Плесень богов

— Незачем тебе ехать в Афины, – голос мужчины звучал холодно, в нем не было ни капли тепла.

Она отступила от окна, сложила губы в привычную улыбку – почти безжизненную. Улыбались лишь губы, ни малейшего отсвета в синих, как Эгейское море, глазах.

— Эрмес, я решила. Билеты куплены. Туда и обратно. Я вернусь через неделю. Вы справитесь без меня. Я вам, в общем-то не нужна.

— Мне не нравится, что ты едешь одна, Кати. Я всегда сопровождал тебя. Подожди день, завтра поедем вместе.

— Нет, Эрмес. В этот раз я еду одна…

— Но почему? Тебе трудно подождать один день? Обещаю, завтра утром все будет закончено, я освобожусь и мы поедем. Вместе. Я обещаю.

— Не стоит. К тому же я еду не в Афины. Я еду на Санторин.

— Куда? – показалось, в голосе на миг проступили нотки удивления.

— На Стронгиле, Эрмес. И ненадолго. Может быть прекраснейший остров развеет мою вечную скуку.

— И что ты там будешь делать?

Она пожала плечами, вновь отвернулась к окну.

— Напьюсь Винсанто и Асиртико, - она не узнала собственный голос. Он почему-то задрожал и звучал глухо, как треснутый колокол. - Искупаюсь в море. Посещу музеи… Ты знаешь, в Акротири были найдена фреска прекрасного рыбака. Я… я хочу его увидеть своими глазами.

— Сумасшедшая…

Пронзительно, суматошно зазвонил его сотовый, он поднес его к уху, отвечая на звонок.

—А? Что? Да! Да. Я нашел вам непосредственного исполнителя. Да, ручаюсь за него головой. Профессионалы высшего класса! Нет, среди людей вы больше таких не найдете! Решайте куда, решайте где. Он отключился, положил телефон на стол. Мотнул головой

— Кати, твоя поездка… Все это очень не вовремя…

Она снова пожала плечами, подошла к широкому столу красного дерева, положила на столешницу ключи.

— Пусть твои мальчики покормят и выгуляют собак. Ведь это не сложно.

Он наконец-то поднялся из-за стола и подошел к ней – невысокий, худощавый, поджарый. Впрочем, он все равно был на полголовы ее выше. Короткие светлые волосы вьются. Непослушные волосы. Даже сейчас их невозможно уложить волосок к волоску. «Это характер», - когда-то сказал он ей.

Это характер. Когда-то взгляд темных бархатных глаз был полон тепла. Сейчас… А, впрочем… Какая разница, каковы они сейчас? В нем не осталось ни капли огня. В ней, впрочем, тоже.

— Почему ты не хочешь, чтобы я ехал с тобой, Кати? Может быть, я бы тоже не отказался… Не сегодня, но завтра…

— Нет, Эрмес. Именно сегодня. Иначе я никогда не решусь. Соглашусь с тобой и забуду. Переложу на тебя, а у тебя свои заботы.

Телефон зазвонил вновь.

— Когда-нибудь мы поедем вместе, если захочешь, - проговорила она. Я обещаю. Не в этот раз, но позже. В этот раз я должна сама. Ты знаешь, я вечность не была на Каллисте… Даже больше, чем вечность.Пришло время вернуться. Может быть, мне станет легче. Я должна попытаться. И… в паломничество каждый пускается сам. Один. А это паломничество.

Она вышла из его кабинета – маленькая, хрупкая женщина в белом костюме. На голове повязан белоснежный платок. На ходу достала широкие темные очки из небольшой сумки. Спустилась по лестнице вниз. На окна кабинета и его владельца, провожавшего ее, прижавшего к уху телефон, она не подняла глаз. Впрочем, за ширмой очков того не видно. Несколько десятков секунд… вот она села в Бентли. Вот что-то сказала шоферу. Автомобиль тронулся с места.

Откинувшись на сидении, она достала телефон, заново проверяя маршрут – самолет до Афин, пересадка в столице Греции. И к вечеру она будет на месте. Номер в гостинице забронирован.

Вспомнилось, словно ударило:

Песня — о боге великом, владыке морей Посейдоне.

Землю и море бесплодное он в колебанье приводит,

На Геликоне царит и на Эгах широких.

Двойную честь, о земли Колебатель, тебе предоставили боги:

Диких коней укрощать и спасать корабли от крушенья.

Слава тебе, Посейдон, — черновласый, объемлющий землю!

Милостив будь к мореходцам и помощь подай им, блаженный!

Покачав головой она на несколько секунд прикрыла глаза. Покатала на языке слога «По-се-да-вон»… Память пахла морем. Морем и медом. А кроме того… она задрожала и снова ее бросило в холод… Память хранила запах, что слаще меда. Воздух ее Каллисте благоухал янтарной амброзией.

Память… То ли великое благо, то ли проклятие.

В ее ладонь удобно ложится маленький бронзовый серповидный нож.

— Давай сама.

Она смотрит на брата, потом кивает. Кора кустарника невероятно прочна. Нужно знать, как подобраться, как держать руку, как резать. В их семье это знание передается от сына к отцу. Оно не для дочери. Но отец умер два года назад. И брат решил, что обязан поделиться с нею секретом. Их ведь осталось всего двое. А случись что с ним и камнем в омут уйдет древнее знание. И она училась. Набивала на ладонях мозоли, мысленно злясь на невероятно-прочную кору. Подставляла к срезу сосуд, собирая светлый золотистый сок, что густел на глазах. Она не успевала собрать и пригорошни сока, как на стволе снова нарастала кора – еще более прочная. Еще более жесткая. И с этого хотелось плакать. А воздух благоухал. Воздух был напоен ароматом, что слаще меда.
К вечеру руки ее были в крови от лопнувших мозолей. Но малый кувшин золотистого сока был наполнен под край. «Лишь один день. Лишь один. Перед ночью полной луны. Не сможешь собрать – год пропустишь». Она кивала. От сладкого запаха кружилась голова. Она разливала сок по плоским глиняным чашам, ставила их в еще не остывшую золу очага.

Сок густел, сок испарялся. К утру на дне каждой чаши оставалось немного жирного налета цвета меда. Она тщательно соскребала его. Его было немного – всего ничего, комочек размером с фалангу ее почти еще детского пальца. А запах был настолько сладок, что кругом шла голова. Она смеялась – с одного этого запаха. Заворачивала золотой, словно электрон, почти твердый эликсир в ткань. «Получилось! У меня получилось!»

«Прячь надежнее» - сказал брат. Она спрятала…

«Теперь ты знаешь как. И, знай, достаточно шарика с ноготь твоего мизинца». Она посмотрела на руки. Ноготок был маленький, розовый и округлый. Вспомнилось, сколько она получила снадобья. Оказалось, не так и мало. Хватит на пятерых. Да, несомненно, хватит.

Знала бы она тогда… Но тогда она ликовала.

Через год она уже выпаривала янтарный сок одна. Брат ушел и не вернулся. Так и лег на ее плечи тяжестью больше ни с кем не разделенный секрет – в возрасте, когда другие становились невестами.

Окруженная людьми, но всегда им чужая и чужеродная. Далекая, словно луна. Сдержанная, холодная.

Под очками удобно прятать безразличие глаз, отсутствие тепла и огня. Улыбка тонких, тренированных губ обманет кого угодно. А ее глаз людям видеть не нужно. Ее кожа давно не знала солнца – не осталось даже следов загара и того, что когда-то она была как у того рыбака с древней фрески – обожженной солнцем, ветром и солью морской. Когда-то…

Сейчас люди ее раздражают. Шумные, крикливые, вечно спешащие. С живой мимикой и отчаянной жестикуляцией. Они то смеются, то плачут.

И все же ей необходимо соприкоснуться с ними вновь. Самой. Она так решила.

Поездки с Эрмесом были менее обременительны. И не было нужны становится слагаемым этой шумной, неорганизованной толпы. Эрмес все идеально организовывал… Машина подъезжала к трапу арендованного самолета. Ей почти не приходилось видеть людей. Тем более не приходилось вливаться в толпу.

Она отвыкла от них – живых, громких, пахнущим потом… С биением крови – трепещущими под кожей жилами.

На мгновение она зажмурилась. Наверное, прав был Эрмес. Не надо было ей ехать одной. Он бы все организовал куда лучше.

Ей хотелось заткнуть уши, нос, закрыть глаза – настолько это было невыносимо.

Отвыкла. Она отвыкла. Она совершенно забыла про то, каков этот мир. Про какофонию звуков, про терпкую смесь запахов, что напоминала ей каково это – быть живым.

«Кати желает послушать концерт? Мы пригласим музыкантов. Нет, нам не откажут. Кати желает пообщаться с известным писателем? Нет проблем. Я приглашу. Кати должна лишь сказать, чего ей хочется. Все остальное я беру на себя. Не рискуй собой, дорогая. Не надо. Ты – последнее, что у нас есть».

Люди – они бесили ее. Действовали на нервы. Даже, когда давно за спиной остался гейт аэропорта и она оказалась в салоне бизнес-класса, заняв свое место у окна.

Она сглатывала слюну, заставляя себя размеренно дышать, понимая, что еще немного и она сорвется. А допустить этого нельзя, совсем нельзя – будут последствия. И Эрмес с его способностью заключить выгодную для себя сделку хоть с самим дьяволом, ей уже не поможет.

Она сжимала губы, медленно считала – хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ… А перед глазами вставала пелена. И она снова повторяла, как заклинание «хейс, дуо, трэйс, тэссарес, пэнтэ», вцепившись пальцами в подлокотники кресла…

Хекáтэн кли́йзо, триодíтин, эранни́н,

урани́йн, хтони́ан тэ, кай эйнали́йн кроко́пеплон,

тавро́полон, псюха́йс некю́он ме́та бакхе́юсан,

Персейан, филе́римон, агалломе́нэн эла́фойсин…

Должно быть, только показалось, но строки древнего гимна помогли разорвать тяжкий и липкий дурман. Отпустило. Не прошло совсем, но ослабло, дав возможность держать себя в руках. Она сглотнула вставший в горле ком, посмотрев на руку соседа – загорелую, крепкую кисть с явно проступившими жилками вен под загорелой кожей.

— Тоже боитесь летать? – тихо проговорил он.

— Н-нет…

— Я – немного. И у вас совсем холодные руки. Возьмите плед.

Она кивнула, посмотрела на него чуть внимательнее (за стеклами очков того все равно не видно)… Черноволосый… Почти мальчик – широкоплечий и сильный, как хороший пловец или ныряльщик. А талия тонка, как у девушки. Загорелый, словно впитавший солнечный жар в свою кровь, олимпиец. Вот только совсем еще юный.

«По-сей-да-о». Юноша с вязанками рыб.