Плёнка

ПЛЕНКА

Я нашел видеокамеру. Не новую, а старую, аналоговую, в кожаном чехле, на чердаке дома, который унаследовал от дяди. Вместе с камерой была коробка кассет VHS. Из любопытства я купил на блошином рынке старый телевизор с видео-входом и решил посмотреть.

Первые кассеты были обычными: семейные праздники, поездка на море. На них был мой дядя, молодая тетя, их сын, мой двоюродный брат Андрей, который пропал без вести лет двадцать назад.

Последняя кассета в коробке была без надписи. Я вставил ее.

На экране, та же гостиная, где я сейчас сидел. Но обстановка старая. Камера стояла на штативе в углу. В кадре, мой дядя, тетя и Андрей, ему лет десять. Они сидят за столом, ужинают. Все выглядит нормально, но есть одна деталь: они никогда не смотрят друг на друга. Каждый уставился в свою тарелку. Тишина, лишь звук вилок. Это длится минуты три. Потом дядя поднимает голову и смотрит прямо в объектив. Его лицо спокойное, но глаза, глаза широко открыты, в них застыл чистый, немой ужас. Он медленно, очень медленно, качнул головой из стороны в сторону, «нет».

Кассета закончилась. Меня передернуло. Странное домашнее видео. Решил, что, может, перед этим была ссора.

На следующей кассете была дата, всего неделей позже. Та же гостиная. Андрей один. Он сидит на полу, играет в солдатики. Играет молча, сосредоточенно. Потом он останавливается, поднимает голову и смотрит куда-то за кадр, вправо, в угол комнаты. Его лицо становится абсолютно пустым. Он встает, подходит к той самой стене (той самой, где сейчас у меня книжный шкаф) и начинает стучать по ней ладонью. Не в ритм. А просто, раз, пауза, еще раз. Потом он прикладывает ухо к стене, будто слушая ответ. Его лицо оживляется, он кивает, как будто ему что-то говорят. Потом он берет одного солдатика и засовывает его в щель между плинтусом и стеной. Кассета кончилась.

У меня похолодело внутри. Я подошел к той стене. Плинтус там был старый, дубовый. Я никогда не обращал внимания. Теперь я присмотрелся. Возле угла была едва заметная, темная щель. Я взял нож и поддел плинтус. Он отошел легко, как будто его уже снимали. За ним была не стена, а дыра. Небольшая, размером с кулак, ведущая в темноту между стеной и внешней обшивкой дома.

Я сунул туда руку. Нащупал только пыль и паутину. И что-то маленькое, твердое. Вытащил. Это был тот самый оловянный солдатик. Покрытый паутиной и пылью, но целый.

Я не знал, что думать. Но следующая кассета поставила все на свои места. Дата, месяц спустя после предыдущей. Камера снова в гостиной. Вечер. В кадре, дядя и тетя. Они стоят посреди комнаты и смотрят на ту самую стену. Их лица изможденные, серые. Они что-то говорят, но звука нет, камера старая, микрофон, видимо, сломался. Потом дядя берет со стола молоток и… начинает не ломать стену. Он начинает забивать в нее гвозди. Крупные, сапожные гвозди. Он вбивает их по периметру той области, где была щель, и еще несколько, в центр. Он делает это с отчаянной, яростной силой. Тетя плачет, закрыв лицо руками. Потом они обнимаются, и дядя снова смотрит в камеру. На этот раз его глаза полны не ужаса, а безнадежной, ледяной покорности. Он подходит к камере, изображение трясется, и экран становится черным. Он выключил запись.

Больше кассет с надписями не было. Была одна, последняя, в отдельном пакете. Я вставил ее с трясущимися руками.

На экране, снова гостиная. Но теперь комната почти пустая. Мебели нет. Только камера на штативе. В кадре, дядя. Один. Он сильно постарел за те месяцы, что прошли. Он сидит на полу, прислонившись к той самой стене. К стене, утыканной гвоздями. Он что-то бормочет, глядя прямо перед собой. Потом он поворачивает голову и смотрит прямо в объектив. Он говорит. Звука снова нет, но я понял по губам. Он сказал: «Он выбрал стену. Он теперь там. Не вскрывай. Никогда».

Потом дядя медленно, как будто через силу, наклоняется, и из кадра появляется канистра. Бензин. Он обливает себя и стену вокруг себя. Он достает зажигалку. Смотрит в камеру последний раз. И чиркает.

Экран заполняется белым светом, а потом и помехами. Пленка сгорела или испортилась от жара.

Я сидел в оцепенении. Пожар. Я помнил со слов родни, был пожар, дядя погиб, тетя сошла с ума и попала в клинику, Андрей пропал незадолго до этого, его искали, но не нашли. Все думали, он сбежал из дома или его украли. А он… он «выбрал стену».

Я не хотел в это верить. Это было безумие. Но солдатик у меня в руке был реален. И гвозди. Я подошел к стене. Краска здесь была свежее, чем в других местах. Я постучал. Звук был глухой. Не как в других местах.

Я не выдержал. Я должен был знать. Я взял монтировку, поддел ею один из старых гвоздей. Он вышел на удивление легко, будто его держала только краска. Я вытащил еще несколько. За ними оказалась не просто стена. Была накладка, кусок толстой фанеры, грубо прикрученный поверх гипсокартона. Я открутил шурупы.

Под фанерой был гипсокартон. И в нем дыра. Неровная, как будто проломленная изнутри. Размером с детское плечо. Края были закопчены, обуглены с одной стороны - от того пожара.

Я посветил фонариком внутрь. Там была полость между несущей стеной и внешней обшивкой. Техническое пространство, с проводами, утеплителем. Пыль, паутина.

И кости. Не скелет. Отдельные, маленькие кости. Ребра. Позвонки. Кости пальцев. Они лежали среди утеплителя, как будто их раскидало взрывом или… или если тело застряло там и его долго растаскивали грызуны.

Но крыс в доме не было. И кости были чистыми. Без следов зубов. Они просто лежали там, среди розовой стекловаты, как жуткие, желтые игрушки.

Я отпрянул, сел на пол, меня затрясло. Я не знал, что делать. Звонить в полицию? Говорить, что нашел в стене кости своего пропавшего брата, которого туда, судя по всему, заманило что-то, что стучало изнутри? Мне бы не поверили. Спишут на несчастный случай, на то, что он забрался туда из шалости и застрял. Но кассеты… его поведение… гвозди, которые забил отец…

Я собрал кости в пакет. Решил поехать в психоневрологический диспансер, где доживала свои дни тетя. Может, она что-то скажет.

Ее нашли в саду. Она сидела в инвалидной коляске и смотрела куда-то вдаль. Я сел рядом, долго молчал. Потом сказал: «Тетя Валя. Я нашел кассеты. И… нашел Андрея».

Она медленно повернула ко мне свое старое, высохшее лицо. Ее глаза были мутными. Но в них на секунду блеснул острый, живой, дикий ужас.

«Не говори ему, что ты нашел, - прошептала она хрипло, хватая меня за руку. - Он слушает. Всегда слушает. Стену. Он в стене. Не в той, в другой. Он умеет ходить. По трубам. По проводам. Он сейчас в тишине. Но если услышит…»

«Кто, тетя? Кто?»
«Тот, что стучит, - ее голос стал совсем тонким, детским. - Он сказал Андрюше, что там, внутри стены, есть секретная комната. С игрушками. Что надо только пролезть. Андрюша поверил. Он… он полез. А оно… оно его там оставило. Потому что ему стало скучно. А потом… потом оно стало стучать нам. Из его косточек. Требовать, чтобы мы играли. Чтобы мы тоже пришли в стену».

Она заплакала тихими, безутешными слезами. Санитарка увела ее.

Я вернулся домой. Это был бред сумасшедшей старухи. Но я не мог это выбросить из головы. Я осмотрел весь дом. В каждой комнате я нашел едва заметные странности. В ванной трубы, обмотанные изолентой, будто кто-то хотел заглушить стук. В спальне розетку, забитую пластилином. На чердаке вентиляционную решетку, заваренную наглухо.

И я начал слышать. Сначала я думал, что это дом скрипит. Старый дом, чего ожидать. Но это были не скрипы. Это были удары. Глухие, одиночные. То из стены на кухне. То из-под пола в прихожей. То в потолке. Никогда в одном и том же месте дважды. Как будто что-то большое и мягкое медленно, лениво перемещалось по замкнутому пространству внутри конструкций дома. И стучало костяшками пальцев или суставами по дереву и бетону, чтобы проверить, на месте ли я. Слышу ли я.

Сейчас я пишу это, а стук раздается в стене за моей спиной. Ровно один раз в пять минут. Он стал ритмичнее. Он выучил мой страх. И теперь играет на нем.

Я не могу уехать. Потому что я вскрыл стену. Я побеспокоил его. И я теперь знаю его секрет. А он не любит, когда его секреты знают.

Он хочет новую игрушку. Чтобы не было скучно.

И он уже выбрал меня.

Стук за спиной снова. Ближе. Будто он сейчас прямо за гипсокартоном. Приложил ухо. И слушает мое дыхание.