Плод желаний

Поезд Москва–Калининград отходил ровно в полночь. Алиса, прижавшись лбом к прохладному стеклу, смотрела, как платформа, залитая желтым светом фонарей, медленно плывет назад. Провожающих не было. Мать ограничилась сухим «береги себя» в трубке. Отец промолчал, как всегда. Ощущение было будто отрываешь пластырь с зажившей, но нездоровой кожи — резко, больно, зато наконец-то.

На верхней полке храпел попутчик. Алиса достала из сумки гладкий, отполированный временем каштан — единственная вещь в багаже без практического смысла. Сувенир из прошлой жизни. Талисман. Оберег от чего-то, что так и не случилось. Она сжала его в ладони, ощущая твердую прохладу. Новая жизнь, — попыталась убедить себя. Слова отдавались пустотой в грудной клетке.

Максим улетел тремя днями раньше, чтобы обустроить квартиру. Его последний звонок был полон практичных указаний: «Документы в синей папке», «Ключ от почтового ящика под ковриком», «Не поднимай тяжелое». Заботливый, надежный Максим. Ее муж. Островок безопасности в мире, который когда-то жестоко ее обманул. Она должна была чувствовать облегчение, благодарность. А чувствовала лишь тягучее, назойливое чувство вины. Как будто она обокрала этого хорошего, сильного человека, украв у него право на настоящую любовь — ту самую, с пожирающим душу огнем, после которой остаются только пепел и пустота. Ту, что она уже изведала.

Стук колес сливался в монотонный рокот. Алиса закрыла глаза, и память, вопреки воле, выдала ей не лицо мужа, а другое. Высокие скулы, ямочки на щеках при улыбке и глаза цвета холодного балтийского неба. Глаза незнакомца из парка, с которым они говорили всего час, а будто прожили целый день. Эта встреча недельной давности не отпускала, как навязчивая мелодия. Он смотрел на нее так, будто видел не беременную жену коллеги, а запертую в стеклянной клетке птицу. И этот взгляд будил в ней что-то давно уснувшее, опасное и желанное.

«Гормоны, — сурово сказала она себе вслух, переворачиваясь на узком матрасе. — Просто гормоны и усталость от переезда».

Но каштан в ее руке вдруг стал тяжелым, как невысказанное желание.