Пластиковый век

В одном из подвалов Шанхая, где пахло дешёвым пластиком и несбывшимися мечтами, лежала в картонной коробке крайне всратая китайская Барби.

Её звали Лин-Лин, но это имя ей не подходило. Оно было слишком благозвучным для куклы с лицом, будто размазанным мокрыми пальцами, и волосами, напоминающими выгоревший ёршик для унитаза. Её глаза смотрели в разные стороны: один — в будущее, второй — в соседний цех по производству таких же убогих Барби.

Лин-Лин была бракованной. Её не купили на рынке, не подарили девочке, которая потом выбросила бы её через неделю. Она просто лежала в коробке среди таких же неудачников: плюшевых котиков с пятью лапами, машинок без колёс и роботов, которые вместо «Привет!» шипели что-то на кантонском диалекте.

Но однажды её нашёл старик-мусорщик. Он собирал хлам для перепродажи, но Лин-Лин ему вдруг понравилась. Может, потому что её кривая улыбка напоминала ему его покойную жену. Или потому что он тоже чувствовал себя бракованным.

Он поставил её на старый телевизор в своей лачуге. Лин-Лин смотрела на него разными глазами, а он рассказывал ей о том, как жизнь прошла мимо. Иногда он чинил ей ногу, которая отваливалась каждые три дня, или пришивал к голове новые пряди волос (обычно это были обрезки верёвки).

А потом старик умер.

Лин-Лин валялась среди другого барахла, пока её не нашла стая бездомных кошек. Они играли с ней, пока не оторвали ей голову. Потом её сожгли в костре бомжи.

Но даже там, среди пепла, её стеклянные глаза всё ещё смотрели в разные стороны — один в мутную воду, второй куда-то дальше.

Может, туда, где все бракованные китайские Барби обретают покой.