Плетеные под луной

Утро, которое началось с плафона.

Юта Хикаро проснулся от того, что на него упала люстра. Ладно, не люстра — плафон. Старый, пыльный, пяти лет от роду, который всё это время держался молодцом, а сегодня вдруг решил, что его миссия выполнена. Юта открыл глаза как раз в тот момент, когда пластиковый круг приземлился ему на лоб, и первая мысль, пронёсшаяся в его голове, была: «Я даже не упал, это оно упало на меня. Это считается?» Он лежал, чувствуя, как пыль оседает на ресницах, и пытался понять, в какой именно момент его существование превратилось в цирк. В детстве он мечтал стать физиком-теоретиком, чтобы объяснить природу гравитации. Теперь гравитация объясняла природу его падений. Каждое утро он вставал с мыслью: «Сегодня я не упаду». И каждое утро реальность опровергала это утверждение с методичностью, достойной научного эксперимента. Он подсчитывал: за последний месяц он упал сорок три раза. Это был рекорд. В прошлом месяце было тридцать восемь. Прогресс шёл в неправильную сторону.

Он сел на кровати и тут же стукнулся головой о полку, которую сам же и повесил накануне. Книги посыпались вниз, одна из них — с мудрёным названием «Квантовая гравитация для чайников» — приземлилась точно на больной палец ноги, и Юта издал вопль, который, вероятно, разбудил весь этаж. — Ай! — он поджал ногу, опрокинул стакан с водой, который каким-то чудом уцелел после вчерашнего, и теперь уже по-настоящему промокший, с синяком на лбу и мокрыми носками, уставился в потолок. — Я сдаюсь. Ты победил. За окном общежития Академии «Золотой Феникс» светило солнце, и его лучи, пробиваясь сквозь занавески, падали на разгром, который Юта называл своим утром. Соседи сверху — видимо, дети какого-то олигарха — начали утренний концерт из передвижения мебели, и над головой Юты заскрежетали стулья, которые, казалось, двигали с единственной целью — сделать его жизнь ещё более невыносимой. А соседи снизу, судя по звукам, упорно сверлили стену, отчего пол вибрировал так, что зубы стучали, а старые книги на полке начинали мелко дрожать, предвещая новый обвал.

Юта посмотрел на свою комнату — крошечную каморку, которую выделили ему как «стипендиату по особой квоте». В то время как остальные студенты обитали в роскошных апартаментах с мраморными ваннами и видом на парк, Юте досталось бывшее помещение для прислуги, где, вероятно, когда-то хранили вёдра и швабры. Зато бесплатно. И с видом на мусорные баки и старую котельную, которая иногда издавала такие звуки, будто внутри заживо сжигали демонов, а вместе с ними — все надежды Юты на спокойную жизнь. Стены были покрыты слоями старой краски, которая осыпалась при малейшем прикосновении, словно стеснялась своего возраста. На потолке красовалось жёлтое пятно от протечки — свидетельство того, что соседи сверху уже который год безуспешно пытались выиграть войну против собственной сантехники. Юта называл это пятно «Моной Лизой» — потому что оно выглядело загадочно и висело на стене, как картина в музее современного искусства. — Главное — образование, — напомнил он себе, выбираясь из мокрой простыни. Нога предательски запуталась, и Юта, взмахнув руками, рухнул на пол лицом вниз, и его нос встретился с холодным полом с такой силой, что перед глазами заплясали звёзды. — Ай. Образование, конечно, важно. Но выживание — важнее.

Он поднялся, доковылял до маленького зеркала и уставился на своё отражение. Взъерошенные чёрные волосы торчали в разные стороны, придавая ему сходство с одуванчиком, который пережил ураган. На лбу красовался свежий синяк от плафона, на щеке — отпечаток подушки (он как-то умудрился упасть на неё лицом), а в глазах читалась вечная обречённость, которая, казалось, въелась в его взгляд навсегда. Он провёл пальцем по новому синяку и поморщился: синяк был фиолетовым с синеватым отливом — работа достойная художника-абстракциониста. Юта решил, что если физика не сработает, он станет моделью для учебных пособий по оказанию первой помощи. Его тело уже было украшено достаточным количеством синяков, чтобы считаться художественным объектом. — Ты в элитной академии, — сказал он себе, пытаясь пригладить волосы. Они тут же встали дыбом, словно протестуя против любых попыток привести их в порядок. — Ты гений физики, между прочим. Твои работы публикуют в научных журналах. Ты здесь по праву. Отражение скептически приподняло бровь, и синяк на лбу придал этому жесту особую выразительность. — Ладно, по квоте для одарённых из бедных семей. Но всё равно.

В коридоре общежития он едва не столкнулся с Кендзи. Тот уже был одет в спортивную форму, с полотенцем на шее, и выглядел так, будто только что пробежал марафон, а теперь снисходительно спускается к простым смертным. Кендзи был стипендиатом, как и Юта, — они оба учились по квоте, и это их сразу сблизило, как двух утопающих, которые хватаются за одну соломинку. Правда, в отличие от Юты, Кендзи умудрялся выглядеть опрятно и двигаться без лишних происшествий, словно гравитация относилась к нему с большим уважением. Его форма всегда была выглажена, кроссовки начищены, а волосы аккуратно зачёсаны — Юта подозревал, что Кендзи продал душу дьяволу в обмен на способность не падать. Кендзи в ответ смеялся и говорил, что просто тренирует равновесие каждый день по три часа, стоя на одной ноге и читая лекции по физике вслух. — Опять плафон? — спросил Кендзи, глядя на свежий синяк, и в его голосе слышалась привычная смесь сочувствия и веселья. — Он сам упал. — Как всегда. — Кендзи хлопнул его по плечу, но не слишком сильно, зная, что Юта и так еле держится на ногах. — Пошли завтракать, пока на тебя ничего не свалилось. — Ты тоже стипендиат, — буркнул Юта, поправляя воротник, который вечно съезжал набок. — Как у тебя получается не влипать во всё это? — Просто мне везёт, — скромно ответил Кендзи, и его улыбка была такой открытой, что Юта почти поверил. — Или я быстрее падаю. Не успеваю заметить.

Юта знал, что за этой скромностью скрывается многое. Кендзи пришёл в академию из спортивного интерната, где его заметил тренер по скалолазанию, разглядев в тощем мальчишке с длинными руками будущего чемпиона. Он мечтал о национальной сборной, о том, как будет стоять на пьедестале и слушать гимн, но травма плеча поставила крест на профессиональном спорте, оставив после себя только шрам на коже и более глубокий — в душе. Теперь он учился на факультете физической реабилитации, чтобы помогать другим спортсменам не повторять его ошибок, и в этом была своя горькая справедливость. Он никогда не жаловался, но иногда, когда думал, что Юта не видит, трогал больное плечо с таким выражением, будто прощался с мечтой. В такие моменты Юта не знал, что сказать, и просто клал руку ему на здоровое плечо, и они сидели молча, и это молчание было красноречивее любых слов.

В столовой они сели за свой обычный столик в углу, откуда открывался лучший обзор на входную дверь и худший — на мусорные баки за окном. Юта огляделся. Золотая молодёжь занимала центральные места, громко смеялась, обсуждала вчерашнюю вечеринку у кого-то из родителей, и их смех казался Юте слишком громким, слишком лёгким. Студенты «серебряного» круга держались чуть поодаль, но тоже с чувством собственного достоинства, которое они носили как дорогой костюм, сшитый на заказ. Была ещё третья категория — стипендиаты, которые сидели кто где придётся, и их столики были расставлены так, чтобы не бросаться в глаза, как будто сама архитектура столовой знала о своей иерархии. — Смотри, — Кендзи кивнул в сторону входа, аккуратно откусывая бутерброд, и Юта проследил за его взглядом. — Опять новенькие. Говорят, сегодня приезжает дочь какого-то посла. Прямиком из Европы. — И что? — Юта пожал плечами, осторожно поднося ко рту чашку с чаем, потому что прошлый опыт научил его, что любое резкое движение может обернуться катастрофой. — Звёзды на меня не падают. На меня падают только люстры и грабли. — Оптимист, — усмехнулся Кендзи, и его усмешка была такой заразительной, что даже соседний столик обернулся. — Но знаешь что? Я чувствую, эта новенькая изменит твою жизнь. — Твоя интуиция однажды привела нас в заброшенную котельную, где мы чуть не задохнулись. — Зато было весело, — улыбнулся Кендзи. — Жизнь — это приключения, Юта. А ты всё пытаешься пересидеть в норе.

Девушка, которая хотела стать невидимкой.

Даша Волконская не должна была здесь учиться. Она должна была находиться в Лондоне, на приёме у посла, или в Женеве, на конференции ООН, или в Париже, на показе мод. Её жизнь была расписана на годы вперёд: престижные школы, дипломатические мероприятия, брак с сыном какого-нибудь миллиардера. Она знала имена всех министров, умела держать спину прямой на трёхдюймовых каблуках и никогда не путала вилки для рыбы и для мяса. Но внутри она чувствовала себя фарфоровой куклой, которую поставили на полку и забыли. Её мысли, её чувства, её мечты — всё это было неважно. Важно было то, как она выглядит, что говорит, с кем общается. Её жизнь была спектаклем, в котором она играла роль идеальной дочери. Но Даша сбежала.

Она уговорила отца разрешить ей один год проучиться в обычной академии. «Чтобы понять жизнь простых людей», — сказала она. На самом деле ей просто хотелось побыть собой. Не дочерью посла, не будущей дипломатом, а просто девушкой, которая любит писать стихи и мечтает о большой сцене. Она хотела ходить в джинсах, а не в платьях от кутюр. Она хотела есть пиццу руками, а не отрезать крошечные кусочки ножом и вилкой. Она хотела говорить то, что думает, а не то, что от неё ждут. Отец скрепя сердце согласился, но с условием: никакой музыки, никаких выступлений, только учёба. И никаких лишних знакомств.

Даша согласилась на всё. Она спрятала свои сценические платья на дно чемодана, нацепила старые очки и бесформенные свитера и стала невидимкой. В академии её считали «странной тихоней» — идеально. Никто не смотрел на неё с завистью или подобострастием. Никто не ждал, что она скажет что-то умное. Она могла просто сидеть в углу и писать стихи в своей старой тетради. Это было похоже на свободу.

Новую студентку представили на первом уроке. Класс замер в ожидании — все хотели увидеть дочь посла. — Знакомьтесь, это Даша Волконская, — объявила классная руководительница, строгая дама в очках. — Она будет учиться в вашей группе. Прошу любить и жаловать. Дверь открылась, и в класс вошла девушка. Юта поднял глаза и… замер. Но не от восхищения, а от удивления. Девушка была… никакой. Обычные джинсы, большой бесформенный свитер, старомодные очки в пол-лица, волосы стянуты в небрежный хвост. Она смотрела в пол, словно мечтала провалиться сквозь землю. — Это дочь посла? — удивился Кендзи, даже перестав жевать. — Выглядит как… — Как обычный человек, — закончил Юта. Кендзи склонил голову набок, изучая новенькую. — Или как тот, кто очень хочет казаться обычным, — задумчиво протянул он. — Интересно. Спорим, она не та, кем кажется? — Я не спорю. У меня нет денег. — Спорим на желание? — Кендзи ухмыльнулся. — Если я прав, ты будешь три дня носить мою форму на стирку. — А если нет? — Тогда я три дня буду носить твою. И не буду жаловаться, что она пахнет библиотекой. — Идёт.

Но что-то в этой новенькой действительно зацепило Юту. Может быть, то, как она сжимала лямку рюкзака — побелевшими пальцами, словно это был спасательный круг. Может быть, то, как её глаза на секунду встретились с его глазами — и в них плескалась такая знакомая тоска, что у Юты перехватило дыхание. Он узнал эту тоску. Она была его собственной. Даша села за последнюю парту, у окна. Весь урок она не поднимала головы, что-то писала в тетради. Юта то и дело ловил себя на том, что оборачивается и смотрит на неё. Каждый раз, когда их взгляды почти встречались, она быстро отводила глаза, и на её щеках появлялся лёгкий румянец. — Влюбился, что ли? — шепнул Кендзи, наклоняясь к уху друга. — Иди ты. — Поздно, я уже здесь, — хмыкнул Кендзи и снова уставился в конспект.

Библиотека, где всё началось

Перемену Юта провёл в библиотеке, как обычно. Книги были единственными друзьями, которые не смеялись над его неуклюжестью. Он читал статью по квантовой физике, когда услышал всхлипывания. Звук доносился из дальнего угла, за стеллажами. Юта осторожно заглянул туда. На подоконнике, сжавшись в комок, сидела новенькая. Даша. Она плакала — тихо, стараясь не привлекать внимания, но плечи вздрагивали, и слёзы капали на колени. Её тетрадь лежала рядом, раскрытая на странице, где было написано всего одно слово: «Помогите». Оно было зачёркнуто, но следы чернил всё ещё были видны. Юта замер. Он не знал, что делать. Утешать людей он не умел — обычно люди сами утешали его после очередного падения. Но оставить её вот так…

— Эй, — сказал он тихо. — Вы… ты в порядке? Даша вздрогнула, резко обернулась. Глаза красные, на щеках дорожки от слёз. — Я… да, всё хорошо, — быстро сказала она, вытирая лицо рукавом. — Прости, я не хотела мешать. — Ты не мешаешь. — Юта шагнул ближе и, как всегда, споткнулся о стул. С грохотом рухнул на пол, сбив по пути стопку книг. Даша замерла. А потом — неожиданно — всхлипнула, но не от слёз, а от смеха. Короткого, удивлённого. — Ты… ты в порядке? — спросила она. — Я всегда в таком порядке, — простонал Юта, поднимаясь. — Это моё обычное состояние. Даша смотрела на него, и в её глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то тёплое. — Ты странный, — сказала она. — Спасибо. Это комплимент? — Наверное. Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Прямо здесь, в пыльной библиотеке, среди разбросанных книг, между ними пробежала искра. — Я Юта, — сказал он, протягивая руку. — Тоже изгой. — Даша, — она пожала его руку. — Тоже.

В этот момент она ещё не знала, что этот парень перевернёт её жизнь. И что за ними уже наблюдают. В дальнем углу библиотеки, за стеллажом с философской литературой, стоял высокий молодой человек в идеально отглаженной форме студсовета. Акио Танака, глава дисциплинарного комитета, правая рука самого председателя студсовета, а на самом деле — тайный агент попечительского совета. Он следил за каждым шагом Даши с тех пор, как её имя появилось в списках академии. Попечители хотели знать всё о дочери посла — каждый её шаг, каждое знакомство, каждое слово. Акио был их глазами и ушами. Он видел, как она плакала. Видел, как этот неуклюжий стипендиат подошёл к ней. И видел, как между ними пробежала та самая искра, которая в будущем могла стать пожаром. Акио достал телефон и отправил короткое сообщение: «Объект под наблюдением. Появился третий фактор. Стипендиат Хикаро. Рекомендую усилить контроль». Сообщение ушло адресату, чей номер был известен лишь избранным. Акио спрятал телефон и бесшумно вышел из библиотеки, оставив двоих изгоев наедине с их зарождающейся историей. Где-то за окном светила луна — огромная, круглая, готовая стать свидетельницей их истории. И где-то в тени уже плелась паутина чужой игры.

Первая стычка

После встречи в библиотеке Юта не мог перестать думать о Даше. Она была странной. Слишком тихой для дочери посла, слишком грустной для девушки из богатой семьи. И эти глаза… в них было столько тоски, что Юта узнавал её, как свою собственную. — Ты влюбился, — констатировал Кендзи за завтраком. — Я просто беспокоюсь. — Ты пялишься на неё на всех переменах. — Я наблюдаю. Это научный интерес. Кендзи закатил глаза: — Научный интерес у него. Физик хренов. Но Юта действительно наблюдал. И видел то, чего не видели другие: как Даша вздрагивает, когда к ней обращаются; как она сжимается под взглядами однокурсников; как прячет тетрадь, когда кто-то проходит мимо. Он заметил, что она всегда ест в одиночестве, всегда сидит у окна, всегда смотрит куда-то вдаль. Она была такой же незаметной, как он сам. Может быть, даже ещё более незаметной. А ещё он видел, как её травят.

Компания девушек во главе с дочерью нефтяного магната Катей Соколовой избрала Дашу своей мишенью. То, что она дочь посла, их не смущало — скорее наоборот, подогревало зависть. — Эй, лохушка! — крикнула Катя в коридоре, когда Даша проходила мимо. — Где ты взяла этот свитер? В мусорке? Подруги захихикали. Даша опустила голову и ускорила шаг. Юта сжал кулаки. Он знал, что такое травля. Сам прошёл через это в прошлой школе. И теперь, глядя на Дашу, чувствовал знакомую боль. Воспоминания нахлынули: насмешки, толчки в спину, «случайно» пролитая вода на тетради. Он тогда никому не жаловался, просто забился в угол и ждал, пока всё закончится. Но сейчас он был не в углу. Он мог что-то сделать. — Не лезь, — предупредил Кендзи, и в его голосе впервые прозвучала серьёзность. — Это Соколова. Её отец спонсирует половину академии. У неё связи в администрации. Если она на тебя нажалуется, тебя могут выгнать. — Мне плевать.

Инцидент произошёл на обеде. Даша сидела одна в углу столовой, когда Катя с подругами подошли к ней. — Это наше место, — заявила Катя. — Вали отсюда. — Здесь ничьих мест нет, — тихо ответила Даша. — Ах ты… Катя схватила стакан с соком и вылила на Дашу. Тёмно-вишнёвая жидкость залила свитер, волосы, лицо. В столовой повисла тишина. Даша сидела, не двигаясь, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Её тетрадь, которая лежала рядом, тоже была залита соком. Она смотрела на неё, и в глазах стояли слёзы — не от унижения, а от того, что пропали стихи, которые она писала целую неделю. Стихи о луне, о свободе, о том, кем она хочет стать. Теперь они расплывались вишнёвыми разводами. И тут Юта встал.

Он подошёл к их столику, споткнувшись по пути о чью-то сумку, но удержавшись на ногах. — Отстань от неё, — сказал он Кате. — О, спаситель явился, — усмехнулась Катя. — Что ты сделаешь, стипендиат? Упадёшь на меня? Подруги засмеялись. Но в их смехе Юте почудилась какая-то неестественность, будто они смеялись не потому, что им было весело, а потому, что кто-то невидимый дал команду. — Может быть, — спокойно ответил Юта. — Но перед этим я расскажу всем, как твой папаша прячет налоги в офшорах и отмывает деньги через благотворительный фонд. У меня есть знакомые в журналистике. Думаешь, им не интересно? Катя побледнела. Она знала, что это правда — об этом шептались, но доказательств ни у кого не было. И тут Юта заметил кое-что странное: Катя бросила быстрый взгляд в сторону выхода, где, прислонившись к стене, стоял… Акио Танака, глава дисциплинарного комитета. Он чуть заметно кивнул, и Катя, словно получив приказ, вновь обрела уверенность. — Ты врёшь. У тебя нет доказательств. — Проверь. — Юта говорил уверенно, хотя внутри у него всё дрожало. Он блефовал, но блефовал хорошо. Она смотрела на него с ненавистью, но первой отвела взгляд. — Пошли, — бросила она подругам. — Этот псих ещё пожалеет.

Когда они ушли, Юта повернулся к Даше. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах блестели слёзы. — Зачем ты это сделал? — прошептала она. — Теперь они и тебя… Ты же стипендиат, тебя могут отчислить! — Я привык, — перебил Юта. — А ты иди в душевую, отмойся. Я посторожу. Он протянул ей свою салфетку. Даша взяла её дрожащими руками. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и Юта почувствовал, как по руке пробежал электрический ток. — Спасибо, — сказала она. — Ты… — Я знаю. Странный. Ты уже говорила. Она улыбнулась сквозь слёзы — робко, неуверенно, но искренне. И в этот момент Юта понял: он пропал. Пропал окончательно и бесповоротно. Он смотрел, как она уходит, и чувствовал, как сердце колотится в груди. Кендзи подошёл сзади и тихо сказал: — Ну что, герой? Теперь ты у нас в одной лодке с ней. Тоже изгой. — Я всегда им был, — ответил Юта. — Теперь вы двое, — поправил Кендзи. — Это уже кое-что.

Крыша и луна.

Даша стояла под душем и плакала. Но впервые эти слёзы были не от отчаяния. От облегчения. От того, что кто-то вступился за неё. Не потому, что она дочь посла, а просто так. Она вспоминала его глаза. Серьёзные, добрые, чуть испуганные. И то, как он споткнулся по пути, но удержался. Как смотрел на неё — не как на дочь посла, не как на мишень для насмешек, а как на человека. Просто на человека. В его взгляде не было ни жалости, ни любопытства — было что-то тёплое, что она не могла объяснить. Может быть, это было узнавание. Узнавание чужого одиночества. — Юта, — прошептала она, и её губы тронула улыбка. — Странный Юта.

Вечером она поднялась на крышу общежития. Кендзи сказал ей, что Юта часто там бывает, и добавил: «Только не пугайся, если он упадёт. Это у него профессиональное». Он сидел на парапете и смотрел на луну. Услышав шаги, обернулся и — как по команде — чуть не свалился вниз. Даша ахнула, но он каким-то чудом удержался, вцепившись в край. — Ты как меня нашла? — спросил он, отдышавшись. — Спросила у твоего друга Кендзи. Он сказал, что ты всегда здесь тусишь. — Тусуюсь? — Юта фыркнул. — Я тут медитирую над своей несчастной судьбой. Даша села рядом. Осторожно, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло.

— Спасибо за сегодня. Ты рисковал. — Пустяки. — Он пожал плечами. — Я всё равно планировал сегодня устроить катастрофу. Просто совместил приятное с полезным. — Но если тебя отчислят… — Не отчислят. — Юта усмехнулся. — Я гений физики, мои работы печатают. Академия на этом пиарится. Им я нужнее, чем Катя. Даша улыбнулась: — Ты всегда такой? — Какой? — Странный. Добрый. Неуклюжий. — Это мои базовые настройки. — Юта вздохнул. — С завода шёл бракованным. Даша рассмеялась. Легко, свободно, как не смеялась давно. Луна отражалась в её глазах, и Юта подумал, что никогда не видел ничего прекраснее. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было странное чувство — будто он наконец нашёл что-то, что искал всю жизнь, хотя раньше даже не знал, что ищет.

— Знаешь, — сказала она, — я тоже бракованная. Только с виду из золота, а внутри… — Пусто? — закончил он. Она удивлённо посмотрела на него: — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже так чувствую. — Юта смотрел на луну, боясь встретиться с ней взглядом. — Меня все считают неудачником, и это правда. Но внутри… внутри я не пустой. Я просто жду, когда появится кто-то, кто увидит меня настоящего. Даша молчала. Потом тихо спросила: — А если я скажу тебе, что я не та, за кого себя выдаю? — Ты не дочь посла? — усмехнулся Юта. — Дочери послов так не выглядят и не пахнут вишнёвым соком, — ответила она. — Но есть кое-что ещё. То, что я скрываю. — Расскажешь? — Не сейчас. — Она покачала головой. — Но когда-нибудь расскажу. Обещаю.

Они сидели на крыше, и луна светила им обоим. Два изгоя, два одиночества, которые вдруг перестали быть одинокими. — Юта, — сказала Даша, когда уже собралась уходить. — Мм? — Я рада, что ты есть. Она улыбнулась и исчезла в дверях, оставив Юту одного с луной и бешено колотящимся сердцем. А внизу, на парковке, зажглись фары чёрного автомобиля. Кто-то наблюдал за крышей. Кто-то делал фотографии. Акио Танака убрал камеру и отправил очередное сообщение: «Объект сближается со стипендиатом. Рекомендую активировать план „Б“». Но на крыше об этом не знали. Там были только двое и луна. И тишина, которая обещала всё.

Старая тетрадь.

Прошла неделя. Юта и Даша стали неразлучны. Они вместе обедали, вместе сидели на парах, вместе прятались от Кати и её компании. Кендзи, который теперь часто задерживался в библиотеке или помогал в спортзале, чтобы подработать, только издали кивал им с одобрительным видом. Юта не мог оторвать взгляда от Даши. Ему нравилось всё: как она смеётся, запрокидывая голову, и её смех разлетается по коридору, как стайка вспугнутых птиц; как поправляет очки, которые вечно сползают на кончик носа, и этот жест делает её такой уязвимой, что хочется её защитить; как закусывает губу, когда пишет стихи в своей тетрадке, словно каждое слово даётся ей с трудом. И как смотрит на него — иногда украдкой, из-под ресниц, а иногда прямо и открыто, и тогда у Юты перехватывало дыхание, а сердце начинало биться где-то в горле. Он заметил эту тетрадку давно — старенькую, в цветочек, потрёпанную по краям. Даша носила её с собой повсюду и очень расстраивалась, если не могла найти. Однажды он видел, как она гладила обложку, словно та была живой. — Что там? — спросил он однажды, когда они сидели в библиотеке. Она писала, а он делал вид, что читает учебник, хотя на самом деле следил за движением её руки. — Мои стихи. — Она покраснела и попыталась закрыть тетрадь локтем. — Детские, глупые. Я пишу с восьми лет. — Почитаешь? — Нет! — Она спрятала тетрадь в рюкзак. — Это слишком личное. — Ладно. — Юта улыбнулся. — Я тоже пишу стихи. Только в заметках телефона. — Правда? — Глаза Даши загорелись. — Про что? — Про луну. Про одиночество. Про… — он запнулся, чувствуя, как кровь приливает к щекам, — ну, вообще. — Тогда ты должен мне почитать, а я тебе. Обмен. — Договорились.

Пока Юта и Даша разговаривали, в библиотеку вошла девушка в строгой форме — Юи, личная помощница Даши. Она была незаметной: тихая, исполнительная, всегда держалась в тени. Но сегодня что-то было не так. Юи подошла к стеллажу с поэзией и замерла, глядя на одну книгу. Даша заметила это. — Юи? Ты в порядке? — Да, госпожа, — быстро ответила Юи, но её пальцы дрожали, когда она взяла книгу. — Что это? — Стихи Ахматовой, — тихо сказала Юи. — Я… я тоже пишу стихи. Иногда. Даша удивлённо посмотрела на неё. За всё время Юи ни разу не говорила о себе. Она всегда была тенью — приносила чай, раскладывала бумаги, выполняла поручения. Даша даже не знала, сколько ей лет и откуда она. — Ты никогда не рассказывала. — Это неважно, — Юи попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной. — Моя мама мечтала стать поэтессой. Но потом вышла замуж, родила меня… и мечты остались мечтами. Она говорит, что главное — надёжная работа, а стихи — это для бездельников. — А ты? — спросила Даша. — Что ты хочешь? Юи посмотрела на книгу, потом перевела взгляд на Дашу. В её глазах вдруг блеснули слёзы. — Я хочу писать. Но я боюсь. Боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что мама будет разочарована. Боюсь, что я просто… недостаточно талантлива.

Даша встала и подошла к ней. Она взяла Юи за руки. — Знаешь, что сказал мне Юта? — тихо сказала она. — Он сказал: «Ты должна петь не для отца, не для славы. Для себя». Так вот, Юи. Ты должна писать. Для себя. А всё остальное — потом. Юи всхлипнула и кивнула. Впервые за долгое время она почувствовала, что её видят не как помощницу, а как человека. — Спасибо, госпожа, — прошептала она. — Просто Даша, — улыбнулась Даша. — Мы же подруги. Юи улыбнулась в ответ. В её глазах зажегся огонёк, которого раньше не было. Она взяла книгу стихов с полки и, немного поколебавшись, положила её в свою сумку — впервые не для работы, а для себя.

Тетрадь нашлась случайно. Юта помогал библиотекарше разбирать старые книги на чердаке академии. Место было пыльное, тёмное, заваленное хламом. Идеальное, чтобы споткнуться и провалиться в другую реальность. — Будьте осторожны, Хикаро-кун, — сказала старая библиотекарша, глядя на него с опаской. — Здесь опасно для обычных людей, а для вас… — Я справлюсь, — заверил её Юта. Он споткнулся через три шага. Наступил на какой-то ящик, тот провалился, и Юта рухнул в ворох старых газет и тетрадей, подняв облако пыли, от которого чихнул три раза подряд. — Ай, — сказал Юта, выбираясь из бумажного плена. И вдруг замер. Среди пыльных обложек мелькнуло знакомое: цветочек, потрёпанный край. Он вытащил тетрадь. Открыл. Почерк был аккуратный, детский. Стихи. Много стихов. Про любовь, про луну, про одиночество. И подпись внизу: «Даша, 8 лет». — Что? — прошептал Юта. — Здесь? В академии? Десять лет назад? Он пролистал до конца. Последняя страница была заполнена наполовину: «Я уезжаю, но вернусь. Когда-нибудь, в другой судьбе. Я научусь не плакать наизусть И расскажу всё…» Дальше пусто. Юта сидел в пыли, сжимая тетрадь, и сердце его колотилось. Она вернулась. Не просто так — вернулась туда, где когда-то была счастлива. И спрятала это воспоминание так глубоко, что сама забыла. Он провёл пальцем по её детскому почерку и почувствовал, как что-то сжимается в груди. Она была здесь. Она плакала здесь. Она мечтала здесь. И теперь она вернулась — чтобы закончить начатое. Он спрятал тетрадь в рюкзак.

Вечером, когда они встретились на крыше, он достал тетрадь. — Это твоё? — спросил он, протягивая её. Даша побледнела. Её руки дрожали, когда она брала тетрадь. — Где ты это нашёл? — На чердаке. Ты здесь училась? Раньше? Она молчала долго. Луна стояла высоко, и её свет падал на лицо Даши, делая его бледным, почти прозрачным. Потом она кивнула: — Да. Когда мне было восемь. Мы жили здесь, пока отца не перевели в Женеву. Я ходила в эту академию. Писала стихи в библиотеке. А потом… потом забыла. — Ты не забыла, — тихо сказал Юта. — Ты просто спрятала эту часть себя. Даша взяла тетрадь дрожащими руками. Открыла. Слёзы потекли по щекам, капая на пожелтевшие страницы, и в лунном свете они казались серебряными. — Здесь всё, — прошептала она. — Все мои мечты. О сцене, о музыке, о любви… А потом отец сказал, что это ерунда. Что дипломаты не пишут стихи. И я перестала. — Твои стихи… они прекрасны, — сказал Юта. — Я прочитал несколько. Они настоящие. Как ты. Даша подняла на него заплаканные глаза: — Ты правда так думаешь? — Правда. Она улыбнулась сквозь слёзы. Юта осторожно, боясь спугнуть, взял её за руку. Она не отстранилась. Наоборот — её пальцы сжали его ладонь в ответ.

— Тогда… — Даша глубоко вздохнула, — тогда я покажу тебе ещё кое-что. Только никому не говори. Она достала телефон, долго искала что-то, потом протянула ему наушники. Юта вставил один в ухо, она — второй. Их головы оказались совсем близко. Он чувствовал запах её волос — что-то цветочное, нежное, как весенний сад. Полилась мелодия — нежная, грустная, красивая. И голос. Её голос. Юта слушал и не верил. Этот голос проникал в самую душу, заставлял сердце биться чаще. В нём была боль, и надежда, и тоска, и свет. Казалось, сама луна замерла, слушая. — Ты… ты поёшь? — прошептал он, когда запись закончилась. — Да. — Даша покраснела. — Тайно. Мечтаю о сцене. Но отец никогда не позволит. — Твой голос… — Юта не мог подобрать слов. — Это невероятно. Ты должна петь. Должна. — Правда? — Правда. — Он смотрел на неё с таким восхищением, что она опустила глаза. — Даша, посмотри на меня. Она подняла взгляд. В лунном свете её глаза казались бездонными, как ночное небо. — Ты должна петь, — повторил он. — Не для отца, не для дипломатов. Для себя. Для мира. Твой голос… он может всё. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не был так уверен ни в чём. Даша улыбнулась. Её пальцы всё ещё сжимали его руку. — Знаешь, Юта… ты первый, кто сказал мне это. Первый, кто поверил. — Я всегда буду верить.

В этот момент между ними пробежало что-то большее, чем дружба. Что-то, что заставило луну сиять ярче, а ветер стихнуть. Юта чувствовал её дыхание, видел, как дрожат её ресницы. Он хотел сказать что-то важное, но слова застряли в горле. — Я рад, что ты здесь, — сказал он вместо этого. — Я тоже рада, — ответила Даша, и в её глазах зажглись искорки, похожие на звёзды.

Приглашение на Валентина.

Февраль в академии «Золотой Феникс» был месяцем, когда даже самые циничные студенты начинали задумываться о чувствах. Воздух наполнялся ароматом цветов, в коридорах появлялись анонимные валентинки, а стены столовой украшались гирляндами из бумажных сердец. Юта нервничал. Он хотел пригласить Дашу на праздничный вечер, который устраивал студсовет в главном зале академии. Но каждый раз, когда он открывал рот, язык прилипал к нёбу. Он репетировал речь перед зеркалом, но в его исполнении она звучала как заклинание на древнем языке. — Ты выглядишь так, будто собрался на казнь, — заметил Кендзи, когда они встретились в коридоре. — Я просто… думаю. — О том, как пригласить Дашу на Валентина? — Кендзи ухмыльнулся. — Это очевидно. — Откуда ты… — Это написано у тебя на лбу. Буквально. Вон там, между синяком от плафона и новым ушибом от дверного косяка. Юта потрогал лоб. — Шучу, — сказал Кендзи. — Но пригласить её нужно. И сегодня. Иначе кто-нибудь другой сделает это раньше. Юта представил, как кто-то другой приглашает Дашу, и его сердце сжалось. — Я сделаю это сегодня. На крыше. — Отличный план. — Кендзи похлопал его по плечу. — Только не упади.

Вечером на крыше Юта ждал Дашу, перебирая в голове слова. Луна была полной, небо чистым, ветер тихим. Идеальный вечер для признания. Она появилась в дверях — в тёплом свитере, с распущенными волосами, без очков. Юта забыл, как дышать. Луна освещала её фигуру, и казалось, что она сама светится изнутри. — Привет, — сказала она, садясь рядом. — Ты хотел поговорить? — Да. — Юта сглотнул. — Я… в общем… завтра праздник. День всех влюблённых. И я подумал… может быть, ты… мы могли бы… Он запутался в словах, покраснел и чуть не свалился с парапета. Даша вовремя схватила его за рукав. — Ты хочешь пригласить меня на праздник? — спросила она, и в её глазах зажглись смешинки. — Да, — выдохнул Юта. — Тогда приглашай. — Ты пойдёшь со мной? — Конечно. Она улыбнулась, и Юта почувствовал, как внутри всё запело. Он хотел сказать что-то ещё, но Даша вдруг наклонилась и поцеловала его в щёку — легко, быстро, как падающая звезда. — Это тебе за смелость, — сказала она. Юта сидел, не в силах пошевелиться, чувствуя, как горит щека. — Ты в порядке? — спросила Даша. — Я… да. В полном порядке. — Он осторожно коснулся места поцелуя. — Это был… первый. — Поцелуй? — Ну, не считая мамы. И той собаки в детстве. Даша рассмеялась, и смех её разлетелся над крышей, смешиваясь с лунным светом. — Тогда, — сказала она, вставая, — завтра будет второй. Если ты не передумаешь. — Не передумаю, — прошептал Юта, глядя ей вслед. — Никогда.

Тайное совещание.

В то время как влюблённые пары готовились к празднику, в кабинете студсовета шло тайное совещание. Акио сидел за столом, перебирая бумаги. Перед ним лежало досье на Дашу Волконскую — фотографии, заметки, список её контактов. Он знал о ней больше, чем она сама о себе. Он знал, что она пишет стихи, что поёт, что мечтает о сцене. И он знал, что её отец — человек, который может закрыть академию одним звонком, если его дочь опозорится. — Ты уверен, что это сработает? — спросил один из членов совета, нервно оглядываясь на дверь. — Абсолютно, — ответил Акио, поправляя галстук. — Попечители хотят, чтобы скандал вокруг дочери посла был исчерпан. Лучший способ — выставить её в неловком свете на публичном мероприятии. Если она опозорится перед всеми, её отец сам заберёт её из академии. — Но письмо, которое ты отправил её отцу… Разве этого недостаточно? — Недостаточно. — Акио покачал головой. — Отец пока не принял окончательного решения. Нам нужно что-то более… зрелищное. Идеальный момент — День святого Валентина. Все будут смотреть на сцену. И когда она выйдет петь — а она выйдет, потому что этот дурак Хикаро её подтолкнёт, — мы включим запись того, что отец сказал о её мечтах. Слова отца, сказанные публично, раздавят её. — А если она не выйдет? — Выйдет. — Акио улыбнулся, и в его улыбке не было ничего тёплого. — Я позабочусь. И Катя Соколова мне в этом поможет. Она уже получила «нужную» информацию о том, что Даша якобы собирается высмеять её семью на сцене. Катя сделает всё остальное. — Ты жесток, Танака. — Я выполняю свою работу.

Анонимное сообщение.

Катя Соколова сидела в своей комнате и смотрела на телефон. Экран светился сообщением от анонимного отправителя: «Ты знаешь, что эта выскочка Волконская собирается сделать на празднике? Она споёт песню, в которой высмеет твоего отца и его "финансовые операции". Все узнают правду. Если ты хочешь сохранить лицо, ты должна её остановить». Катя сжала кулаки. Она ненавидела Дашу с первого дня. Ненавидела за то, что та была дочерью посла, но притворялась бедной овечкой. Ненавидела за то, что вокруг неё вдруг появились люди, которые её защищали. Ненавидела за то, что этот неуклюжий стипендиат смотрел на Дашу так, как никто и никогда не смотрел на Катю. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старательно прятала под маской высокомерия, ворочался червячок сомнения. Катя вспомнила, как в детстве отец водил её на концерты. Она мечтала стать пианисткой, но отец сказал: «Это не для нас. Ты должна быть сильной, а не чувствительной». И она стала сильной. Или делала вид. А что, если Даша не враг? Что, если её снова используют? Она вспомнила тот день в столовой, когда Юта пригрозил ей разоблачением. Он не побоялся. Он встал и сказал всё в лицо. А анонимные сообщения… они всегда приходили, когда нужно было сделать что-то гадкое. Кто за ними стоял? И почему Катя каждый раз велась? Она отбросила телефон и закрыла лицо руками. Потом, неожиданно для себя, набрала номер отца. Трубку никто не взял. Как всегда. Катя усмехнулась. Отец был занят. Всегда занят. Своими сделками, своими «финансовыми операциями». Она была для него просто частью имиджа — красивая дочь, которая учится в престижной академии. И когда его бизнес пошатнулся, он даже не позвонил ей. Только прислал сообщение: «Держись, всё уладим». — Хватит, — прошептала Катя. — Хватит быть пешкой. Она удалила сообщение и выключила телефон. В комнате стало тихо. Она смотрела в потолок и думала о том, кем хочет быть на самом деле. И поняла, что не знает ответа.

Танец при свечах.

Зал академии сиял огнями. Студенты кружились в танце, смеялись, обменивались валентинками. Юта стоял у входа, ожидая Дашу, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Выглядишь так, будто идёшь на казнь, — раздался голос Кендзи. Он появился из ниоткуда, как всегда, в безупречном костюме (который, как знал Юта, Кендзи тоже взял в гардеробной для стипендиатов). — Расслабься. Вместо того чтобы падать, ты сегодня будешь взлетать. — А если я упаду перед ней? — Тогда упади красиво. — Кендзи поправил галстук Юты. — И знаешь что? Я тут кое-что узнал. Будь осторожен. Сегодня вечером… могут быть сюрпризы. — Какие сюрпризы? — Не знаю. Но Акио Танака слишком активен для человека, который просто организует вечеринку. — Твоя интуиция… — Моя интуиция иногда срабатывает, — скромно сказал Кендзи. — Просто держи глаза открытыми. И если что — зови. Я буду рядом. — Он кивнул и исчез в толпе.

Появилась Даша. Она была в простом белом платье, без очков, с распущенными волосами. Юта забыл, как дышать. — Ты… — начал он и запнулся. — Что? — Даша смущённо улыбнулась. — Ты красивая. — Спасибо. — Она взяла его за руку. — Ты тоже ничего. Они вошли в зал. Музыка играла, пары кружились. Юта чувствовал себя неуклюжим, но Даша была рядом, и это придавало сил. — Ты хочешь танцевать? — спросил он. — С тобой? Конечно. Они вышли на паркет. Юта, как и следовало ожидать, наступил Даше на ногу, потом споткнулся о собственную ногу, потом чуть не уронил её, но в конце концов они начали двигаться в такт музыке. — Ты не так уж плох, — прошептала Даша, прижимаясь ближе. — Я стараюсь, — ответил Юта, чувствуя, как её рука лежит на его плече, а дыхание щекочет шею. Они танцевали медленно, не замечая никого вокруг. Для Юты существовала только она — её глаза, её улыбка, её тепло. — Даша, — сказал он, когда танец закончился. — Мм? — Я хочу тебе кое-что сказать. Она подняла на него глаза. В них было столько света, что у Юты перехватило дыхание. — Я… — начал он, но слова застряли в горле. — Ты чего? — она улыбнулась. — Я просто… — Юта глубоко вздохнул. — Я очень рад, что ты здесь. Что ты есть. Что ты согласилась прийти. Даша улыбнулась и сжала его руку. — Я тоже рада.

Они вышли в сад, где горели световые инсталляции. Было холодно, но Даша прижалась к Юте, и ему стало тепло. — Юта, — сказала она, глядя на звёзды. — Что? — Я никогда не была так счастлива, как сейчас. Юта обнял её, осторожно, боясь спугнуть. — Я тоже. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось нереальным, как во сне. — Ты обещал мне второй поцелуй, — прошептала она. Юта замер. — Если ты, конечно, не передумал, — добавила она с лёгкой улыбкой. Он не передумал. Он наклонился — медленно, боясь сделать что-то не так. Даша прикрыла глаза, и её ресницы дрогнули. Их губы встретились — легко, нежно, как первый снег. Поцелуй длился всего секунду, но Юте показалось, что прошла вечность. — Это был второй, — прошептал он, отстраняясь. — Он был идеальным, — ответила Даша. Они стояли в саду, обнявшись, и луна светила им обоим. Ветер стих, звёзды сияли ярче. И Юта знал — этот вечер он запомнит навсегда.

Катя делает выбор.

Катя стояла в тени колонны и наблюдала за Дашей и Ютой. Они выглядели счастливыми. По-настоящему. Без фальши. Анонимное сообщение было удалено, но его яд остался. Катя чувствовала, как внутри бурлит злость — не на Дашу, а на себя. На то, что позволяла собой манипулировать. На то, что искала врагов, когда врагом была её собственная жизнь. — Волконская собирается выступать, — прошептал кто-то рядом. — Слышал, она споёт что-то про твоего отца. Катя обернулась. Рядом стоял Акио Танака, глава студсовета, с неизменной вежливой улыбкой. — Откуда ты знаешь? — спросила Катя. — У меня свои источники. — Акио пожал плечами. — Я просто хочу предупредить. Если она опозорит твою семью, последствия будут… неприятными. Катя посмотрела на него. Впервые она заметила, что его улыбка не касается глаз. Что в его взгляде нет ничего, кроме холодного расчёта. — А тебе-то что за дело? — спросила она. — Я забочусь о репутации академии. — Или о чём-то другом? Акио не ответил. Он просто улыбнулся и отошёл. Катя осталась одна. Она смотрела на Дашу и чувствовала, как внутри что-то ломается. А что, если всё это время она была пешкой? Что, если её использовали? Она вспомнила тот день в столовой, когда Юта защитил Дашу. Вспомнила его слова о её отце. Он не врал. Она знала. И всё равно продолжала делать гадости. — Хватит, — прошептала она. — Хватит. Катя развернулась и пошла к выходу. Она не знала, что скажет завтра, но знала одно: больше она не позволит собой управлять. Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и почувствовала, как с плеч сваливается тяжёлый груз. Впервые за долгое время она дышала свободно.

План проваливается.

Всё шло по плану. Даша и Юта танцевали. Катя стояла в тени, готовая действовать. Акио уже подготовил запись, которая должна была уничтожить Дашу. Оставалось только дождаться, когда она выйдет на сцену. Но что-то пошло не так. Катя не двигалась. Она просто стояла и смотрела. А потом, когда Акио уже собрался подойти к ней и подтолкнуть, она развернулась и ушла. — Что за… — прошипел Акио. Он попытался её догнать, но путь преградил Кендзи. Тот стоял, прислонившись к колонне, с лёгкой улыбкой, но в его глазах читалась сталь. — Танака-сан, — сказал Кендзи. — Вы выглядите обеспокоенным. Что-то случилось? — Всё в порядке. — Акио попытался обойти его, но Кендзи перекрыл путь. — Знаете, я тут подумал. — Кендзи задумчиво почесал подбородок. — Вы очень много времени уделяете нашей новенькой. И этому неуклюжему парню, который случайно оказался рядом с ней. Это нездоровый интерес для главы студсовета. — Я слежу за порядком. — Порядком? — Кендзи усмехнулся. — Или выполняете чьи-то поручения? Акио напрягся: — Что вы имеете в виду? — Ничего. Просто будьте осторожны. Иногда те, кого считают пешками, оказываются ферзями. — Кендзи отступил и отошёл, оставив Акио в бешенстве. План провалился. Катя ушла. Запись не понадобилась. Даша так и не вышла на сцену. Акио смотрел, как Юта и Даша танцуют, и чувствовал, как внутри закипает злость. Но он умел ждать. Масленица была уже скоро. И там он всё исправит. Он сжал кулаки, развернулся и ушёл в темноту, оставив за спиной смех и музыку.

Первое «я боюсь»

Юта не знал, что происходило за кулисами. Он видел только Дашу. Её улыбку. Её глаза. Её голос, когда она шептала: — Спасибо, что пригласил. — Спасибо, что согласилась. Они вышли в сад, где горели световые инсталляции. Было холодно, но Даша прижалась к Юте, и ему стало тепло. — Юта, — сказала она, — я хочу тебе кое-что сказать. — Что? — Я… — Она запнулась. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Отца, академии, того, что нас могут разлучить. Но когда ты рядом, мне кажется, что всё возможно. Юта взял её за руки: — Даша, я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, смогу ли я стать тем, кого твой отец назовёт достойным. Но я знаю одно: я никогда не перестану за тебя бороться. Даша улыбнулась сквозь слёзы: — Ты и правда странный. — Это комплимент? — Да. Она поцеловала его. Легко, нежно. И в этот момент луна, пробившаяся сквозь облака, осветила их обоих. А в тени, за кустами, Кендзи тихо улыбнулся и прошептал: «Наконец-то». Он развернулся и ушёл, оставив их наедине с луной.