Плетущая в ночи

1.

В тесной сторожке, пропахшей тиной и рыбьим жиром, витала тоска и безысходность, усиленные клубами пыли, затаившимися по углам, и паутинными гирляндами, щедро украсившими потолок. Под стать помещению был и хозяин — неопрятный, седой и всклокоченный, согбенный под грузом прожитых лет и невзгод.

Маричка, брезгливо морщась, пробиралась через залежи немыслимого тряпья, сваленного прямо на полу в беспорядочные кучи, под монотонное брюзжание старика. Она без конца нащупывала пояс с зашитым в нём письмом — своим единственным сокровищем.

— Что, красавица, не нравится? — вдруг с ехидцей спросил рыбак и по-свойски ткнул её под рёбра сухоньким кулачком. — А выбор у тебя невелик: либо у меня — в тесноте, да под крышей, либо на берегу — с аморфами да вихляками.

— Мало ли что мне не нравится, — прошипела уязвлённая гостья и поспешила занять указанное ей место на лавке у окна, затянутого мутным пузырём. — Выбирать не приходится. Жить-то хочется, а снаружи, всяк знает, ночью да без оружия оставаться — смерти в лицо смотреть.

— Ну сиди, сиди. За постой денег не беру, а вот за ужин и воду придётся тебе, красавица, порадовать старика, — он ехидно ухмыльнулся, уселся напротив и принялся буравить Маричку не по-стариковски ясными глазами.

— Какой же платы ты хочешь? — от изумления у неё брови полезли на лоб, а в голове заметались заполошные мысли.

— Ты не боись, — тонко захихикал хозяин. — Был бы я помоложе — затребовал бы чего запретного. Но стар я уже, так что и плата простая: расскажешь мне, красавица, откуда путь держишь и куда, да какая такая надоба выгнала тебя в такую пору из дому. Видишь — места у нас безлюдные, скучно мне, а за разговором и время бойчее бежит, и страху меньше.

Маричка, разувшись, подобрала ноги на лавку, аккуратно укутав их широкой юбкой, и плотнее запахнулась в платок, перевязав его на груди крест-накрест. Инстинкты кричали об опасности, но снаружи, в удлинявшихся тенях, таился страх куда худший — быть убитой, но не умершей, остаться навеки вихляком, с извечной жаждой крови и ужаса.

Не лучше были и аморфы — названные дочери Прегула, морского бога, повелителя бурь и гроз. Те, конечно, в живых тоже не оставляли, но хотя бы даровали окончательную смерть — по требованию.

— Так, а что рассказывать, — она развязала узелок и, достав оставшийся кусок сыра, принялась отщипывать небольшие кусочки, растягивая удовольствие и неторопливо насыщаясь. — Сама я с Лазоревой равнины, из семьи обычной, бедной. Родители на земле всю жизнь спину ломят, детей, кроме меня, ещё пятеро. Да вот беда — все девки, и ни в одной ни грамма магии. Вот и решила я податься в город: может, какую работу отыщу — родителям и сестричкам полегче будет, а может, и с прибылью вернусь. Вот и весь мой рассказ. А заработала ли я на глоток воды — тебе решать.

— Ну-ну, не обижайся, — проскрипел старик, поднося ей черпак. — Воды и рыбы сколько угодно — море кормит, река поит, только бери. Да только стар я уже, чтобы брать. Ты подумай — может, у меня останешься? Коли ты домовитая да справная, то хозяйство у меня, сама видишь, в запустении. Оно и понятно — без женских рук всё прахом пойдёт.

— Я подумаю, — Маричке не хотелось огорчать старика отказом, но при мысли, что остаток дней ей придётся провести в этом забытом богами, промозглом домишке на краю мира, на душе делалось слякотно и сыро. Да и не хотелось ей раскрывать первому встречному свою главную тайну, надёжно спрятанную в поясе — разглядел-таки в ней жрец искру магии, едва живую, по его словам, но яркую, как уголёк в ночи.

Меж тем на улице и в домишке совсем стемнело, и старик затеплил лучину, от чего света не прибавилось, в отличие от тревожности. Что-то не давало покоя, свербило и скребло по душе острыми коготками — некое несоответствие, как если смотришь на улицу сквозь залитое дождём окно: вроде всё такое же, а вот контуры размыты, размазаны. Так и сейчас — при неясном, дрожащем свете предметы слегка поплыли, потеряли чёткость очертаний.

Старик в своём углу довольно быстро затих, а потом принялся выводить носом рулады — негромкие, но раздражающие, от чего нервы, и так взвинченные до предела, казалось, завибрировали. Чтобы не раскричаться, Маричка принялась мечтать о том, как она, добравшись до столицы, постучится в магистрат и вручит им письмо, после чего вся её прежняя жизнь забудется. Ведь те, кто открывает в себе магию, уходят в академию и навсегда забывают о прошлом.

О том, какую именно искру открыл в ней жрец и что написано в письме, Маричка не ведала — не была обучена грамоте. Но то, что с самого детства она могла чувствовать грядущие события, давало надежду: дар у неё воистину редкий. Она — Плетущая, та, кто может видеть нити судьбы и, переплетая их, складывать в узор, меняя будущее разумных.

2.

Проснулась резко, внезапно, словно кто-то выдернул её из блаженного забытья, окатив щедрой пригоршней колодезной воды. На улице всё ещё было темно, а вот в домике, несмотря на то что лучина давно уже прогорела, мерцали странные зеленоватые искорки, похожие на те огоньки, которые заводят неопытных и неосторожных путников в самое сердце болотистой топи.

Приподнявшись на локте, Маричка заметила, что искорки сливаются в подобие ниток, которые тянулись в одну точку — а именно к лавке, на которой по-прежнему сладенько похрапывал старик, скручиваясь в подобие клубка над его раскрытым ртом. Нити жизни, а это были, несомненно, они, пронизывали буквально всё в этой обшарпанной, обветшалой лачуге, и непонятно было, кто кому поддерживал существование: так плотно оплели они друг друга — человек и вещи, служившие ему многие годы верой и правдой.

Думая о странностях судеб, Маричка было задремала, как вдруг её внимание привлёк странный звук — казалось, кто-то, выйдя из бани, не обуваясь, прошлёпал в горницу. Девушку, сморённую дремотой, посетила странная мысль: неужто кто-то из сестёр гуляет ночью? Но ведь это невозможно — за окном слышались привычные голодные завывания вихляков, сходящих с ума от жажды и невозможности её утолить. Жрецы научились отпугивать нечисть от жилищ — знак луны и солнца действовал наверняка, и первым, что делали разумные, отстроившись, — приглашали служителя культа, несмотря на сумму.

Но неуместные мысли улетучились мгновенно, как только пришло воспоминание, что она не дома и никто по горнице шлёпать ногами не может — старик спит, она на лавке, и больше в избе нет никого! Она, вытянувшись в струну, лежала, боясь пошевелиться, чувствуя, как лёгкое покрывало прижимает её каменной плитой, выжимая из груди остатки воздуха. Приглядываясь к дрожащим нитям, Маричка заметила, как странная, смазанная тень, запрыгнув на лавку к хозяину, ухватила один из концов нити и, перебравшись к потолку, принялась поглощать её, от чего весь узор натянулся и исказился.

Старик, перестав храпеть, захрипел и заёрзал на своём ложе, растирая слабой рукой чахлую грудь, а существо под потолком, покончив тем временем с отдельными нитями, принялось уже за основную, разматывая клубок жизни. Маричка поняла, кого видит — страчицу, домового духа, обычно незлобливого, но способного на пакости, если его не ублажать должным образом. Видимо, домовица, на что-то обидевшись, решила уморить хозяина, ведь срок его жизни, по всему выходило, ещё не подошёл.

Не в силах смотреть на агонию старика, Маричка слабеющими руками откинула ставшее неподъёмным одеяло и, подскочив к столу, ухватила рукой нить его жизни, не давая тянуть дальше.

Существо под потолком зашипело и дёрнуло, но девушка держала крепко, не давая тянуть — наоборот, под её напором клубок начал накручиваться вновь, выскальзывая из призрачного тела страчицы.

— Пусссссссссссссссссссссссстиииии, — прозвучал вдруг в голове полный бессильной злобы голос. — Он мой.

— Это мы ещё посмотрим, — так же мысленно ответила девушка. Не переставая тянуть на себя и пятясь, она подошла к постели старика. — Ему ещё не срок. Лучше уходи, пока солнце и луну на тебя не навела, — и сделала вид, что тянется к шее, на которой на шнурке висели божьи знаки.

Услышав эту угрозу, пятно мрака, заколебавшись, рассеялось, издав на прощание шипение и окутав Маричку зловонным облаком. А старик, блаженно всхлипнув, обмяк сонно и заплямкал губами, как младенец в люльке.

До утра берегла его сон девушка, опасаясь, что домовица явится вновь, но боги отвели. И когда в окошко упал первый, ещё робкий лучик света, она, переведя дух, прикрыла глаза — ровно затем, чтобы через мгновение открыть их, услышав довольный голос хозяина:

— Ну и чудной же сон мне приснился, красавица! Снится мне, что я — жбан дырявый, и вся вода, что во мне, уходит в землю через дырочку. И такая тоска меня взяла, словно вот-вот и отлетит душа-то. Да вот только прилетело облачко светлое и окутало меня, не дало воде вытечь, и так хорошо на душе стало — как заново на свет народился. Да ты спишь, что ли? — и он прикрикнул: — Вставай, лежебока, в дорогу пора, ежели хочешь засветло до столицы дотопать.

— Да встаю я, встаю, — недовольно пробурчала Маричка, садясь на лавке и сердито протирая глаза. — Хороший сон, добрый, только ты бы за своими домашними духами на всякий случай поприглядывал — такую грязь развёл. Неровён час, они тебя со свету сжить решат. Давай, может, я у тебя приберусь немного? — и, не слушая ответа, подскочила и вышла во двор — метлу найти и воды набрать.

Времени и в самом деле было в обрез, оттого дело своё она спорила быстро. Напоследок оглянувшись, увидела: старик стоял в дверях своей лачуги — ошарашенный и довольный, нежился в лучах ещё раннего, не жаркого солнышка. Уставшая и не выспавшаяся, она не заметила, как письмо, накрепко зашитое в поясе, становится тяжелее, словно наполняясь тайным знанием. А если б оглянулась ещё раз, то накрепко удивилась бы — ни лачуги, ни старика на месте своей нечаянной ночёвки она бы не увидела.

Свар — бог, и Лея — ночница, смотрели на неё, и в глазах светлого бога плескалась радость оттого, что Плетущая прошла испытание, не сошла с пути, не дала себя испугать, а значит — из неё выйдет толк.