проработана с болезненной тщательностью, крылья перепончатые, как у летучей мыши, а глаза - два крошечных рубина - светились в полумраке собственным, внутренним светом. Когда я взял ее в руки, мне показалось, что она теплая. Живая и тяжёлая.

Я расплатился и вышел. Уже на пороге я услышал, как торговец забормотал что-то на языке, которого я не знал. Звуки были гортанными, текучими, они не складывались в слова, а струились, как ртуть. Я оглянулся. Он стоял в дверях, и его губы шевелились. А глаза - желтые, с вертикальными зрачками - уже не казались мне человеческими. Да и сам он не выглядел человеком. Скорее, чем-то, что притворялось человеком.

Я поспешил в хостел, убеждая себя, что он просто чудак. Эксцентричный торговец. Таких много.

В хостеле я поставил фигурку на тумбочку в соседней комнате и пошел в душ. Вода была горячей, пар клубился, и я почти успокоился. А потом услышал грохот. Тяжелый, глухой удар, от которого задрожали стены.

Я выскочил, наскоро натянув штаны. Фигурка стояла на полу посреди комнаты. Но не там, где я ее оставил. И не так, как я ее поставил. Она смотрела на кровать. Ее рубиновые глаза были обращены прямо на изголовье, на то место, где должна была лежать моя голова.

Я засмеялся. Нервно, натянуто. Сел на кровать, взял фигурку в руки. Она снова была теплой. И когда я сжал ее, мне почудилось, что она слегка пульсирует. Как сердце.

Ночью пришли голоса. Сначала далекие, едва слышные, будто кто-то шептал в соседней комнате за толстой стеной. Потом они приблизились, стали громче, настойчивее. Я не понимал ни слова, но смысл - нет, не смысл, чувство - проникал в меня. Там были не слова. Там были приказы. Древние, нечеловеческие приказы, которые мой мозг отказывался переводить, но мое тело уже начало подчиняться.

Я выключил свет. Фигурка в темноте засветилась. Ее глаза горели ровным красным огнем, и я видел, как на чешуйках проступают капли влаги. Будто она потела. Будто она тоже боялась. Или, наоборот, предвкушала.

Я уснул в какой-то момент, сам не заметив как. И сразу оказался в храме. Колонны из черного базальта уходили в бесконечную вышину, теряясь во тьме. На них были вырезаны барельефы: существа с телами угрей и головами осьминогов, они плясали вокруг фигуры, которую я не смел разглядеть. Пол был мокрым, скользким от слизи. Воздух пах озоном и гниющими водорослями.

А потом я увидел его. Огромного, бесформенного, с щупальцами, которые извивались, как змеи. Он смотрел на меня из центра зала, и я понял, что это не сон. Это встреча.

Меня схватили за горло. Я попытался закричать, но из горла вырвался только булькающий хрип. Щупальца сжимались, перекрывая дыхание. Я видел перед собой не лицо - месиво из присосок и щетинистых отростков. И в этом месиве горели глаза - те самые, рубиновые, с вертикальными зрачками.

Я проснулся от того, что моя собственная рука душила меня. Я лежал на кровати, выгнувшись дугой, и мои пальцы мертвой хваткой сжимали собственное горло. Я с трудом разжал их, хватая ртом воздух. Рядом, на подушке, стояла фигурка Ктулху. Она была мокрой. И теплой. Как живая.

Я не спал до утра. Сидел в углу, включив весь свет, и смотрел на фигурку. Она не двигалась. Но мне казалось, что иногда она дышит.

На рассвете я рванул обратно в ту лавку. Ее не было. На месте магазина зиял пустырь, заросший бурьяном. Старик, торговавший неподалеку овощами, сказал, что здесь никогда не было никакой лавки. Никогда. Я оббежал весь Провиденс. Я расспрашивал всех. Я искал высокого человека в зеленой мантии. Тщетно. Он исчез, как и не было. Растворился в утреннем тумане, оставив меня с фигуркой, которую я боялся даже трогать.

Я решил бросить её. Оставить в номере. Улететь и забыть. Я завернул Ктулху в полотенце, засунул под кровать и выбежал на улицу, как будто за мной гнались.

В аэропорту я прошел досмотр. Мой чемодан просветили рентгеном. Ничего подозрительного. Я выдохнул. Сел в самолет. Вернулся домой.

И когда я открыл чемодан, чтобы разобрать вещи, — он лежал там. Фигурка Ктулху. Среди моих носков и рубашек. Светясь в полумраке прихожей красными глазами.

Я замер. Я точно помнил, что оставил ее в хостеле. Точно. Я сам засунул ее под кровать. Я смотрел, как она исчезает в темноте. Но вот она здесь. И на рентгене ее не было. Не может быть. Но она есть.

Сейчас она стоит на моем письменном столе. Я не решаюсь ее трогать. Я перестал спать. По ночам я слышу, как она шевелится. Слышу, как шепчет. Я заклеил изолентой дверь в комнату, где она лежит, но каждое утро изолента оказывается разорванной. А фигурка - чуть ближе к моей спальне.

Сегодня она была уже на пороге. Я перекрестился. Я не верил в Бога раньше. Теперь - молюсь каждый час. Но что-то подсказывает мне: это не поможет. Потому что я подписал договор. А в договоре, как я теперь понимаю, было написано нечто другое. Я перевел его сегодня через онлайн-переводчик. Там было: «Я согласен принять в свой дом посланника. Я согласен стать его вместилищем. Я отказываюсь от своей души по доброй воле».

Я не помню, чтобы я подписывал такое. Но почерк мой. И подпись моя.

Через несколько часов стемнеет. Я слышу, как в комнате, где стоит фигурка, начинает скрестись что-то большое. Очень большое. Щупальца уже выползают из-под двери.

Я пишу этот текст, чтобы вы знали: никогда не покупайте сувениры в лавках, которые исчезают на рассвете. Никогда не подписывайте бумаги, написанные на пергаменте. И если увидите человека с желтыми глазами - бегите. Бегите, не оглядываясь.

Мне уже некуда бежать. Он здесь. И я слышу, как он зовет меня по имени. Тем же гортанным шепотом, что и тогда. Только теперь я понимаю, что он говорит.

Он говорит: «Ты сам пригласил меня. Теперь мы будем жить вместе. Я уже близко».

Я выключаю свет. В темноте загораются два красных огонька. Они приближаются.

Он скоро будет здесь.