Пластинка

Тодд был мертвецки пьян, но это обстоятельство не смогло остановить его блужданий. Подобно зомби, восставшему из сырой могилы с вудуисткого кладбища, он шатался по ночным улочкам Нового Орлеана.

Частные-частые капли дождя заливали мостовую, по которой волочилась и раскачивалась длинная тень Тодда, порождённая тусклой желтизной фонарей. С самого дна души, потопленной дешёвым пойлом и обёрнутой тощей плотью в заношенной военной форме, взмывала бравурная хмельная песнь горечи и обиды.

Опустевшая бутылка давно исчезла из рук. Тодд с неловкой бережливостью поджимал искорёженные кисти к груди, становясь похожим на богомола.

Множество раз он натыкался на фонарные столбы, то одним, то другим плечом прикладывался к заколоченным дверям и витринам покинутых заведений — немых свидетелей былой, сытой жизни. Но на этот раз его остановило нечто мягкое и тёплое.

— Чем занимаемся? — послышалось откуда-то сверху.

— Ломаем двери, гнём фонари, и ругаемся на плохую погоду.

Тодд приподнял съехавшую на глаза поле засаленной шляпы и обомлел.

Перед ним возвышался китаец под широким, способным укрыть несколько человек зонтом с расписанной рыбами бамбуковой рукоятью-тростью. Под семь футов ростом, не меньше, смоляная коса почти до самой земли. Никогда ещё Тодд не видел подобного великана среди китайцев, хотя повидал их немало. Одновременно с глубочайшим удивлением к горлу его подступила предвещавшую рвоту горечь. Тодда согнуло в три погибели и вывернуло прямо на черные туфли незнакомца.

“Ну всё, сейчас он своим зонтом переломит мне спину” — подумал Тодд, посильнее прижав руки, но почувствовал лишь дружественное похлопывание.

— Теперь, когда ваш желудок освободился от всякой дряни, нужно непременно восполнить образовавшуюся в нём пустоту чем-нибудь вкусным и полезным. Пойдём. Пойдём-пойдём. Погода и прям выдалась дурная.

Высокий китаец подхватил ветерана и поволок по лабиринтам Чайна-тауна. Тодду сразу вспомнился добрый самаритянин из проповеди пастора армии спасения, а после и он сам на полях Великой войны. Как же это было давно... Тогда Тодд вытаскивал своих израненных боевых товарищей. Случалось, что и его тоже приходилось спасать под огнём. Он уже успел позабыть, каково это облокотиться о мягкую, но крепкую руку помощи. С необычным незнакомцем было до странности уютно. От него веяло тем же мягким теплом от крыльев ангела-хранителя, принимавшим самые разные облики. Чаще всего незнакомцы, будь то в окопах среди красных маков далёкой Франции, или через забор твоего дома, спасавшие от смерти или от разочарования. Все они были костюмами и гримом для небесного охранителя, скрывавшим свечение нимба над своей головой. Сегодня он достал из шкафа образ невероятно высокого и разнаряженного совсем не по моде китайца.

Мысли спутывались в клубок, становясь неподъемными. В какой-то момент они сами выпали из головы под силой собственной тяжести. В опьяненных глазах всё больше мелькали алые бумажные фонарики вместо привычных уличных фонарей и расплывалась китайская грамота с вывесок. До ушей доходил нежный перезвон ветряных колокольчиков, который всё приближался и приближался.

Вскоре Тодд на неверных ногах переступил порог чайного домика. И тут же впал в забытье, из которого его вывел мягкий, как будто весенни ветерок. То его благодетель махал от себя веером, на рукояти которого болтался листок с иероглифами.

Несколько протрезвевший ветеран, избавленный от промокших и от того отяжелевших лохмотьев, бывших некогда военной формой армии Соединённых Штатов, находился в тепле комнаты. Та чудесным образом сочетала таинственный древний восток и прагматичный современный запад всеми своими диванчиками, столиками и шкафчиками. Остатки мундира, честь которого следовало когда-то защищать, заменял теперь халат. Совсем как у китайца напротив, только из красной, а не синей материи.

Теперь Тодд мог получше разглядеть лицо благодетеля. Начисто выбритое лицо с острым подбородком, высокий лоб, глаза за маленькими тёмными стекляшками очков в круглой оправе. Его губы растянулись в улыбке:

— Вот теперь хорошо. Как ветром сдуло, не правда ли?

На это бродяга-ветеран только кивнул, действительно ощущая, что с каждым взмахом веера свинец испаряется из головы.

— Моё имя Ма Гао, что в переводе на ваш язык означает “высокий как лошадь”, — представился добрый прохожий. — Хозяйничаю здесь, готовлю чай и приторговываю всякими разными вещицами. Только ты не слушай дураков, что твердят, будто то бы я отпускаю опиум в своей чайной. Здесь не было, нет и никогда не будет этой британской отравы! Только чай, лекарственные снадобья, и ещё разного по мелочам, — протянул Ма Гао пиалу своему гостю. — Выпей и принимайся за еду.

— У тебя хороший английский... — только и нашёл что сказать не до конца пришедший в себя Тодд, опасливо отхлёбывая тёплый отвар. Питье неожиданно оказалось приятным на вкус, и по заросшему лицу ветерана разлилась наслаждение.

— Я родился в Новом Орлеане и оказался достаточно одаренным. Здесь и вырос в окружении талантливых учителей. Не из этих ли ты мест?

— Нет, я не Дикси, я Янки... Янки по имени Тодд, — ответил ветеран, зачарованный видом королевских креветок, нашедшими последнее пристанище перед перерождением в ароматном супе с рисовой лапшой.

— Хорошо, Янки-Тодд, поведай мне теперь всё, — устроился поудобнее китаец с невесть откуда появившейся в руках крохотной коробочкой фифтен.

— О чём рассказывать-то? — спросил Тодд, уплетая лапшу.

— Ну знаешь, люди начинают пить не потому, что вкусно.

— Я бы не хотел...

— Считай это платой за тепло, кров и еду. По-моему вполне выгодное предложение, как ни посмотри. Мы ведь, американцы, ужасно любим такое, не правда ли?

— А тебе-то какая выгода выслушивать истории таких оборванцев как я? Она у меня даже не весёлая.

— О-о-о, — протянул Ма Гао, — истории о том, как прядутся нити человеческой судьбы бесценны. Боюсь я не смогу тебе объяснить это. Не все Дикси понимают, чего уж говорить о вас, Янках. Доллары затмевают вам глаза столь же сильно как и их отсутствие, даром что банкноты цвета нефрита.

— Хорошо. Я не рассказчик, но тут и рассказывать особо-то нечего...

— Уверен ты справишься, если ты об этом.

— Вообще-то я хочу выпить. Не чая.

— У меня есть только чай.

С этими словами Ма Гао нацедил Тодду другой отвар.

— Ты что из лиги трезвости?

— Твоя история мне нужна ничем не замутнённая. Если хочешь, то можешь уйти прямо сейчас, и я ничего не потребую взамен. Но смотри, как бы не потерять в таком случае больше. Мы ведь, американцы, ужасно этого не любим, не так ли?

Какое-то время Тодд молчал, а Ма Гао тихонько цокал костяшками фифтен. За тёмными очками было не понять, увлечён он головоломкой или же посматривает в сторону нерешительного рассказчика.

Наконец, отпив пару глотков чая, Тодд начал:

— Мой отец был музыкантом... С самого детства мечтал пойти по его стопам. Он и учил меня, как когда-то его учил мой дед. Такие мальчишки, как я, всегда чистенькие, в чем-то скучные. Вместо того чтобы вместе с другими ребятами искать приключений на свой зад, целыми днями беспокоят соседей музицированием.

Как ни странно я подрабатывал уличным музыкантом, чтобы накопить на учёбу. Я горел музыкой и не хотел наседать на и без того тощий бумажник родителей.

Только я выучился, как за океаном началась Великая война.

Меня призвали в армию, однако не отправили как многих в рядовые, а зачислили в оркестр. Мамочка тогда очень обрадовалась. Она думала, что раз к дудке штык не примкнуть, то и бояться нечего.

Однако мы не только знакомили с джазом милых парижанок. Приходилось и в атаки ходить вместе со всеми с трубой наперевес, и санитарные команды формировать, когда особенно прижмёт.

В госпитале, после ранения, я познакомился со своей будущей женой Бреттой. По переписке. Как и многие девушки того времени она отправляла письма солдатам за океан, чтобы поддержать их. Со мной переписка затянулась. Я не мог ничего ей обещать, ведь мог умереть на следующий день. Она прекрасно это понимала, но продолжала писать мне. Мы даже обменялись кольцами, вложив те в конверты. Она дождалась меня, и вскоре по возвращению мы поженились.

Это было счастливое время. Несмотря через что мне пришлось пройти на фронте, я вернулся живым. На родине меня встречали почёт, уважение и самая прекрасная девушка на свете, вместе с которой я растил чудесных детей. Я неплохо зарабатывал музыкантом в кинотеатрах и других заведениях.

Потом обвалилась биржа, и всё пошло наперекосяк. Работы не было, и я за что только не брался — ведь люди уже не так охотно платили за музыку. Мы продали всё, что можно было продать, вернее, обменять на что-нибудь съестное. Сами с Бреттой недоедали, чтобы прокормить детей.

А в это самое время на дне ящика пылились облигации военных выплат, которые можно было обналичить только через лет пятнадцать. Это было самой настоящей пыткой, как я тогда думал.

Потому-то я и подался в бонусную армию. То было для меня вторым дыханием. Меня окружал знакомый боевой лагерь, вокруг были боевые товарищи. Снова вместе, как когда-то за океаном. Я играл музыку для водевилей на подмостках КэмпМаркса и как мог собирал деньги на благотворительных концертах.

Многие поддерживали нас и помогали чем могли. Мы проливали кровь за эту страну и не за одну её. К нам не могли не прислушаться, но... Нас задушили. Танками, штыками, газом.

Нас всех разогнали. Были раненые и убитые. Кого-то посадили. А меня в суматохе схватили какие-то типы, натянули мешок на голову, затолкали в машину, а потом бросили гнить в подвал. В том подвале было немало таких как я. Нас пытали и допрашивали эти ублюдки из ФБР.

Даже вспоминать не хочу, что они делали с нами.

И всё только для того, чтобы выбить показания... Они искали коммунистов среди нас. Даже будь среди нас коммунисты... Мы не собирались поднимать восстание, свергать правительство... Мы просто хотели взять то, что нам причиталось за службу дядюшке Сэму.

Молчали ли мы, оправдывались или оговаривали себя — угодить нашим истязателям не удавалось.

Меня особенно невзлюбили. Кто-то написал донос, будто бы я исполнял “Интернационал”.

Думал, меня убьют, но они поступили хуже... Переломали руки… — искорёженные пальцы Тодда затряслись мелкой дрожью.

А когда они поняли, что из меня нечего выжать — вышвырнули в подворотню.

Очнулся уже в больнице. Там меня уже ждала Бретта. Боже... Её чудесные огненные волосы совсем поседели, как у древней старухи. Всё это время она искала меня.

Случай мой был запущенный, — кисти Тодда снова затряслись, — да и на хорошего врача денег не было. Я больше не мог играть ни на трубе, ни на кларнете. Такими руками мало что вообще можно сделать.

Пытался собирать милостыню. Но у меня всё отбирали по пути домой, ведь я не мог дать им отпор.

Так больше не могло продолжаться. Мне не к кому было обратиться за помощью, собственная страна отвернулась от меня, а жена и дети жертвуют последним, чтобы прокормить бесполезного калеку, когда им самим есть нечего. Я не пожелал более оставаться жерновом на их шее.

Полгода назад я тихо ушёл, оставив записку, в которой рассказал всё как есть. Сказал продать бесполезные дуделки, которые из-за глупой сентиментальности оставались дома. С собой взял только военную форму. Приличные костюмы для выступлений тоже можно выгодно обменять.

Перебиваюсь теперь тем, что стою на стрёме у местных воровских шаек. Выгляжу не слишком подозрительно. Удивляет, что эти люди намного честнее со мной, чем вся эта костюмированная свора из капитолия с их ручными койотами из ФБР. Даже солдаты не пожалели ветеранов своей же армии и разогнали нас.

Вот и вся история, которую ты хотел услышать...

Тодд упёрся взглядом на Ма Гао, который всё время рассказа цокал фифтен непереставая. По щекам Из-под тёмных очков покатились слёзы, словно капли дождя по стеклу.

— Ты... плачешь?

— Тебе следовало бы сделать то же.

— Я давно уже не плачу. Разучился... Давненько я так сытно не ел. И чай у тебя превосходный. Спасибо тебе, Ма Гао, — попытался сменить тему смутившийся ветеран.

— Никак не складывается, — посетовал китаец на головоломку, досадно скривив уголок губы. — Теперь, когда твоя душа обратила печаль в звук, нужно непременно восполнить образовавшуюся в ней пустоту чем-то прекрасным.

— Как... с желудком?

— Именно. Никак иначе, и нам следует поспешить, — сорвался с места китаец.

— Куда?

— Ты что не слышишь? Дождь прекращается. Быстрее надевай!

Перед глазами Тодда резко развернулась складная ширма, а в руках оказалась военная форма. Его помолодевший старый мундир, выглаженный, как будто его только-только отшили.

— Ты что, волшебник?

— Очень может быть. Но поторопись, Бога ради.

Ошалевший Тодд уже застёгивал последнюю пуговицу, когда ширма снова сложилась.

— Вот, держи, — сунул Ма Гао Тодду чемоданчик, — беги и не оборачивайся. Главное не оборачивайся!

Тодда буквально вытолкнули в спину, и он побежал по лужам, растворявшие в себе последние капли дождя. Он бежал, не оглядываясь, совершенно не понимая охватившего его чувства страха и предвкушения.

Остановился отдышаться у фонаря. Заглянул в чемоданчик — в нем оказался раскладной патефон с пластинкой внутри. Ещё даже не распечатанная. На конверте такой же листок с иероглифами, как на веере Ма Гао, только символы, кажется, другие.

Была приписка на английском: “Слушай в одиночестве”.

Тодд не решился пронести такое в свой Гувервилль. У бродяги не может быть такой дорогой вещи. Если не отберут, то полисменов натравят. Ещё и эта загадочно преобразившаяся форма…

Тодд побежал в сторону кладбища. Он часто бывал там, так как думал, что скоро станет соседом тамошним обитателям — тихим и совершенно безобидным усопшим. Там ему никто не помешает.

Под светом протиснувшейся через облака Луны он, весь трясяс,ь завёл патефон и поставил иглу на пластинку.

Это был джаз. Весёлый джаз про танцующего по рельсам паровозик разлился среди кладбища.

Сначала он даже рассмеялся, словно безумный, но потом долгожданные слёзы полились ручьями. Те самые слёзы, которых ему так не хватало. Они очищали душу, вымывали поры в ней и позволяли снова чувствовать. Чувствовать себя человеком, жизнь которого страшно несправедлива, но не безнадежна. Есть те, в ком он нуждается, и они нуждаются в нём. Именно за них он проливал кровь на войне, а не за продажное правительство.

Тодд не сдерживал рыданий, утирался рукавом и страшно жалел покинутых им жену и детей. Сегодня же он подсядет на товарный поезд и отправиться домой. Ему ужасно захотелось домой. Но сначала нужно поблагодарить Ма Гао, чародеем какой магии тот бы ни оказался. Завтра нужно обязательно отыскать чайный домик.

Музыка резко прервалась, пластинка разлетелась вдребезги, а ветер разнёс пепел от наклеенного на конверт заклинания.

Тодд осел и замер. Вокруг только дарующая спокойствие тишина.

Опёршись рукой о мраморную плиту, он скользнул взглядом по надгробию с выгравированными рыбами. Дальше иероглифы, а ещё ниже на английском: “Ма Гао, 1850 — 1928”.

Рядом с годом смерти лежал собранный фифтен.