Плеск селёдок леса

Он очень осторожно погладил её руку и отпустил. И Гьяфлауг не стало рядом. В том моменте осталось только тело, холодное, мёртвое, и память в его собственном сердце о той, кто умела понять, не зная значения слов.

***

Солнце длинного дома светило не столь многим людям, как бывало здесь обычно во время пребывания в усадьбе Рагнхильд. Так уж получилось в тот вечер. Яростные, хрипловатые звуки музыки пронзали воздух в неярком, но живом свете очага. Люди слушали, песню пели две харпы, на одной играла мать конунга Харальда – Рагнхильд, на другой Торбьёрн.

Запах каши, печёного мяса и трав – аромат недавней трапезы. Большинство присутствующих выглядели умиротворёнными на вид. Суровым было лицо Торбьёрна, в его взгляде отражалась музыка, что звучала под крышей дома. И во взгляде Рагнхильд эта музыка отражалась тоже, но иначе. Рагнхильд рада была слышать, чего достиг её ученик.

Пока Торбьёрн играл, казалось, он и не видит никого и ничего вокруг. Но он многое подмечал в людях; кто и как слушал – замечать такое для него было естественно, как дышать.

А Гьяфлауг видела только его. Хотя смотрела она на Торбьёрна разве что мельком. Но музыка пронизывала её душу до дна, до соприкосновения с духом. Отзвук смысла мерцал лунным отблеском во взоре тёмных печальных глаз служанки и рабыни. Она отличала звучание харпы Рагнхильд от музыки Торбьёрна. Госпожа играла так, что сам огонь пел в её струнах, пламя веяло яростной величественной мощью. Харпа Торбьёрна пела песнь стали. Их музыка была единой песней, но у каждого в этой песне была своя волна, стремнина, воля.

Взгляд Торбьёрна встретился со взглядом Гьяфлауг. Он увидел в её глазах удивление и улыбнулся ей. А удивилась она, потому что в тот момент ощутила в остроте хрипловатого звучания музыки его харпы нежность, это обожгло её мысли почти забытым светом. Она почти забыла, что сила может быть и такой…

***

Хрейдмар ярл получил себе темноволосую иноземную девчонку в рабыни вполне достойным образом, по его собственному скупому замечанию. Её отец заплатил Хрейдмару за то, чтобы тот доставил их обоих на корабле в целости и сохранности, куда следовало. С невеликим, но ценным грузом вещиц. Только до места оговорённого будущая Гьяфлауг не доехала. А теперь отца её больше не было среди живых. И прежнее своё имя она забыла, во всяком случае, как и было велено, никогда не упоминала о нём теперь. А Хрейдмар, вернувшись с прибытком вещным в дом своего отца, вскорости посватался к сестре Торбьёрна – Хидинви. И вскоре стала Гьяфлауг личной служанкой у жены Хрейдмара.

Последнее, что Гьяфлауг слышала от своего отца: «Надо было молчать. Думал, язык только вырвут», – с этим он и умер. И она тоже вот молчала после того долго. Со временем она научилась разбирать слова тех, среди кого жила теперь. Сама же говорила разве по хозяйственной надобности, да и понимала она в основном только такое, хозяйственное. И не стремилась понимать больше того. До поры до времени.

Хрейдмар порой бывал с Гьяфлауг неоправданно груб, только с ней из тех, кто жил при его доме, он вёл себя так. Словно стремился напомнить то, что она и хотела бы забыть, не смогла бы.

Хрейдмар считался довольно разумным человеком среди своих. Если и бывал он зол без меры в бою, разве это плохо? Если и случалось ему выражаться резче, чем можно было бы иной раз, разве это для мужа зазорно? Но не было человека, ни мужчины, ни женщины, кто бы счёл себя его близким другом. Но и это разве позор?

У Хрейдмара был сын по имени Халльмар от женщины по имени Торню, дочери Альгаута. Торню умерла в день рождения Халльмара, и было это ещё до того, как Хидинви за Хрейдмара вышла замуж. Халльмара Хрейдмар очень ценил, ему виделось, что раз Халльмар таков, как он есть, то и отец его человек явно лучше прочих.

Был у Хрейдмара и другой сын, от рабыни, чьё имя уже никто и не помнил. Та женщина утонула в реке спустя год после рождения её единственного ребёнка. Звали этого ребёнка Агни. Агни был вспыльчив и злопамятен. Но здорового упрямства ему не доставало. И он не склонен был думать прежде, чем сделать. Был он ровесником Халльмара. И было обоим пасынкам Хидинви уже по десять зим. И были они оба среди тех, кто присутствовал теперь в усадьбе Рагнхильд.

После того как музыка смолкла, Халльмар обратился к Торбьёрну со следующими речами:

— Торбьёрн, я прошу тебя научить меня играть на харпе.

И Торбьёрн сказал, что приедет в дом Хрейдмара, когда будет уместно.

Спустя время он так и сделал.

***

Есть игра такая — хнефатафл.

Основанием игрового поля является доска с нечётным количеством клеток. Обычно доска деревянная, часто с отверстиями в центре каждой клетки, куда вставляются фишки со штырём для удобства хранения и перевозки. Играется с кубиком, который показывает расстояние, на которое можно переместить фигурку, и может ли игрок двигать её. Главная фигура называется Конунг. Фигуры делаются из рога, кости, стекла, дерева, янтаря, камней и других материалов. Фигура Конунга ставится в центр доски; её окружают другие белые фигуры. Чёрные же ходят первыми.

Хрейдмар полюбил когда-то играть в хнефатафл с матерью Халльмара, она была умной женщиной и умела играть столь достойно в эту игру, что мало кто мог выиграть у неё. Однако она держалась так, что и проиграть ей не было зазорно или обидно.

Хидинви поставила чёрную фигурку на соответствующее поле и таким образом заполнила доску так, как следовало, чтобы начать игру. Ведь все прочие были там – уже на своих местах.

Светлые пряди сестры Торбьёрна красовались, убранные в аккуратную затейливо плетёную причёску. Плетения волос госпожи у Гьяфлауг получались споро и аккуратно. Хидинви вообще отмечала, что эта темноволосая женщина весьма полезна в хозяйстве и ей лично, и вообще. Но отчего-то Гьяфлауг вызывала у Хидинви смутное беспокойство, словно постоянный немой оклик о чём-то утраченном, а когда-то важном.

— Сядь и сыграй со мной. Чего смотришь? Не умеешь? Научу, ты смышлёная, а мне нужно упражняться, чтобы с другими играть половчее.

Гьяфлауг замерла на миг, а затем села возле Хидинви и прилежно стала вникать в игру. Говорить на языке родном Хидинви Гьяфлауг было то ли всё ещё сложно, то ли не особо желательно, но понимала она уже довольно хорошо.

Халльмар и Агни поодаль от женщин тоже в тот момент играли в хнефатафл, а Торбьёрн настраивал харпу.

В какой-то момент Торбьёрн заиграл, проверяя общее звучание.

– Это мешает думать, – огрызнулся вдруг Агни.

Музыка замолчала тогда, Торбьёрн отложил харпу, встал и сказал:

– Сложно тебе будет в настоящем бою, Агни.

Агни схватил первую попавшуюся фигурку с доски и бросил в харпу, харпа пошатнулась и упала, одна из струн порвалась.

Волосяные струны менялись часто, поэтому это происшествие никто не назвал бедой.

А Торбьёрн тогда подумал о том, как ему было восемь, когда одаль его отца был захвачен, дом сгорел, а ему обрезали волосы. Вспомнил собственный дерзкий нрав, и как десятилетний конунг Харальд принял его.

Харальд Хальвданарсон:

Дерзок взгляд твой, воин,

Но до глуби точен,

Горд смотрел, хоть волос

Был до плеч едва ли,

Ты смотрел бесстрашно,

Вызов сверкал острый

В солнцах лба [1] суровых,

Я лишь усмехнулся.

Торбьёрн Олавссон:

Яростных до крови [2],

Ярких битв владыка

Взглянул в желудь духа [3]

Зеленью могучей

Стекла век [4] – изрядно –

Скальда взяли пламень –

Горд взгляд был, но ровен,

Вождя стаи леса [5].

[1] Солнца лба — глаза

[2] Яростные до крови — воины

[3] Желудь духа — сердце, дух

[4] Стекла век — глаза

[5] Стая леса — рать, войско

Вспоминал Торбьёрн те висы и, глядя на десятилетних Агни и Халльмара, думал о том, какими разными дорогами в путях духа ходят дерзость, смирение, ум и сила.

С тех пор как Торбьёрн гостил в её доме, Хидинви нередко посылала темноволосую рабыню за ним – зовя на разговор. Учение игре на харпе теперь часто проходило не в доме. Хидинви подметила, что когда именно Гьяфлауг идёт звать, брат обычно приходит в добром настроении. Несмотря на то, что разговоры с единственной родной сестрой были явно ему уже не интересны. Не так бывало до её замужества. От прежнего взаимопонимания ничего не осталось, но он слушал её. А Хидинви пыталась ему донести, что Хрейдмару, мужу её, недостаточно того, что у него есть, что он заслуживает большего. Она знала, кто ж не знал, что её брат у конунга Харальда друг, если, конечно, предположить, что у конунгов действительно друзья могут быть. Но раз близок её брат к конунгу, чего бы и не воспользоваться. Но толку от этих её речей с братом, не редких, всё не было и не было. Она видела, что он не собирается ничего делать из того, чего бы ей хотелось бы.

Однажды Гьяфлауг была подле Торбьёрна и слушала его речи. Он говорил внятно и интересно, ей очень нравилось его слушать. В её памяти снова звучала та музыка, которую он играл вместе с госпожой – матерью конунга Харальда, Рагнхильд. И пришли они не совсем туда, куда вроде бы шли. Место было тихое и красивое. И ведь не первый раз у них так было. Обычно Гьяфлауг спохватывалась и уходила быстро, но сейчас она стояла и смотрела немного растерянно.

Торбьёрн сказал:

Гребня Гефн[1] молчанье

Громом в камне духа[2]

Скальда отдаётся.

Он достал украшение с янтарём и надел ей на шею и сказал ещё:

Блесток солнца клоком [3]

Плеск селёдок леса [4]

Танец моря храбрых. [5]

Там кормильцев стали [6]

Луны лба [7] здесь видят

Луну луга зыби. [8]

Гьяфлауг не все слова поняла, но она заслушалась, как он говорил, засмотрелась на то, что видела внутренним взором в тот миг. Она услышала музыку, которую никак не смогла бы обозначить, разве что песней самого духа северной речи, речи Торбьёрна. И там, за смыслом этого потока, стучало сердце, её собственное. Она ничего не сказала, только смотрела на Торбьёрна, почти не дыша.

Торбьёрн положил руку туда, где поблескивал теперь янтарь. Гьяфлауг в ответ положила свою ладонь поверх его руки. И так болезненно-нежно ей захотелось хоть что-то дать ему тоже. Но у неё не было ничего кроме самого этого стремления, оказавшегося общим.

Вечером Хидинви, подметив новую вещь у Гьяфлауг, спросила:

— Откуда у тебя янтарь взялся?

Гьяфлауг промолчала.

А ночью Хидинви мужу сказала:

— Хочу Гьяфлауг на время к матери своей отослать.

— Не вздумай, — ответил Хрейдмар и добавил ещё так, — и не посылай её больше за Торбьёрном. Больно долго ходит всякий раз.

Утром Хрейдмар увидел, что Гьяфлауг и Халльмар собраются куда-то идти, и спросил, куда же это они.

— Торбьёрн сказал, что ради учения игре на харпе я сам должен вырезать из дерева медведя, так чтобы любой, кто взглянет, услышал, как тот рычит. Хочу дерево выбрать в лесу сам. Агни тоже хотел пойти.

Хрейдмару не понравилось, что сын и Гьяфлауг велел идти с ним, но про себя он решил, что только вдвоём его сыновьям гулять ещё менее желательно. Любил Агни задирать Халльмара и очень злился на то, как тот ему отвечал. А Халльмар уже умел так ответить, что вроде и не оскорбил, а зло Агни жгло насквозь, до слёз. Но он только сильнее упирался. И пытался порой повторять за братом то или другое дело, в надежде, что удастся хоть на деле обойти, но и это у него никогда не получалось толком. Ни терпения, ни целеустремлённости ему не пребывало со временем. Вот и в то утро. Агни дошёл только до леса и вскорости уже вернулся один. Гьяфлауг же с Халльмаром вернулись только к вечеру.

К полудню следующего дня Торбьёрн пришёл к Хидинви и принёс серебро, попросив отдать ему Гьяфлауг.

Хидинви обещала уговорить Хрейдмара, но не за один день.

Торбьёрн оставил сестре серебро, попросил позаботиться о той, кто стала ему дорога, и, собираясь в обозримом будущем вернуться, уехал.

Утром следующего дня Хрейдмар велел Гьяфлауг идти с ним и больше никого не позвал с собой. Только один немой раб отправился за ним следом, словно тень. Он нёс орудие для колки льда на реке.

Хрейдмар привёл Гьяфлауг к реке. Он сделал прорубь поодаль от берега, скинул плащ, снял свою рубаху и велел Гьяфлауг постирать её, сам же занялся разведением костра.

Не единожды девушка пыталась расположить рубаху Хрейдмара сушиться, но он отправлял её стирать снова.

Вот она стоит на коленях, подойти толкнуть и сказать, что утонула, кто бы что ни спросил… Он отвёл взгляд, ища решение не только желаемое, но и наиболее разумное по его собственной мере.

Хрейдмар вдруг с досадой обнаружил — девчонка подошла уже снова и стоит подле него. Он поднял на неё взгляд, ожидая увидеть страх загнанного зверька, он хотел видеть именно это в её глазах сейчас. Он точно знал, что Гьяфлауг умеет чувствовать, что думают те, кто смотрит на неё, во всяком случае его мысли она ощущала явно. Он знал и ненавидел себя за эту открытость перед ней. Себя, но её больше.

Она смотрела на него спокойно. Ей было страшно – это он видел. Но это был отстранённый страх. Совсем не то, что он хотел.

— Что тебя пугает во мне? — спросила она, — неужели боишься перестать быть мужчиной не только с рабыней?

Голос был пустым, словно бы это не она сказала, а сама зима выдохнула прямо ему в сердце. Женщина сама испугалась своих слов, но сожаления о них отчего-то не было. Она даже не знала, почему эти слова вдруг вырвались у неё. Ей даже казалось, что это не она сказала, а кто-то извне, не изнутри даже.

Хрейдмар медленно встал.

***

Он не собирался нарушать договорённость с её отцом. Корабль шёл куда и должно, его, конечно, несколько раздражало столь немалое богатство у этого человека, силы сберечь которое, в случае чего, тому бы явно не хватило. Но Хрейдмар собирался отвести его куда сказано было, без обмана. Однажды вечером, на берегу, он передумал. После нескольких слов отца Гьяфлауг. Они говорили на языке, которым никто толком не владел, кроме троих там: двух собеседников и самой девчонки.

Хрейдмар услышал:

— Всё чаще случается, когда человек не по праву духа ведёт других, а потому что любит то, что называется властью. И дух допускает, и люди принимают это… Что такие, как ты, любят в этом, Хрейдмар?

Отец Гьяфлауг просто рассуждал с искренним любопытством, как если бы речь велась о чём-то совсем незначительном. Он даже развеселился слегка.

— Подумать только, твои предки не взяли бы на свой корабль такого, как я, ни за какие деньги, разве что в качестве раба. А ты вот…

Мужчина замолчал, заметив и осознав наконец выражение глаз собеседника.

— Сильного человека не должно задевать необдуманное слово собеседника, тем более сказанное откровенно… — начал было отец Гьяфлауг.

Хрейдмар оценивающе посмотрел на довольно худощавого и явно не привычного к мечу мужчину. И вдруг очень явно вспомнил про золото и серебро, что бережно было пристроено на корабле.

После того, как убил её отца, он попытался взять Гьяфлауг. Хорошо, что оттащил в лес поодаль. Хотя тащил – неверно сказать, она не сопротивлялась, шла только, словно деревянная. Хорошо, что дальнейшее было не при всех, потому что он не смог. Тело подвело, впервые в жизни с ним такое было. Он пытался и не смог. За это он избил её как следует. Но и потом, сколько бы раз с ней ни пробовал, не получалось.

***

— Я не хочу, чтобы ты ещё хоть слово произнесла в своей жизни. Вот только это дай мне, и ты свободна, Гьяфлауг.

За всё то время, как он сделал её своей рабыней, он ни разу не обращался к ней на её языке. Вот только прямо сейчас.

Немой раб смотрел на неё с сочувствием, но без жалости.

Вернулся Хрейдмар к ночи, немой раб и Гьяфлауг тоже были с ним.

— Утром эта женщина станет свободна и сможет идти куда захочет, — сказал он тем, кто был в доме. Хидинви велела выдать Гьяфлауг новую одежду. Девушка двигалась неуверенно, ей помогли переодеться. Её лицо то становилось невероятно бледным, то пылало жаром, но все старательно не обращали на то внимания. Хидинви тоже, на всякий случай. Она только чуть покусала губы в сомнении, памятуя о брате, но быстро решила: «Что уж теперь».

Утром Хрейдмар сказал всем, указав на Гьяфлауг:

— Эта женщина говорила со мной крайне непочтительно, назвала трусом, но а я, лишь наказав её соответственно, лишив лживого языка, дарю ей свободу.

После этого Гьяфлауг отправили туда, где пребывала тогда мать Торбьёрна и Хидинви, Торхильд. Сам Торбьёрн тогда тоже был там.

По дороге Гьяфлауг становилось всё хуже. Её лихорадило очень сильно, но возвращаться она не хотела, да никто и не предлагал.

Когда они добрались, она уже не могла стоять на ногах. Ночью Торбьёрн согревал её своим телом и, хотя она дышала тяжело, глаза её лучились теплом. Он задремал в ту ночь совсем ненадолго к утру. А она уже не проснулась.

***

В тот день Агни и Халльмар пошли с утра рубить дрова. Одно полено Агни не смог разрубить даже с нескольких раз. Халльмар протянул руку, чтобы забрать орудие у брата, но тот не хотел отдавать и отмахнулся прямо тем же топором. Халльмар увернулся, выпрямился и улыбнулся. Агни видел, что тот собирается что-то сказать, он до трясучки не хотел слышать ни слова сейчас и ради этого ударил брата по ноге. Во дворе ещё был лёд. Халльмар поскользнулся и ударился головой об колоду. Насмерть.

Вскоре после того Торбьёрн приехал в дом Хрейдмара. Узнав о случившемся, он сказал:

— Юный пал сын ярла

От рук подлых братних.

Проклят род твой, Хрейдмар.

От тебя – то видно –

Отвернулись боги.

Хидинви побледнела, услышав эти слова, но Торбьёрн не посмотрел на сестру.

***

Костёр погас, Торхильд, мать Торбьёрна, сидела бездвижно и слушала ветер. Она смотрела минувшим днём, как Торбьёрн хоронил Гьяфлауг, и ничего ему не сказала. А он, наверное, и не заметил, что она была там. Ночью перед тем она чувствовала, как жизнь девушки, которую любит её сын, гаснет. Были такие времена, когда Торхильд могла бы попытаться девушку исцелить. И, наверное, попыталась бы хотя бы, даже не задаваясь вопросом, имеет ли право. Но минувшей ночью она ничего не сделала. Она жила, и у неё было имя, Торхильд. Но песни, что она пела, теперь были только о смерти. И если у неё был выбор, она делала всё, чтобы люди их не слышали. Ей даже нельзя было устать от этого.

Она тихо запела, вплетая в вой ветра память судьбы растерзанной души, чуждой земле здешней и её людям, но сумевшей по-настоящему полюбить того, кто был сама музыка духа северных вод и дыхания стылого ветра. Живая память когда-то неодолимого порыва движения людей, ныне зовущая лишь именем славной смерти.

Но в песнях Торбьёрна север звучал музыкой мира. Мира, опалённого яростью и пронзённого сталью. Памятью Иггдрасиля, омытого кровью во имя песен бездны. И Торхильд довелось увидеть, что Гьяфлауг действительно слышала настолько глубоко, что коснулась ощущения духа, стоявшего у истоков творения музыки мира. Вот так, сквозь всё, вплоть до человека по имени Торбьёрн. Никто, кроме ветра, никогда не услышит тех слов, что спела Торхильд о Гьяфлауг, потому что она хотела, чтобы хотя бы эта боль осталась в прошлом и только там.

Земля сказала бы ей ещё тогда, что не стоит рвать память, даже ради того, чтобы избавить любимых от боли, но Торхильд умела слышать только ветер. И ещё океан, но с рождения Торбьёрна он звучал для неё только в сыне.

Вот Торхильд перестала петь, прикрыла глаза.

Холодное, суровое, но в глубине доброе и нежное присутствие человеческой воли, не принадлежащей живому дыханию, коснулось её с правого и левого бока. Вот так, закрыв глаза, она вполне явно ощущала, будто два её старших сына действительно сидят по обе стороны от неё, на том самом камне, где она молча и бездвижно погрузилась в сумрак.

Речи резки-дерзки

Рек мои мне Меньи

Лязга Лодур[9] утром.

Люди толки только

Всё ведут о том же

В одале у ярла[10].

Мой, мол, язык лезвий

Мёрн острее древа[11].

— Вот, помнишь, мама? Так однажды сказал твой сын. У него всегда был дерзкий нрав, быстрая мысль и самый стройный слог среди живущих. А теперь и музыка его звучит.

Торгест и Оттар, их голоса сливались в один в сознании Торхильд. Но она чувствовала дух каждого. Они не шли дальше, без слов она спросила: «Почему?». Их смерть была достаточно яркой и славной, правда, как враг распорядился их телами, она вспоминать не хотела. Но она пела об их смерти, и дух их был чист и свободен.

Ответа на её «почему» не пришло даже от ветра.

Утром она вернулась в дом и спросила у мужа, что он сказал сыну после смерти Гьяфлауг, с какой целью и куда Торбьёрн уехал – она и так знала.

Олава всё ещё называли ярлом, хотя одаля своего он так и не вернул. И это не давало ему покоя. Жене он ответил:

— Я просил его помнить о том, что Хрейдмар – муж его сестры. И ещё о том, что он теперь мой единственный сын. Одаль мой утрачен, но это для меня потеря, не для него. Его наследие сродни тому, что несли мы в те времена, когда длинный дом звался – корабль, и другого дома, по сути, не было. Сейчас же такие времена, и конунг Харальд таков, что камень и огонь духа здешних людей, нашей крови, вновь разделятся, это уже видно. Нужны песни, песни памяти, и воли, он должен их сложить. Вот это всё я и сказал ему. А ещё напомнил, что и жизнь, и судьба, и смерть, и честь его в единстве с тем, кому он посвятил себя сам. Как и наши с тобой, Торхильд.

Сноски по содержанию вис:

[1] Гребня Гефн – женщина, здесь Гьяфлауг, Гефн одно из имён Фрейи, богини любви и войны.

[2] Камень духа – сердце.

[3] Солнца клок – подразумевается янтарь.

[4] Лес селёдок – море.

[5] Танец моря храбрых – Битва, бой.

[6] Кормильцев стали – уточнение, что речь здесь не столько о просто морских путниках, сколько именно о воинах

[7] Луны лба – глаза.

[8] Луна луга зыби, луг зыби – море, под луной (светочем) моря подразумевается как янтарь в украшении, так и сама Гьяфлауг.

[9] Лодур лязга Меньи – мужчина, воин, здесь некто с кем поспорил однажды Торьбёрн, лязг Меньи – битва, Менья – великанша, Лодур – великан.

[10] Ярл – Олав, отец Торбьёрна

[11] Древо Мёрн – секира, Мёрн – великанша.