Пленница ледяного поместья

День клонился к вечеру. Солнце на несколько минут, словно прощаясь до завтра, заливало небо золотым и алым, а потом начиналось время таинственных сумерек с их неизменной сиренево-лиловой дымкой.

Короткие карельские сумерки были удивительны и прекрасны. Особенно у воды. Наши озёра оживали в сумерках. Каждое имело свой нрав и лицо. Тонкая, переливающаяся жемчужной пылью, туманная дымка поднималась от воды, окутывая древние шхеры и пряча вековые сосны и ели. Сумеречные туманы наливались силой с каждой минутой. Лишь они могли заглужить громкий голос Кивача и звонкий смех Ахинкоски. Словно исполняли волю быстро темнеющего неба.

Прозрачные днём леса наполнялись мглой и казались непроходимыми стенами вдоль дорог. И только в свете фар, наоборот, казались короткими, но таинственными переходами в загадочную темноту.

Я с детства любила вечерние сумерки. Ещё ребёнком сбегала вечером из дома на берег Онежского озера. Тогда ещё не было набережной, аккуратных аллеек, цветников и тонущих в подсветке скульптур. Ещё не появились киоски-пристани с десятками экскурсий по островам Онего. И конечно на Кижи. Не горел панорамными окнами и один из лучших отелей Петрозаводска, уткнувшийся прямо в воды Онежского озера своим носом-террасой, "Фрегат". Только молчаливые рыбаки, да вечные утки тянулись редкой цепью вдоль берега.

Наша земля, точнее наши воды, всегда были богаты рыбой. За счёт рыбы люди жили поколениями. Выживали и в лютые морозы, и в голод. Да и какой голод, когда шла по нашим водам, от холодных озёр Ладоги, Онежского и Куйто, дорогая северная рыба - озёрный лосось, палия, кумжа, которую обычно звали форелью. Проходила косяками сёмга, сиг и сельдь.

Надо было совсем без удочки на озеро прийти, чтобы вернуться домой без улова. Наши озёра всегда были богаты щукой, окунем, лещëм и судаком.

Рыбным промыслом выживали во все времена. Войны ли, реформы или мирное время. А корельская земля кормила своих детей щедро и сытно.

Рыбное хозяйство обеспечивало и мою семью. Ещё дед до войны работал в Архангельской области на открытом в тридцать втором Онежском рыбхозе. Туда же вернулся и после войны. А вот отец и мама трудились уже здесь на берегу Онежского озера. Никак иначе, чем связанной с рыбным делом, ясвою жизнь не представляла.

В девяносто седьмом мои родители рискнули всем. Продали буквально всё, что только можно было, сняли все накопления и выкупили заброшенную часть старых садков и давно закрытый цех переработки. Невероятным чудом родители успели закупить необходимое оборудование, а главное норвежского малька перед самым кризисом, положившим на лопатки огромное количество производств в стране.

Я хорошо помню то время. Мне было девятнадцать. Невероятно влюблённый в меня жених, уже получивший моё согласие выйти за него замуж и представленный родителям, внезапно испарился. Буквально через неделю после того, как я радостно рассказала, что родители выкупили брошенный рыбхоз. И что для этого пришлось продать и дачу, и обе квартиры, и я с родителями теперь живу в двухкомнатном домишке, бывшей конторе, где вечерами наводим порядок и делаем своими силами ремонт. И что нужны руки будущего зятя.

К чести Олега он приехал помогать пару раз. Ходил с моим папой по нашему приобритению, слушал папины планы. Помог очистить чердак, разгрузить доски для чернового потолка и пола, даже копал яму под септик... И исчез. Через три месяца я случайно узнала, что он женился на девочке, с которой я училась в параллельном классе. Её мама возила из Турции и Греции шубы, а отец гонял из Европы машины.

Живя в одном городе мы часто пересекались. И каждый раз я мысленно благодарила то время и те трудности. Ведь только благодаря им наши дороги с Олегом разошлись. Впрочем, и с женой он прожил недолго. Спустя десять лет брака, она выгнала мужа, не смотря на наличие двоих детей. Но я подозревала, что скорее именно из-за того, что у них было двое детей, на самого Олега у бедняжки не хватило ни терпения, ни сил. Времена вольных родительских денег прошли, и любившего, как та рыбка, где поглубже Олежека выкинуло на мелководье. А там пришлось шустрить, чтобы обеспечить и себя, и жену, и детей.

Но тогда, в девятнадцать лет, я убивалась от несправедливости, разбитых чувств и обиды. Рыдала дня два. Потом папа попросил помочь ему отладить вновь установленную систему очистки садков. Там нужно было следить за датчиками.

Маме срочно понадобилась помощь. Она была по образованию биотехнологом рыбного хозяйства. То есть, как она сама себя называла, рыбный зоотехник. Мы несколько недель вставали по очереди по часам, чтобы следить за температурным режимом на имбриональной станции. А потом... Я и не заметила, как уже и не помнила о своих собственных слезах.

Зато я навсегда усвоила очень важную вещь. Ничто так не лечит и не успокаивает, как любимое дело. И именно оно, любое дело, способно быть благодарным, как ничто больше на земле.

Именно поэтому сейчас гнала машину по извилистым карельским дорогам весьма успешная женщина. Родители передали мне крепко стоящий на ногах бизнес, который я развивала всю свою жизнь. Сейчас мне принадлежала одна из крупнейших рыбных ферм на Онежском озере, имеющая три цеха: инкубационный, выростной и глубокой рыбопереработки. Огромная система садков, конструкцию которых разработал ещё мой папа, была оснащена современными подъёмными механизмами для чистки и отсева ослабшей рыбы.

Большая зона отгрузки всегда была полна рефрижераторами, которые везли продукцию моей фермы и в фирменные магазины, и региональным распространителям.

Форель, сиг, миксун, карп и конечно же слабосолёная икра шли отсюда по всей Карелии, Ленинградской области и партиями уезжала даже в Москву.

А сейчас я с трепетной заботой пестовала своё новое детище. Северная сёмга, выращенная в условиях фермы.

И я словно в далекой уже юности собиралась вновь не спать ночами, тщательно отслеживая каждый этап. Я верила, что эта рисковая затея принесёт мне успех.

В конце-концов, не зря же меня, Лагузову Зою Романовну, в этих местах именовали рыбной королевой!