Плоть Перед Тобой

За окном скользила диорама бесконечных вересковых полей, изредка перемежающихся куцыми посадками: берёзами, елями, осинами. Вдалеке можно было заметить блеск речки Викейки. Когда поезд начал тормозить, мутное окно задрожало в пазах, тормоза оглушительно заскрипели, а стук колёс стал менее ритмичным — всё говорило о том, что диафильм подходит к концу, обозначая начало настоящего кино.

Городок, куда держала путь Нинель Лавочкина, на железнодорожной карте именовался не иначе как Долина Очарования — с припиской «остановка техническая». Здесь путешественницу выпустили скорее из сострадания, зная, как тяжело будет добираться из соседнего Рыбпромгорска. «Ирония в том, что долина с таким красивым названием находится по соседству с громадной китобойней», — посетовала соседка Нинель по купе. «Ничего удивительного, — ответила наша героиня, — мы хотя бы не слышим китовых криков».

Девушка вышла на станции и замерла как вкопанная. Её лёгкие, привыкшие за двадцать дней к спёртому жаркому воздуху поезда, раскрылись, словно цветы по весне, тянущиеся навстречу долгожданному солнцу. Воздух в Долине стоял звонкий и чистый. По нему разливались многочисленные трели переговаривающихся в рощицах птиц.

За спиной Нинель стоял небольшой домик с покосившейся надписью «вокзал». Когда–то его украшали многочисленные мозаики с китами и маяком, но сейчас от них остались лишь отдельные тессеры, переливающиеся на солнце, как чешуя на мёртвой рыбе. Путница вздохнула: она совсем ничего не помнила ни об этом вокзале, ни о городке — но её ладони вспотели, сердце заколотилось, изгнав любой восторг перед красотой природы. К горлу подступала терпкая тошнота, которую не сразу удалось проглотить.

Оглядевшись, Нинель осознала, что совсем одна. Если бы не письмо матери с картой на обороте, она не поняла бы, куда надо идти, а так — с деланной уверенностью шагнула в неизвестность леса, изредка доставая телефон, чтобы свериться с компасом. Она шла десять, двадцать минут — и не увидела ни намёка на живую душу; ещё через полчаса девушка поняла, что компас вертится, как ему угодно, а телефон потерял связь с Сетью, а значит — и со всем миром.

— Здесь есть кто–нибудь? — крикнула деревьям Нинель. Лишь потом она вспомнила, что в лесу лучше сохранять тишину, потому что двуногие — не единственные хищники, обитающие в глуши.

Отметив в уме, что она вполне себе травоядная, девушка решила свериться с бумажной картой, уповая, что не потерялась. Стоило достать письмо, как глаза сами скользнули по строчкам, написанным теплом родной руки: «Доченька! Только что получили твою посылку. Радостно, что ты не болеешь. У вас распогодилось, а у нас — наоборот, сплошные метели. Мы через неделю собираемся в город — на забой. Приезжай, последи за хозяйством — заодно и отдохнёшь от шума Столицы. С любовью, мама».

Руки Нинель задрожали. Она вновь взглянула на письмо и не смогла разглядеть ни строчки — слёзы застилали ей глаза. Наскоро утерев влагу рукавом, она вновь взглянула на карту: судя по всему, ноги несут её в правильном направлении.

Сердце продолжало колотиться, а ум вопрошал: почему? что происходит? Ответом ему были сотни никак не связанных мыслей, разгоняющих тревогу о будущем и тоску о прошедшем. С тех пор, как Нинель перебралась в Столицу, она ни разу не возвращалась домой — до этого дня. Внутренний голос шептал, что увидеть родителей впервые за десять лет стало её долговым обязательством перед этими добрыми людьми. Слушала ли она его или делала вид, что слушает?

Солнце становилось всё ярче — Нинель поняла, что скоро выйдет из леса. Ей открылся вид на город, такой, каким она его забыла, а, может, никогда и не знала: мощёные брусчаткой узкие улицы, соединенные отштукатуренными домиками (бордовыми, жёлтыми, зелёными, белыми), их глаза–бойницы, кокетливо выглядывающие из–под черепичных крыш...

И поле, усеянное камнями, на которые бдительные могильщики водружают колокольчики. На этом гигантском пространстве, устланном грубо вытесанными памятниками, выделялась лишь одна живая душа — женщина в длинном, волочащемся по земле сером платье Служительницы, с цепями, обвивающими её шею. Серовато–русые волосы незнакомки ложились неровными волнами на объёмные кружева, делая её плечи ещё массивнее. Лицо девушки скрывала рваная чёлка — Нинель заметила лишь сжатые в плотную линию губы.

Отряхнув одежду от пыли, путница решила, что случайных людей в Долине не бывает, и решилась узнать дорогу:

— Добрый день! Не хочу вам мешать, поэтому буду краткой. Подскажите, пожалуйста, это город в Долине Очарования? Конечно, здесь не так много городов, чтобы запутаться, но всегда лучше быть уверенной на девяносто восемь процентов! Ой, я слишком много болтаю. Простите! — с ладоней нашей героини медленно стекала жирная капля. Бедняжка обтёрла её об одежду и достала письмо, чтобы подтвердить свои слова.

Незнакомка, похожая на призрака, со свойственной им медлительностью обернулась к Нениль. Лицо кладбищенской служительницы, в целом человеческое, вызывало неприятные чувства иностороннего присутствия: несмотря на нависшее веко, её глаза были по–настоящему огромными, а уши, покрытые множеством шрамов, напоминали перепонки земноводных. Хлопая густыми русыми ресницами, совершенно не обращая внимания на реакцию Нинель, девушка осипшим голосом сообщила:

— Краткость — не твоя сильная сторона, однако не извиняйся: мне не за что тебя прощать, — она ещё несколько секунд помолчала, смакуя на языке невысказанные слова. Едва Нинель хотела переспросить, в чём дело, смотрительница заговорила вновь. — Ты дочь Лавочкиных, знаю. Получается, мы с тобой соседки.

— Правда?.. Как вы догадались? — спрятав открытку в карман, новоприбывшая вздохнула с заметным облегчением. Вместе с клочком бумаги она спрятала запотевшие руки, надеясь, что новая знакомая не заметит ничего странного и первое впечатление пусть и испорчено, но не до конца.

— Не бери в голову. Мы, жители этого города, можем показаться тебе наивными или эксцентричными — но мы не сказочники и не экстрасенсы. Вполне обычные люди, — «призрак» протянула бледную тонкую руку, покрытую узорами из ожогов. Когда девушка открыла рот, из него вырвался большой клуб пара, словно на улице вдруг стало холодно; но нет, это она была холодной. Нинель пожала ледяную руку в ответ и почувствовала, как массивное кольцо впивается в её кожу. — Сейчас я Елизавета Мызгарь. Мы с тобой действительно были когда–то знакомы, теперь — нет, — Елизавета отпустила свою новую–старую знакомую и, подхватив полы платья, сделала книксен. — Проводить тебя до дома?

— Д–да, благодарю вас, — Нинель посмотрела на свою руку: на ней действительно остался след от кольца с изображением паука. Засмотревшись, девушка задумалась, что могли означать слова Елизаветы. — Простите, но я совсем вас не помню...

— Можешь обращаться ко мне «на ты». Я не кусаюсь, — Елизавета сказала это с таким нетерпением, словно уже знала, что хочет сказать Нинель. Она подняла с земли старый керосиновый фонарь и слегка наклонила голову, слегка прищурив глаза на солнце. — Ты хочешь спросить, что у меня с лицом?

— Нет, вовсе нет, с чего ты взяла? — спохватилась Лавочкина. — Ты ведь мне и так всё расскажешь, если захочешь. К чему торопить события?

— Какие мудрые слова, — Елизавета указала фонарём на высокие липы, загораживающие деревянные ворота. Не без труда отперев их, преодолевая отвращение перед скрипом заржавевших петель, девушки оказались в городе.

Дом Лавочкиных находился в самом конце улицы Тросовой, выходящей с одной стороны в лес, другой на насыпь от недостроенной железной дороги. Держа в памяти эти ориентиры, Нинель всё равно не разобралась бы, где они находятся — городок смотрел на неё безучастными зашторенными окнами, словно насмехаясь над незнанием, путая следы. Единственным, что вносило разнообразие в монотонный пейзаж, были шпили, возвышающиеся в центре городка — их Нинель вспомнила: украшение храма мортимарха Александра.

— Что–то не так? — спросила Елизавета, заглядывая своими глазищами в лицо Нинель. Та немного поёжилась и отвела взгляд. Её давняя знакомица не дала и слова вставить. — Идём скорее, не будем задерживаться. Тебе нужно отдохнуть с дороги.

— Ага, утро вечера мудренее и всё такое, — Нинель не стала спорить, а просто последовала след в след за местной жительницей. Несмотря на увещевания идти быстрее, она сама не торопилась, степенно шурша полами платья и шлёпая по камешкам босыми ногами. У Елизаветы были короткие шаги, из–за чего на пике шага её тело как будто на секунду воспаряло над землёй — как в танце; локоны подскакивали на плечах, разбиваясь о накрахмаленные кружева и снова собираясь в волны. Нинель засмотрелась на неё, как на героиню сказки, не в силах представить, что перед ней человек из плоти и крови — и всё же воспоминание о ледяном прикосновении заставляло мурашки пробежать по спине. Было в ней что–то необъяснимое.

— Елизавета, а вы... — Нинель всё же решилась задать вопрос, но столкнулась со странным, тяжёлым взглядом Елизаветы. Она спохватилась и решила попробовать заново, смягчив тон. — Ты давно здесь живёшь?

— С рождения, — ответила проводница.

— Понятно. Я вот тоже... — вздохнув, наша героиня решила спросить то, что уже полчаса лежало у неё на сердце. — Если тебе не до меня, то можешь не провожать. Всё хорошо. Я сама найду дорогу. Вряд ли всё сильно изменилось за десять лет.

— Десять лет? Не может быть. Неужели тебя так долго не было, — голос Елизаветы слегка дрогнул. — С чего ты взяла, что мне «не до тебя»? Потому что я не задаю тебе вопросы, на которые знаю ответы? — Мызгарь остановилась, развернувшись на пятках, и выставила вперёд фонарь. В его цветных стёклышках, давших множество трещин, отплясывали солнечные зайчики. — Тебя зовут Нинель Лавочкина, через месяц тебе двадцать три. Ты ужасно стесняешься фамилии и своего происхождения. Закончила Столичный институт культуры на преподавателя, но преподавать не пошла. Почему? Недавно тебя бросил мужчина, некто Антон Лонин, ради своей секретарши. Поэтому ты и решилась приехать сюда — проветрить голову. Какие ещё вопросы у меня к тебе, по–твоему, остались?

— Никаких, — Нинель поджала губы и обняла себя за плечи. — Зато у меня к тебе один вопрос: откуда ты знаешь? Общаешься с моими родителями? Но я им не говорила ни про Антона, ни про секретаршу!

— Откуда?.. — Елизавета опустила фонарь. Теперь блики плясали по мостовой, развеивая тёмные тени девушек. — Твои родители тут не при чём. Этот разговор уже состоялся. Просто ты успела забыть... Это было когда–то очень давно. Не бери в голову.

— Когда — давно? Антон ушёл от меня неделю назад! — возмутилась наша героиня.

— Говорю же: разговор уже произошёл, — Мызгарь кивнула вверх по улице, — а нам пора идти.

— Я никуда не пойду, пока ты не ответишь на мой вопрос, — руки Нинель повисли вдоль тела, как ветви, обломившиеся у поваленного дерева.

— Ты сама сказала, что я расскажу всё, когда придёт срок, — хмыкнув, провожающая медленно пошла вперёд, но вскоре остановилась, осознав, что её спутница осталась на месте. Тогда она обернулась к ней вполоборота, чтобы что–то сказать, но не смогла. С её губ слетел лишь тяжёлый вздох.

— Ладно, ты права, нечего посреди улицы собачиться, — признала новоприбывшая. — Так что пойдём, я тебя на чай приглашу, и ты мне расскажешь!..

Губы Елизаветы слегка дрогнули — она улыбнулась.

— Лиза... Я ведь могу тебя так называть? — дождавшись, пока Мызгарь кивнёт, Нинель продолжила. — Почему все дома в городе одинаковые? И заборы. Муниципалитет, что ли, так хорошо работает?

— Да, — кивнула служительница, — но это не столько заслуга мэра, сколько его жителей. Наш город во многих отношениях особенный: он чуткий, нежный и добрый. Его легко обидеть, повредить и разрушить. Поэтому мы стараемся его беречь.

— Говоришь, как будто он живой, — наша героиня поймала себя на мысли, что на неё смотрят: во всём были виноваты эти маленькие окна, прячущиеся под крышами, и плотные шторы, за которыми мог скрываться кто угодно.

— Он и есть живой, — Мызгарь опустила руку с фонарём, и теперь солнечные зайчики скакали по её тёмной юбке. — Мы в нём не совсем живые, а он — живой.

— Это ещё что значит?

— Ты веришь в кого–нибудь? В Матерь, в Отца? В мортимарха Александра? — Нинель медленно покачала головой, и Елизавета продолжила свой рассказ. — Я тоже не верю в них, как в сверхсущности. Думаю, они были людьми, но затем смогли заглянуть за кулисы, на Ту Сторону — и увидели немножко больше. В нашем городе, и ты скоро это поймёшь, каждый видит немножко больше, чем в других городах. Кого–то это сводит с ума — и они уезжают навсегда. Кто–то пристрастился к этому, как к наркотику — и готов целовать камни, из которых его возвели. Третьи... А кто третьи? Безмолвные наблюдатели, надеющиеся, что магия города — это пустые фантазии.

— Ты из каких? — попыталась поддержать беседу Нинель.

— Из скептиков.

Нинель понимала, что они с Лизой скоро будут в конце улицы Тросовой — по крайней мере ориентиры в виде насыпи и леса сохранились такими, какими девушка себе их представляла. Однако что–то изменилось: рядышком появился странный дом с большими коваными воротами и надписью «морг».

— Вот мой дом, — сообщила Мызгарь.

— Ты правда живёшь... в морге? Ужас какой! — её спутница слегка опешила, не сдерживая улыбки. — Честно, мне не сложно представить тебя делающей бутерброды за хирургическим столом. Но такое представлять не очень–то и хочется!

— Нинель, у нас нормальный город. У нас никто не умирает, — эти слова прозвучали так буднично, словно Елизавета часто их повторяла. Она ещё раз взглянула на необычный дом, закрученный, подобно раковине улитки, с двумя входами: большой чёрной дверью и кованой парадной лестницей, ведущей на второй этаж. — Я не живу в морге. Я живу в доме с надписью «морг».

— Не жутко тебе?..

— Нет, — Мызгарь остановилась у большой каменной колонны, что вела к свежепобеленному дому. Её рука ловко скользнула между прутьев решётки к почтовому ящику и, отворив створку, достала ключи с брелоком в виде кита. Нинель содрогнулась: это родительские ключи. Елизавета буднично открыла перед новоприбывшей калитку её собственного дома, а затем и входную дверь. — Я зайду завтра. Чувствуй себя, как дома.

— Это и есть мой дом, — напомнила Нинель.

— Тем более, — Елизавета вновь поклонилась, после чего пошла через сад, где была калитка, ведущая к «моргу».

Когда проводница скрылась из виду, наша героиня повторила за ней: «Тем более...» Её слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Да и кто мог их услышать? Насыпи из песка и глины? Зверушки из леса? Соседи из так называемого «морга»? Больше на улице Тросовой домов–то и не было, а те, что были, выглядели, как экспонаты музея, с поскрипывающими на ветру красными дощечками. Нинель вспомнила, что так помечали нежилые дома. Значит, она покинула кладбище лишь затем, чтобы пойти к другому.

Однако, стоило Нинель повернуть голову, как она заметила нечто странное: за решёткой стоял мужчина с гигантской головой кота. Её тело инстинктивно дёрнулось, а сердце вновь застучало в груди. Она ринулась в дом, захлопнув дверь, прислонилась к полотну спиной и съехала по нему вниз. Там, на улице, прозвучало протяжное басовитое «мя–я–яу». Выждав пару минут, Нинель выглянула в окошко. К своему удивлению, она никого не увидела, зато услышала слова Елизаветы, доносящиеся из окна, открытого на втором этаже «морга»:

— Приходи ко мне, когда встретишься с непонятным.

— К–конечно, — хозяйка дома попыталась улыбнуться, чувствуя, что одежда неприятно липнет к телу.

Нинель закрылась на все замки, включая щеколду, после чего окинула взглядом окружающее пространство. Она оказалась в небольшой прихожей. Если пойти налево, можно попасть в котельную, направо — в длинный коридор, опоясывающий целый дом. Девушка вспомнила, как ребёнком мчалась по нему сломя голову, утыкалась отцу в коленку, а тот трепал её по волосам. Но то было тогда, во дни её, кажется, беззаботного детства. Сейчас же коридор казался бесконечной кишкой, в которую едва проникал свет из окон, занавешенных плотным красным бархатом. Чем дольше девушка шла вперёд, тем больше понимала, что её дом — лабиринт. В комнаты, окружённые со всех сторон стенами, не проникал свет, от чего они утопали в серой темноте.

«Если город — живой, то и мой дом, получается, тоже, — подумала Нинель, — а если он живой, значит, должен быть на кого–то похож. На кого? На кита, наверное. У нас же любят изображать китов, — она вздохнула. — Во чреве кита, наверное, можно и бурю пережить. А можно по незнанию скатиться в кишечник и умереть с особой жестокостью».

Прежняя хозяйка дома добралась до общей гостиной — маленькой комнатки, которая, подобно Баугиниевой заслонке, разделяла коридор на две половины. Если в первой были склады и кухни, то дальше начинались спальни.

В гостиной, этом маленьком островке спокойствия, стояла мебель из серого дерева: кресла, стол, комод, тумбы... Повсюду лежали вытесанные из костей и камня статуэтки, изображающие китов и полуобнажённых девиц. Нинель взяла одну статуэтку, взвесила её в руке — и со всей силы швырнула в стену. Затем взяла кость и сломила её надвое об колено. На юбке образовалась небольшая затяжка, которая тут же побагровела. Острый кусочек того, что осталось от могущественного кита, вонзился ей в ногу. Нинель осторожно вытянула кусочек, повертев его в руках. Она чувствовала, что за ней наблюдали, и медленно повернула голову в сторону — там, за пределами маленькой и тесной гостиной, заставленной трофеями с китобойной охоты, её ждала только пустота.

— Я знаю, что в–вы здесь, — предупредила девушка, не контролируя дрогнувший голос. — Если вы воры, то ничего страшного. Просто оставьте меня в покое, пожалуйста. Уносите всё, только...

Раньше, чем Нинель договорила, из темноты вышла сгорбленная женщина со слегка перекошенным лицом. Её волосы неестественного бордового цвета были так коротко острижены, что в определённых обстоятельствах незнакомку можно было принять за мужчину. Ещё одной яркой чертой, дополнявшей образ предполагаемой воришки, была трость с вырезанным из кости набалдашником в форме кита, разинувшего пасть.

— Не беспокойтесь, я не вор, и, к вашему счастью, так сильно презираю воров, что если бы они ворвались в дом моих друзей, то немедленно приговорила бы их к пожизненному, — когда женщина улыбалась, можно было подумать, что она становилась гораздо моложе. — Вы, должно быть, Нинель. Камилла предупреждала, что вы приедете, но не уточнила, когда — вот я и не рассчитала время визита. Приношу свои искренние извинения. Меня зовут Йованка Ло, я — председательница правления города и близкая подруга вашей матери.

— Приятно познакомиться, хоть мама никогда о вас и не рассказывала, — Нинель впилась взглядом в трость, которую женщина с такой любовью сжимала в руке. Её собственные руки в то же время сжимали юбку, чтобы образовывающиеся складки скрывали рану. — Вам, наверное, тяжело ходить по нашим коридорам. Не знаю, чем думал папа, когда их проектировал...

— Не бойтесь, никаких неудобств мне это не приносит. Я ценю нестандартное мышление Михаила Павловича, — Йованка опёрлась на трость, да с такой силой, что та жалобно скрипнула, оставляя на паркете небольшую трещинку. Она приветственно протянула руку в знак расположения и ещё более обворожительно улыбнулась.

— В этом городе все здороваются за руку, да? — постаралась пошутить Нинель.

— Только с теми, кто нам нравится, — рука Йованки была обжигающе горячей.

— Это хорошо, а то я уж забеспокоилась, что останусь здесь совсем одна на ближайший месяц.

— Месяц? Столько времени у нас нет, — сказала Йованка вполне серьёзно, хоть краешки её губ всё ещё расплывались в улыбке. — У нас здесь, знаете ли, времени вообще нет. Оно перестало идти. Вы скоро сами в этом убедитесь.

— Как это — нет времени? — Нинель посмотрела на свою ладонь, которую только что сжимала незнакомка, словно безумие могло передаваться через прикосновение.

— Я имела в виду, что ваши родители вернуться куда раньше, чем через месяц, — Йованка не сменила ни тон, ни обличие, лишь подобрала к себе трость, которая продолжала беззвучно насиловать паркет. — Да и у меня, знаете ли, остались дела в зале собраний. Хорошего вам дня, Нинель, приятно было с вами познакомиться.

Йованка поспешила прочь из дома, и Нинель сопровождала её до самого порога. Прежде чем уйти, женщина обернулась к хозяйке и спросила:

— Кажется, я оставила свою книгу на чердаке. Не будете ли вы так любезны, не принесёте её?

— Может, вы просто заберёте её завтра? — Нинель вздохнула. — Не поймите меня неправильно, я просто хочу, наконец, отдохнуть.

— Разумеется, не буду вас задерживать, — Йованка легко согласилась; Нинель даже показалось, что её улыбка стала ещё шире.

Когда девушка закрыла дверь и перестала чувствовать на себе постоянные взгляды, первое, что она сделала — начала открывать окна, впуская в мрачный дом как можно больше солнечного света. Конечно, на первый этаж легко могли залезть незнакомцы — но, учитывая, что по пути на Тросовой не было ни одной души, Нинель это уже перестало волновать.

«Ну наконец–то, — решила наша героиня, проталкивая чемодан ногой по коридору прямиком в свою детскую спальню. — Не хватает только ароматной ванны, и вот она, моя старая новая жизнь!»

Сложно было сказать, как изменилась детская за годы отсутствия хозяйки: та помнила лишь безучастные серые стены, на которых висела покосившаяся картина, изображающая кита на забойных крюках. Детская колыбель, выкрашенная в стерильный белый цвет, давший трещины под слоем лака, соседствовала с большой кроватью, превращённой в склад мягких игрушек. Это были все вещи, что оставила Нинель своим родителям. Одну из этих игрушек, гигантского пса, она сразу схватила на руки, закружив в танце, и спрятав лицо на его пыльной редкой шерсти.

— Как же я скучала по тебе, Герберт! — девушка посмотрела в пластиковые глаза, что смотрели из–под нависшего века со скучающим пониманием, и прислонилась разгорячённым лбом к мягкому лбу. — Почему–то я вспомнила твоё имя! Как здорово!..

Оставив плюшевого друга в покое, Нинель пошла в ванную комнату. Там ничего не изменилось. Родители не стали менять зеркало с тонкой трещинкой сбоку, протянувшейся через всё полотно. Сегодня в нём искажалось лицо Нинель, напоминая теперь черты совсем другого человека. Но кого?..

В коридоре что–то шлёпнуло, а может даже шлёпнулось. «Не многовато ли непрошенных гостей сегодня?!» — подпрыгнув на месте, хозяйка схватила первое, что попалось под руку — лак для волос, — и приготовилась встретить предполагаемого вора во всеоружии. Прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, она вышла в коридор, но увидела перед собой лишь книгу в мягкой кожаной обложке красного цвета. Повертев томик в руках, она увидела несколько цветных закладок.

Всем известно, что лучшая часть книги — это конец, поэтому Нинель открыла её, чтобы взглянуть, чем же кончилось дело безымянной истории. Посередине пустого листа было написано: «Теперь я счастлива». Довольно опрометчивые слова, как показалось читательнице. Девушка продолжала листать, но не смогла найти ни одной заполненной страницы — кроме вступления. Текст расплывался перед её глазами, буквы прыгали строка на строку. «Проклятая усталость!» — решила Нинель, подняв голову; она быстро сообразила, что книга упала с чердака. На всякий случай она проверила его на предмет очередных странных «друзей мамы», но никого не обнаружила.

Вечером, совершив необходимые процедуры и распаковав вещи, Нинель решила вернуться к загадочной книге и, к собственному удивлению, обнаружила в начале небольшой текст: «Сегодня я прогуливался вокруг города и встретил Лизу. Она старалась не показывать этого, но явно была чем–то подавлена, и вела себя странно, говоря, что «всё это какая–то ошибка» и «уже было», просила меня вспомнить. Только вот кого? Или что? Почему она требует от меня невозможного?! Вернувшись домой, я застал панну Йованку за её любимым делом: старая бестия шарилась в маминой чердачной «оранжерее». Завтра надо запереть дверь на все замки и узнать, как она попадает внутрь. Некогда: завтра надо поговорить с Б. Он ждёт меня».

Нинель несколько раз закрывала и открывала книгу. Каждый раз её взгляд цеплялся за эти строки — словно они были написаны ей самой. Однако почерк не совпадал. И рассказчик, вроде как, был мужчиной — хотя окончания многих слов были замылены, поэтому сложно сказать наверняка. Девушка несколько раз пролистала томик от начала до конца, потом следовала за ориентиром из закладок — но картинка не складывалась.

Да и что ещё за «Б»?..

Едва Нинель решилась вчитаться в строки ещё раз, как на улице завыла сирена. Она становилась всё громче, словно кто–то возил сигналку по городу. Вой нарастал, к нему присоединялись человеческие крики. Девушка вскочила на ноги, чтобы открыть окно и посмотреть, что случилось, как вдруг затылок пронзила боль.

Ей казалось, что её дом наполнен тьмой. Но настоящая тьма пряталась внутри её черепа.